Птица в клетке

До рассвета оставалось не больше часа. В холодном — ещё ночном — воздухе, что проникал через распахнутое окно кухни, чувствовалась свежая и влажная осенняя прохлада. И если бы не сигаретный дым, который пускал Ларс Уншталь, сидя за столом и выкуривая одну сигарету за другой, сложившаяся обстановка могла бы казаться Маттиасу уютной. По-своему. Впрочем, густая пелена, так похожая на сигаретный дым, заполняла, казалось, и голову Маттиаса. Хотелось спать. Но ничего, кроме сожалений о несбыточности, это желание не вызывало. Сон в эту ночь, что уже перетекала в утро, ему не светил. — Откуда звонил сегодня? — поинтересовался Ларс, откинувшись на спинку стула и едва нахмурившись. Маттиас устало ухмыльнулся, сидя напротив и отмечая, что Уншталь создавал впечатление дознавателя, даже когда просто приходил в гости. Даже когда одет был в не форменную, а простую синюю рубашку. — От Филиппа Гайзе. — Которого хотел завербовать? — Завербовал. — Кажется… Физрук? — Да. Предлагаешь оставить это в качестве оперативного позывного? Уншталь едва усмехнулся, и на мгновение его тугие губы растянулись, обнажив зубы: — Слишком очевидно. — Кофе? — предложил Маттиас, бросив взгляд на убогие настенные часы с птичками на циферблате — явно выбор Гретты. Тёмно-синие птицы мало того, что не вписывались в обыденный, безликий интерьер служебной квартиры, но и мешали разглядеть точное положение стрелок. — Сваришь свежий? — Уншталь устало вздохнул и позволил Маттиасу эту усталость заметить. Проведя крупной, тяжелой ладонью по лицу, будто пытаясь взбодриться, Ларс на мгновение о чём-то задумался. — День будет так себе. — Ты приехал на обмен? — буднично, будто отстраненно интересовался Маттиас, тут же поднявшись к кухонной тумбе. — Хочешь на него напроситься? — хрипло, но со звенящей издёвкой в голосе поинтересовался Ларс. — Было бы чудесно, — в рамках дозволенного — или уже не очень — манерничал Штофф, заливая воду в турку, прежде чем поставить её на плиту. — Чтобы ты и там что-нибудь вытворил? Тебя всегда так сильно тянет к женщинам, с которыми удалось пару раз переспать? — Я виделся с Ирмой один раз. — И не успел затащить в койку? Хочешь наверстать? Маттиас сжал зубы, чуть громче постукивая ложкой по металлическим стенкам турки. Такие фразы по отношению к Ирме сейчас казались особенно неуместными: каждый из разведчиков рисковал собственной жизнью и мог лишиться если не жизни, то свободы почти в любую минуту, но Ирма в последние дни рисковала ещё больше. И сама на своё спасение повлиять уже никак не могла. — Я не сразу осознал, что она из наших, настолько тонко она действовала. Понял только, когда мы остались наедине в лесу. Она… — То есть меня должно как-то порадовать то, что вы оба обосрались? — перебил Уншталь. — Она — потому не смогла сразу чётко дать понять, кто такая, а ты — потому что доверился чёрт знает кому и ушел с ним один в лес? — Ты не работал за границей, — напомнил Маттиас и вдруг осекся, понимая, что тогда, в баварском лесу один на один с незнакомой девушкой он рисковал жизнью намного меньше, чем сейчас, когда дерзнул напомнить товарищу подполковнику подобное. — Если бы это зависело от меня, то такие, как Ирма, и такие, как ты, тоже никогда бы не выезжали даже за пределы Магдебурга. Пахали бы там поля, растили пшеницу. Толку было бы больше, а нежелательных последствий вашей работы — меньше. Ларс взял новую сигарету: — Хочешь, как и Ханну, сопроводить Ирму ко мне домой? Маттиас нахмурился. Благо, Ларс видел только его спину. Под «домом» подполковник подразумевал, разумеется, Хоэншёнхаузен. Но спорить глупо — Ирму, как агента, что был пойман на «чужбине», а затем прошел тюремное заключение и, вероятно, пытки, — на родине в обязательном порядке ждал допрос. — И, конечно, захочешь узнать расположение её камеры, — не унимался Ларс, даже не получая на свои реплики ответов. — Чтобы таскаться не только к бывшей любовнице, но и к Ирме, надеясь остаться незамеченными, вместо того чтобы трахаться с хорошенькой учительницей рисования под боком в интернате… Маттиас оторвался от закипавшего кофе и встретился взглядом с Ларсом, но тот лишь неприятно ухмыльнулся и пояснил: — У генерала, может, и не хватит глаз за всеми уследить, но Хоэншёнхаузен — моя территория, майор. Глупо было об этом забывать. — Хочешь меня сдать? — хладнокровно уточнил Маттиас, понимая, что Ларсу известно о каждом его свидании с Ханной. И, конечно, известно о том, что все они проходили без ведома генерала. — Нет. По крайней мере — не сейчас. Маттиасу хотелось победно улыбнуться, но пришлось сдержаться: — Тебе от меня что-то нужно? — То, что она сказала тебе, но не мне. Маттиас сокрушенно закивал и выключил конфорку ровно в тот момент, когда кофейная пена начала быстро подниматься, рискуя залить идеально чистую, разумеется, уже не благодаря Гретте, поверхность плиты. Со слов подполковника Уншталя, у Маттиаса была очень насыщенная интимная жизнь — Ларс вменял ему и Ханну, и Ирму, и Анели. Но Штофф понимал, что после возвращения из ФРГ он «трахается» только с самим подполковником. — Она говорила на иврите, — Маттиас понял, что нужно выдать хоть что-то правдивое, чтобы не вызвать подозрений. — Иврит? — Ларс дернул бровью и покачал головой, усмехнувшись. — Бедняжке сломали психику. — Я бы посмотрел на тебя — если бы ты был заслан в другую страну, чтобы трахаться, пить серьезные препараты и пытаться при этом набрать как можно больше ценной информации. — Ты смог перевести? — Уншталь не терпел нравоучений и попыток надавить на жалость. А Маттиас на мгновение осекся: в голове промелькнула фрау Фогель с её категоричными размышлениями об уничижительной роли женщин в шпионаже. — Частично. Пока не всё. Нужно ещё немного времени, — Штофф поставил перед Уншталем чашку крепкого кофе. — Половина — молитвы, в том числе поминальные, а другая половина — сравнения армии ГДР с армией нацистской Германии. Кто-то хорошо её обработал. Да, препараты и образ жизни сыграли роль, но… Ханна была опытным агентом. Странно, что она на это повелась, — Маттиас перевел взгляд на окно и вздохнул, путаясь в собственных мыслях из-за недостатка сна, и попытался пресечь следующие вопросы Ларса своими монотонными и вязкими размышлениями. — Такое случается как раз с опытными агентами. Стаж и самомнение наделяют их мнимой безнаказанностью и лишают осторожности… И они, сами того не осознавая, подвергаются перевербовке, — спокойно рассуждал Ларс. — Ладно, Штофф, — вздохнул он чуть позднее, после глотка кофе, — если передашь мне полный перевод бредятины Ханны вместе с аудиозаписью, то можешь поехать на обмен следом за мной на своей машине. *** Маттиас редко предавался рефлексии и пустым размышлениям. Почти всегда деятельность его мозга была направлена на поиск разгадок, несостыковок, улик и, в конце концов, на поддержание собственного образа. Но по дороге к Глиникскому мосту он непривычно нервно сжимал руль, чувствуя, что годы работы в разведке не помогали унять собственные эмоции именно сейчас. Маттиас не знал другой жизни. Это у других, завербованных в зрелые годы, были теплые воспоминания о том, что было до. Это другие могли этими воспоминаниями спасаться. Маттиас же с детства жил среди разведчиков. Маттиас рос в парадигме, в которой у разведчика нет души. Его душа — жертва режиму ради спасения тысяч людей, которым посчастливилось душу сберечь. Это он не жил своей жизнью, чтобы другие — жили. Маттиас вдруг нахмурился, списав минутную эмоциональную немощь на недосып и непростое раннее утро, в которое ему приходилось петлять по ещё спящим улицам Потсдама, продираясь сквозь неприятный осенний туман следом за машиной подполковника Уншталя. Штофф подъехал последним к мосту, посередине которого проходила граница между Западной и Восточной Германиями. Припарковав машину рядом с другими автомобилями коллег, он вспомнил, что в западных средствах массовой информации этот мост давно прозвали «шпионским» — несколько раз здесь обменивались задержанными советские и американские спецслужбы, и ухмыльнулся, понимая, что любой корреспондент был бы счастлив написать о том, что происходило у моста сейчас, а особенно — о том, какая здесь была концентрация шпионов с обеих сторон. Впрочем, написать бы, конечно, дали. Опубликовать — вряд ли. Маттиас потянулся к бардачку и вытащил оттуда пистолет. Заправив его в наплечную кобуру, спрятанную под черной курткой, он вышел в густой туман и беззвучно закрыл дверцу автомобиля. Своды моста из позеленевшего металла просматривались не полностью, а дорожное полотно — то, что начиналось на восточногерманской стороне — тонуло в тумане примерно там, где начинался западный сектор. Двое сотрудников Штази с обеих сторон сопровождали в ту сторону четырех западных шпионов, которые не самым бодрым шагом направлялись к мосту. — Слишком много теряем, — едва уловимо, ровно так, чтобы услышал только Маттиас, прошипел Уншталь, поравнявшись с ним, но не сводя глаз с людей, что ещё пару часов назад были постояльцами его Хоэншёнхаузена. — Ради девки, которая где-то прокололась. Маттиас не стал отвечать, внимательно всматриваясь в удаляющиеся силуэты. Пара напряженных минут, проверка документов, разговор сопровождающих агентов с обеих сторон… И шесть фигур на мосту сменились на три. Теперь те же агенты Штази возвращались обратно. С Ирмой Кноппсен. — Ещё и ноги перебили, — проворчал Ларс, даже издали заметив, что Ирма хромала. — Наверняка растрепала им под пытками всё, что знала, — с отвращением процедил он и оставил Маттиаса, направившись навстречу агентам. Штофф, стоя дальше всех, с облегчением выдохнул. Впереди Ирму ждал допрос — и, скорее всего, даже не один. Позади, судя по хромоте, тоже были непростые допросы. Но Ирма вернулась домой. Сейчас этого было достаточно если не для радости, то хотя бы для минутного облегчения. Но эта минута закончилась раньше, чем Маттиас успел осознать, и уже в следующую секунду он последовал за Ларсом. — Собираешься обменяться парой фраз? — разозлился Уншталь и обернулся, не услышав, а почувствовав шаги за спиной. — С твоего позволения. — Ты окончательно оборзел, — констатировал подполковник, продолжив путь. До Ирмы и агентов оставалась пара метров. — Единственный наш контакт в Баварии был доверительным, очень эмоциональным, — вкрадчиво и быстро принялся пояснять Штофф, не отставая. — Допрос необходим, но сначала можно попробовать действовать мягко. Сейчас ей нужна поддержка. Поддержка своих. — Твоя ночная встреча с Ханной на Западе тоже была актом поддержки? — В доверительной обстановке я убедился, что Ханна игнорировала указания штаба, планировала остаться в ФРГ и незаконно вывезти туда несовершеннолетнюю сестру… Ларс не отвечал. Маттиас, прервавшись на мгновение, зацепился взглядом за Ирму, что стояла у моста, укутавшись в безразмерный серый плащ. — Я сдал Ханну сразу же на границе. Личные симпатии, которые мы друг к другу испытывали ранее, не стали для этого помехой, — договорил Штофф. — Даже не знаю — радоваться твоему профессионализму или ужасаться твоим человеческим качествам. Маттиас уже почти принял поражение, но, остановившись в паре шагов от Ирмы, Уншталь вдруг требовательно на него посмотрел. — Можешь делать с ней что угодно, но завтра, ровно в полдень, она должна быть у меня. И ещё — если я узнаю, что её нахождение в Потсдаме хоть как-то повлияло на твоё расследование в интернате, то немедленно доложу о всех твоих приключениях генералу. И до конца жизни ты будешь не вести разведывательную деятельность, а сопровождать и развозить актрис, певиц или, в лучшем случае, партийных лидеров. Маттиас кивнул и, ощутив на себе взгляд, повернул голову в сторону Ирмы. Она, узнав коллегу, которого «сменила» в Баварии, обрела в нём опору в момент, когда даже родина не ощущалась безопасной. Песчано-карие глаза, обрамленные синяками, смотрели в упор, не стесняясь присутствия других людей. Маттиас понимал, что в другой ситуации Ирма не стала бы так себя вести и выдавать их знакомство. Но сейчас Ирма собой владела плохо. И очень нуждалась в человеке, с которым ей довелось разделить одно странное объятие в баварском лесу, даже несмотря на то, что тогда она не знала его имени. Знала лишь одно из. — С документами всё в порядке? — Ларс обратился к коллегам, что стояли с обеих сторон от Ирмы. — Не хватает только медицинского освидетельствования, но мы не стали его добиваться. На это ушло бы около недели. И, скорее всего, оно было бы сфальсифицировано. Лучше сделать здесь. — Можете быть свободны. Процедура обмена завершена. Дальнейшую транспортировку младшего лейтенанта Кноппсен произведет майор Штофф, — Ларс кивнул и нехотя, с пренебрежением, наконец обратился к Ирме, смотря будто сквозь неё. — Добро пожаловать домой. — Сп-пасибо, — хрипло выдохнула она бледными губами, с трудом оторвав взгляд от Маттиаса. И едва заметно поежилась, встретившись с непроницаемым, неживым лицом подполковника. — Ты меня понял, — грубо обозначил Уншталь, обернувшись к Маттиасу и передав ему документы Ирмы. — Сначала — врач. Нужно зафиксировать, пока всё свежее. Созвонись с местным штабом, уточни, кто сможет принять сегодня. А дальше — на твоё усмотрение. — Есть, товарищ подполковник. Офицеры, сопровождавшие Ирму на мосту, вернулись на пограничный пост, а коллеги, приехавшие с Ларсом на процедуру обмена, вместе с ним покидали территорию. Маттиас вздохнул с облегчением, отвечая на глубокий и одновременно пустой, слегка безумный взгляд Ирмы. — Майор Штофф… — тихо произнесла она, скрестив руки под грудью, чтобы согреться, и приподняла плечи, поежившись. Казалось, что безразмерный серый плащ не грел её совершенно. Впрочем, если промерз изнутри — ничто снаружи уже не согреет. — Маттиас, — мягко поправил он. — Ирма, — почти беззвучно представилась она и повернула голову вбок, рассчитывая спрятать внешние несовершенства с помощью нужного ракурса и густой пелены предрассветного тумана. Штофф ощутил порыв глупо улыбнуться их очередному знакомству, но сдержался и сделал последний шаг, что отделял их друг от друга. Не спрашивая разрешения, он коснулся пальцами её подбородка, желая мягко развернуть лицом к себе. Ирма затаила дыхание, но повиновалась. То ли потому, что уже привыкла это делать, то ли потому, что это прикосновение отдавало непривычной и забытой бережной нежностью. Ирма узнала Маттиаса сразу — по голосу и взгляду. Но не сразу поверила, что это действительно он, именно здесь и сейчас. Ведь вероятность встретиться с ним в Потсдаме, на мосту, на процедуре обмена, была нулевой. Ирма очень хотела довериться именно ему, вспоминая неловкое знакомство в Баварии, продиктованное приказом штаба, и их объятие, продиктованное простым человеческим отчаянием. Но Ирма понимала — тогда это по большей части был Бастиан, инструктор по стрельбе. Чем, где и как жил майор, Штофф она не знала. Можно ли ему доверять — не знала тоже. Но в этот момент — между пережитым в западногерманской тюрьме и допросом в восточногерманской — ей было уже нечего терять. Маттиас коснулся её темно-каштановых волос — некогда мягкие, сладко пахнувшие лавандой, сейчас были жесткими, спутанными и местами слипшимися. Он неумело заправил прядь за ухо и увидел шрам, который Ирма пыталась скрыть, тянувшийся от переносицы через всю щеку по диагонали вниз к скуле, а вместе с ним мелкие, уже почти зажившие раны на губах, подбородке и желтовато-зеленый синяк с ещё заметным отеком под бровью… Ирма прикрыла глаза, чувствуя, как к ним подступают горячие слёзы обиды. Когда-то, будто уже в другой жизни, Маттиас видел её в образе утонченной, ухоженной балерины. А теперь видел сломанной, изуродованной и, что хуже всего, использованной и больше никому не нужной куклой. — Я хочу обнять тебя, — тихо признался Маттиас. Ирма открыла глаза, не чувствуя, как слёзы сорвались с ресниц и потянулись вниз по впалым щекам. — Но не могу сделать этого здесь, — закончил Штофф, вспоминая, как в прошлый раз Ирма, в образе Паулины, смотрела на него тоже через слёзы. Но те были ненастоящими. — И хорошо. Сейчас от меня плохо пахнет, — пробормотала она, вдруг понимая, что испытывала смущение и стыд. То, что, казалось, после плена испытывать уже не можешь. Потому что заточение, пытки, голод и невозможность удовлетворять естественные нужды быстро выжигали все другие, более высокие чувства. — Не хуже, чем от меня на полевых учениях, — попытался пошутить Маттиас. — Поедем, нужно показать тебя врачу, а потом сможешь немного отдохнуть. — На допросе? — Я не буду тебя допрашивать. Сегодня — никто не будет. — А потом? Когда? — Ирма, пойдем, пожалуйста. Мы слишком задерживаемся здесь. Что с ногой? Ты сможешь дойти до машины? — Мне попытались её сломать. Наверное у них это получилось, я не знаю. Голеностоп распух, наступать не могу. Маттиас бросил взгляд на её ноги, обутые в офицерские чёрные сапоги, что были, судя по всему, ещё и не по размеру. — Ты ведь не разгуливала в таком виде по Мюнхену? Ирма криво ухмыльнулась: — Нет, меня взяли дома, в квартире. Я была в пижаме, а это, — она выразительно посмотрела вниз, — попытка одеть меня по погоде из того, что осталось от других. — Возьми меня под руку, — Маттиас подошел ближе. — Поговорим об остальном по дороге. Ирма обхватила его руку и попыталась идти быстро, но получалось не очень — наступать на больную ногу было невыносимо, а здоровая начинала ныть от неравномерной нагрузки. — Не торопись, всё хорошо. Кноппсен не отвечала. Она едва передвигала ногами, смотря на пожелтевшую сухую траву, и впивалась ладонью в предплечье Маттиаса, ощущая пальцами холодную поверхность его куртки. Ирма знала, что она не успела стать «ценным» агентом. Попав в руки западных шпионов, на спасение она не рассчитывала. Знала, что спасти её может только чья-то протекция. Но и больших связей среди Штази у нее не было. Поэтому Ирма готовилась к гибели каждый день, проведенный в западногерманской тюрьме. И сейчас с ужасом понимала: возвращаться к жизни, вновь общаться с людьми, смотреть им в глаза и передвигаться при этом на своих недобитых двоих, может быть даже сложнее, чем умирать. К смерти она уже была готова. А к жизни, как оказалось, не очень. Маттиас открыл Ирме дверцу «Трабанта», но Кноппсен, прислонившись к автомобилю, не спешила садиться и заглянула в непривычно темные, но куда более выразительные, чем искусственные голубые, глаза Маттиаса: — Ты вытащил меня? — Нет. Ирма едва нахмурилась, не понимая, кто мог способствовать её освобождению. — Но я предложил обменять на тебя весь Хоэншёнхаузен, — Штофф улыбнулся, надеясь увидеть улыбку и на лице Ирмы. И он её увидел. Усталую, едва заметную. — Ты меня совсем не знал… — Мы с тобой с самого начала знакомства рисковали всем. И у нас был выбор либо довериться, либо провалиться. В лучшем случае. Ирма покачала головой, понимая, что разделять последствия своих ошибок именно с Маттиасом ей хотелось бы меньше всего. Маттиас такого не заслуживал. А теперь рисковал собственной репутацией и погонами майора. Даже небольшого отрывка разговора подполковника с Маттиасом ей хватило, чтобы понять — руководство недовольно ни самим фактом возвращения Ирмы, ни её общением с майором. Она попыталась сесть в машину самостоятельно, но Маттиас всё же помог, аккуратно придержав под локоть. — Брось, Ирма, — улыбнулся он, сев за руль. — У тебя на лице написано «я верна идеалам Республики до самой смерти». Ирма моргнула, приложила ладони к лицу и едва его ощупала, заставляя Маттиаса допустить мысль о том, что у неё что-то болит. Но в следующую секунду она быстрым движением развернула к себе зеркало заднего вида. — Тогда мне необходимо как можно быстрее умыться! Маттиас засмеялся и завел автомобиль. Он хотел сделать всё, чтобы Ирма почувствовала себя живой и нужной. А получалось почему-то наоборот. Это Ирма заставляла его испытывать слишком много чувств. Целый спектр от бессильной злобы и отчаяния до уважения и нежности. Несколько долгих минут они ехали в тишине. Штофф периодически бросал на Ирму взгляд, пытаясь оценить её моральное состояние, хотя и так понимал — Ирма подавлена, запугана, очень напряжена. И даже короткая физическая близость с ним, оправданная травмой ноги, доставляла ей дискомфорт. Маттиас чувствовал это кожей — Ирма сжималась и будто становилась меньше ростом. Не потому, что ей был неприятен конкретно Маттиас, а потому, что любая физическая близость с любым из дознавателей в ФРГ заканчивалась ещё пару дней назад новой, ещё более яркой порцией боли. — Куда мы едем, товарищ майор? — тихо уточнила Ирма, смотря в окно, за которым начинал рассеиваться туман. — Маттиас, — снова поправил он. — Ты значительно старше по званию, так нельзя… — Да, но сейчас мы не в тех условиях, когда нужно следовать уставу. Будешь обращаться ко мне как к майору, когда я в форме. Или если где-то рядом трется подполковник Уншталь. — Я вообще не понимаю, в каких мы условиях, — шепотом сокрушенно призналась Ирма, боясь посмотреть на Маттиаса. — Порой мне кажется, что на «обычной» войне проще, чем в нашей. Там легче понять, где свои, где — чужие. У нас невозможно понять. — Там не проще точно. Но и у нас действительно сложно. А сейчас постарайся отдохнуть, пожалуйста, и разгрузить голову. Мы едем ко мне домой. Ты сможешь принять душ, привести себя в порядок. А я пока позвоню в штаб и узнаю, во сколько тебя сможет осмотреть врач, — Маттиас старался говорить с ней как с ребенком — мягко и медленно, проговаривая слова так, чтобы они точно были услышаны. Штофф понимал — физическое присутствие Ирмы не значило почти ничего, и она ещё очень долго будет здесь не до конца. — Ты живешь в Потсдаме? — Да. — Просто живешь или… — Или. Маттиас ответил так выразительно, что Ирма на мгновение перевела на него взгляд. И даже выпрямилась, понимая, что значит этот ответ. — Поэтому нам придется быть особенно аккуратными. Не исключаю ситуации, в которых тебе придется реагировать быстро и подыгрывать мне. Справишься? — Маттиас мягко притормозил на светофоре и встретился взглядом с Ирмой. — Постараюсь. Спасибо, что предупредил. Кажется, тебе не стоило этого делать, — бесцветно протараторила она, вновь отвернувшись к окну. Так было проще продолжать разговор. — Я бы рассказал тебе больше. Я надеюсь, что смогу сделать это позднее. — Нет. Это я как раз понимаю. И ничего рассказывать не прошу. Тебе не стоило вытаскивать меня с Запада. — Ирма, я не мо… — Ты живешь один? Маттиас тяжело вздохнул. Разговор с Ирмой напоминал сеанс по неисправному каналу связи: сигнал проходил не всегда. — Один. — Хорошо, — Ирма вздохнула с облегчением и прислонилась виском к холодному окну. — А еда у тебя есть? — хрипло уточнила, когда позади осталась небольшая, но ещё закрытая из-за раннего утра пекарня. Штофф улыбнулся, посмотрев на Ирму, но, заметив на её обнажившихся тонких запястьях следы от наручников, улыбаться перестал. — Конечно. И сюда вернемся днём, после врача, чтобы купить то, что ты захочешь. Ирма вяло кивнула, не сводя едва живого взгляда с улочек Потсдама, а Маттиас поглядывал на неё при каждой возможности — высокая, в несуразном плаще, с запутанными волосами, сидящая в кривой позе. С синяками, шрамом и, похоже, сломанной ногой. Маттиас видел её и вспоминал своё возвращение с Запада. Даже приезд из роскошного альпийского комплекса казался возвращением словно из космоса — только смена давления ощущалась не телом, а сознанием. Ирма же вернулась из более сложных условий. Ирме требовалось очень много времени. — Это — центр города? — Нет. — Можем поехать через центр? — Можем, — кивнул Маттиас после секундного размышления. Такой маршрут был не самым быстрым, но если это хоть немного порадует Ирму, значит, это нужно сделать. — Любишь Потсдам? — Не знаю, — прошептала она, глядя за окно, всё так же прислоняясь виском к холодному стеклу. — Прожила в этом городе несколько лет и совсем не знаю, как он выглядит. — Ты действительно жила в Потсдаме? — Ты не знал? — Допуск к твоему личному делу мне не дали. Сначала было не положено, потому что мы виделись на Западе, затем — потому что ты попала в тюрьму. Но я читал справку о Паулине Берген. Ирма болезненно ухмыльнулась. Честность Маттиаса подкупала — он открыто признавал, что пытался разузнать о ней всё, что было можно найти в архивах Штази. А в справке о Паулине Берген упоминался Потсдам. Как город, в котором она жила с родителями. Как город, который покинула вместе с ними, потому что семья музыкантов задыхалась в социалистических тисках Германской демократической республики. — Да, я действительно жила в Потсдаме. Три года. — И не выбиралась на прогулки? — Маттиас чувствовал, что здесь что-то не так. Но и задавать слишком много вопросов не мог. — В местном интернате с этим было трудновато… Сейчас здесь ещё работает интернат? Маттиас сильнее сжал руль. Если бы Ирма была «в себе» и смотрела бы в сторону майора, то, возможно, заметила бы этот крошечный, но многозначительный жест. — Работает. — Можем проехать мимо? — Это совсем в другой стороне, — соврал Штофф. К интернату ему, в компании Ирмы, соваться нельзя было даже до того, как он узнал, что Кноппсен тоже имеет к нему отношение. — Как ты там оказалась? — Маттиас повернул в сторону Старой рыночной площади, начиная петлять по центру города уже не потому, что этого хотелось Ирме, а потому, что нельзя было обрывать этот разговор. — Ты обещал не допрашивать, — напомнила Ирма. — Что это? Церковь? — она поерзала, отстранившись от окна, и указала подбородком в сторону большого собора с голубоватым куполом. — Да. Никола́икирхе. Строительство начали в 1830-м, а разрушили — в конце второй мировой. Это — то, что восстановили пару лет назад по оригинальным чертежам… Мне тоже нравится. Монументально. — Очень красиво, — со странной печалью вздохнула Ирма, цепляясь взглядом за возвышающийся над куполом крест как можно дольше, пока тот не скрылся из виду. — Я родилась в Берлине и… — Ты не обязана говорить об этом, если не хочешь. Я обещал не допрашивать. Прости. — Я обязана отвечать старшему по званию. — Чёрт, Ирма, — зашипел Маттиас. Но Кноппсен зажмурилась, будто от приступа нестерпимой головной боли. — Мне тяжело говорить. Не перебивай, если я говорю… Мысли путаются. Но Ирму перебил теперь собственный желудок, громко обозначивший необходимость в завтраке. Если ранее она держалась на эмоциях и перевозбуждении от возвращения из тюрьмы, то сейчас ещё острее ощущала слабость и необходимость в еде и отдыхе. Ирма, что и без того была где-то в своих мыслях, скомканных и спутанных, с каждой секундой начинала не расслабляться, а угасать. — Едем домой, — строго кивнул Маттиас, проигнорировав запрещающий сигнал светофора на пустой дороге. — Отдыхай, пока есть возможность. Ирма приоткрыла глаза, отрешенно рассматривая собственные руки — бледные пальцы с въевшейся пылью тюремной камеры, сломанные, расслоившиеся ногти и алые линии на запястьях, что нестерпимо чесались и пылали. — Кружится голова. — Когда ты ела в последний раз? — Я не знаю… — Хотя бы примерно? — Там… Сложно понять который час… У меня кружится голова… Я будто… Пьяная. — Ты расслабляешься после продолжительного стресса. Это нормально, не пугайся, — успокаивал Штофф, понимая, что чуть позднее, когда психика немного отдохнет, Ирма, скорее всего, впадет в истерику. Но он был уверен, что вместе они справятся и с этим. — Но я не пьяная. Маттиас не сдержал улыбки: — Я знаю, Ирма. Штофф повернул во двор многоквартирного дома, но резко сбавил скорость, заметив у подъезда знакомую фигуру. На скамейке, спиной к ним, сидел Филипп Гайзе — не узнать высокого рыжеволосого учителя физкультуры было сложно. — Что случилось? — вяло, словно только проснулась, спросила Ирма, рассеянно моргая. Маттиас бросил взгляд на циферблат наручных часов — задержка на мосту и петляющий через центр города маршрут выкинули его из временных рамок. Вчера, уезжая от Филиппа, Штофф сам предложил выйти на утреннюю пробежку. Правда, в тот момент Маттиас ещё не был уверен, что подполковник Уншталь позволит ему отправиться на обмен. И тем более не знал, что сможет забрать Ирму домой. Позднее, уже у моста, Маттиас рассчитывал вернуться домой в районе шести утра, чтобы успеть позвонить Филиппу и перенести их встречу. — Мне нужно поговорить с этим человеком, — объяснил Маттиас, припарковав машину у обочины тротуара, в паре метров от нужного подъезда. — Жди здесь, не выходи из машины. Ирма поджала губы, когда Штофф захлопнул за собой дверцу и направился к дому. Сонливость слегка отступила, дав волю легкой тревоге. Прищурившись, она чуть подалась вперед, ближе к лобовому стеклу, чтобы следить за происходящим. — Вернер? — удивился Филипп, вскакивая со скамейки. — Откуда ты пришел? Где ты был? — Привет, — сдержано улыбнулся Брандштеттер, протянув ладонь для рукопожатия, которое у Филиппа было как всегда излишне крепким. — Я встречался с коллегами, нужно было кое-что обсудить. — В такую рань? — изумился Гайзе и огляделся по сторонам, будто надеясь разглядеть где-то в желтеющих кустах других агентов разведки. Но внезапно разглядел женщину в припаркованной неподалеку машине. — Это — твоя коллега? Вернер мысленно обрадовался, что Ирма была достаточно далеко, чтобы Гайзе смог разглядеть её состояние. Если он, буквально вчера завербованный, увидит избитую хромающую молодую женщину, пережившую западногерманскую тюрьму, то, возможно, пробежка состоится у него и без компаньона. Куда-то в сторону пограничного пункта. — Да. Мы ещё не договорили, поэтому придется перенести нашу пробежку. Я хотел позвонить тебе, но не успел. Прости. Вернер заметил, как воодушевление Филиппа сменилось огорчением — даже веснушки на его лице потускнели. Вернер не знал, что Гайзе толком не спал в эту ночь и очень волновался — боялся, что скажет утром что-то не так, но в то же время хотел скорее встретиться, чтобы убедиться, что всё произошедшее и сказанное накануне в его квартире, — не сон и не плохая шутка. Что он, Филипп Гайзе, теперь может снова сделать что-то полезное для своей страны. Что-то полезнее, чем организация сдачи нормативов по физической культуре. — Но у меня есть для тебя задание. Даже несколько, — Вернер ободряюще улыбнулся, отмечая, что Гайзе пришел в новом спортивном костюме фиолетового цвета и заботливо прихватил две небольших бутылки с водой. — Я готов, — тут же выпалил он, но уже через секунду стушевался. — Наверное. — Завтра меня не будет на работе. Твоя задача — убедить всех, что я приболел и заменить меня на пяти уроках. — Заменить? Я же могу просто забрать их к себе в зал, а не читать Достоевского? — Разумеется. Филипп облегченно вздохнул. Русская литература пугала его не меньше, чем игриво подмигивающие ему возрастные женщины. — И это всё? — Не совсем. Мне нужно, чтобы в ближайшее время Анели начала доверять мне. Она очень привязана к тебе, но меня избегает. Я не ставлю тебе конкретных сроков, чтобы ты мог действовать мягко… — Ты завербовал меня, чтобы подобраться к Анели? — Филипп пытался оставаться беспристрастным, но в его голосе послышалось недоумение. — Я думал, что у меня будут какие-то серьезные задачи… — Это — серьезная задача. — Анели не терпит, когда ей навязывают чужое мнение… — Я же говорю — это серьезная задача. Только ты с ней справишься. Филипп задумчиво кивнул, но Вернер видел, что он чем-то озадачен. Что-то не давало ему спокойно принять это «задание». Наконец, Гайзе махнул рукой в сторону машины, где сидела Ирма: — Это действительно коллега? Просто коллега? Вернер ухмыльнулся, теперь понимая, в чём дело. Вчера, в квартире Филиппа, он признался, что Анели симпатична ему как женщина. — Просто коллега. Но, Филипп, расположить Анели ко мне — это не то же самое, что подтолкнуть её к роману со мной. — Да, я… — Гайзе смутился. — Я знаю. Скажи только… Ты не сделаешь ей больно? Для меня это важно. — Я буду очень стараться. Обещаю.