Птица в клетке

Ручные гранаты летят над твоей головой,

Ракеты летят над твоей головой,

Если хочешь выжить — вылезай из постели.

Сержант кричит: «Встань и сражайся!»

In the army now — Status Quo

Вернер повернул руль вправо, въезжая во двор многоквартирного дома, где жил Филипп. Припарковавшись у подъезда, посмотрел на циферблат часов — половина восьмого. Забрав с соседнего сидения пакет, он вышел из автомобиля и, поставив его на сигнализацию, зашел в дом. Поднявшись на нужный этаж, нажал на дверной звонок. — Открыто! — приглушенно раздалось по ту сторону. Вернер толкнул дверь и переступил порог. Пахло жареной картошкой. И, кажется, запеченной свининой. — Проходи! — откуда-то сбоку доносился голос Филиппа. — Я почти всё приготовил… Повесив куртку в прихожей, Вернер прошел на кухню, поставив на небольшой обеденный стол пакет. — Берлинский яблочный пирог, — важно пояснил вместо приветствия он, обращаясь к спине Филиппа, посередине которой виднелся бантик от пояса серого фартука. — Свиная рулька с медово-горчичной корочкой, — отозвался с улыбкой тот, через секунду обернувшись. — Приятно познакомиться. — Рад, что ты пришел, — сдерживая смех, кивнул Филипп, вынужденно шагнув к раковине, чтобы помыть руки. — Ты можешь зайти в ванную и взять синее полоте… — Гайзе нахмурился и замолчал, бросив взгляд на ладонь Вернера. — Вчера этого не было. Что случилось? — Подрался за последний пирог в лучшей пекарне Берлина. Не ожидал, что у одной из пенсионерок окажется складной нож. — О, я не очень люблю сладкое, — подыграл Филипп. — Не стоило идти на такие жертвы. — Должен же я скрасить чем-то горечь от грядущего поражения «Бабельсберга». — Чт-то? — Филипп то ли очень хорошо притворился, то ли действительно по-настоящему заикнулся. — Ты пришел ко мне в дом… Болеть за… — За «Динамо», разумеется. Филипп, на манер разъяренной женщины, откинул на столешницу влажное полотенце и возмущенно сложил руки на груди. — Очень легко — болеть за клуб, который «курируют» Штази! Десять чемпионских титулов подряд! — Я перевелся к вам из Берлина, ты помнишь, — мягко, с излишней заботой, принялся пояснять Вернер, — я болел за этот клуб с детства. — Знаешь, что? — Филипп с угрозой прищурился. — Что? — Надеюсь, та бабка крепко тебе засадила. — Всё ещё достоин вытереть руки синим полотенцем? — уточнил Вернер, прежде чем отправиться в ванную. — Всё ещё да. Иди уже. Вернер вновь зашел на кухню через пару минут, деловито засучивая рукава тёмной водолазки: — Тебе нужна какая-нибудь помощь? — поинтересовался, с удовольствием отмечая чистоту на тесной кухне, где ещё пару минут назад явно шли последние приготовления к встрече гостей. Впрочем, судя по коридору и ванной комнате, порядок и чистоту Филипп любил всегда. Все вещи в прихожей висели или стояли на правильных местах, пара разных по цвету, но одинаково убитых нагрузками кроссовок — в ряд расставлены в обувнице. В ванной же — и зеркало, и кран, и раковина блестели, громко заявляя: у Филиппа Гайзе слишком много свободного времени. Ну, или он не умеет распоряжаться им как-то иначе. Так, как свойственно это делать молодым, привлекательным и полным сил мужчинам. Особенно — неженатым. Или, как в случае с Филиппом — разведенным. — Нет, — отмахнулся Филипп. — Картошка готова. Рулька дойдет в духовке. Салат дорежу сам. Проходи в комнату, чувствуй себя как дома. — Я могу от тебя позвонить? — Конечно. Но недолго. Матч скоро начнется. Если тебе не будет мешать — включи телевизор фоном, чтобы не пропустить начало. — Включу, — отозвался Вернер уже из коридора, понимая, что посторонний шум будет только на руку. В небольшой жилой комнате, что была для Филиппа и гостиной, и спальней, Вернер быстро включил телевизор. Искать нужный канал не пришлось — тот был настроен заранее и пока что транслировал выпуск вечерних новостей. Остановившись у стола возле окна, где стоял телефон, Вернер задержал взгляд на фотографии, что была рядом — без рамки, явно потрепанная и выцветшая от солнечного света, но очевидно очень дорогая для Филиппа. Фотография со свадьбы. Филипп в строгом, а не в спортивном костюме выглядел непривычно, но аккуратно и красиво. Широко улыбаясь, он обнимал за обнаженное плечо свою невесту, пока та сжимала в руках, обтянутых до локтя белыми перчатками, большой букет желтых фрезий. Марианн, в сравнении со своим высоким женихом, казалась совсем крошечной, едва доставая тому до середины предплечья — и это ещё с учётом её пышно начёсанных тёмных волос. Подпись внизу, карандашом, указывала на место и дату бракосочетания — «Potsdam, 1983». Из-за этой — официальной — фотографии, выглядывал помятый уголок другой. Вернер, повинуясь служебному любопытству, аккуратно вытащил её и едва улыбнулся в ответ на широкую улыбку Марианн — счастливая, широко улыбающаяся, с облаком пушистых вьющихся волос, она смотрела в кадр, сидя где-то на опушке леса в ярком платье с цветочным узором. Сомнений в том, что автором изображения был Филипп, у Вернера не возникало. От фотокарточки веяло теплом, любовью и странной интимностью, будто смотреть на Марианн кому-то другому — кроме её бывшего мужа — было нельзя. Вернув фото на место, Вернер бегло оглянулся по сторонам и не нашел ни одного «воспоминания» о спортивной карьере Филиппа. Клубные вымпелы, медали, командные фото — ничего, что могло бы сказать о причастности Филиппа к академической гребле, которую он бесконечно любил. И по которой, Вернер был уверен, всё ещё страдал. Но по Марианн страдал, судя по всему, ещё больше. В то время как по нему самому страдали почти все старшеклассницы и преподавательницы интерната. Подняв красную телефонную трубку и приложив к уху, Вернер принялся набирать сначала код Восточного Берлина, затем — недоступный «простым смертным» внутренний служебный код Хоэншёнхаузена. — Привет, пап, — с усмешкой, расслабленно начал разговор Вернер, — я добрался, всё в порядке. Ты как? На том конце провода, что вёл в один из тюремных кабинетов, поперхнулся воздухом подполковник Уншталь. — Напомни, с каких пор тебя интересует моё самочувствие, сынок? — ровно поинтересовался в ответ он, уже предполагая, кто звонил, но был вынужден «выпросить» ещё пару реплик, чтобы убедиться. — Не забывай пить таблетки, пожалуйста, иначе в следующий раз мне придется называть в телефонных разговорах своё имя и дату рождения… Мне очень не хочется начинать наши разговоры так, пап… — с горечью в голосе и широкой ухмылкой на губах продолжал Вернер. — Ясно, — в телефонной трубке послышался тяжелый вздох. — Привет, Штофф. Какого чёрта? — Правильный ответ. Молодец, я тобой горжусь. Так — как дела? — Если бы мне не приходилось безрезультатно беседовать с твоей бывшей подружкой, дела были бы лучше. — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить! — Слушаю. — Ты надумал приехать к нам в гости? Ничего себе! — В Потсдам? Выезжаю туда сегодня в районе полуночи. По делу. — Неужели ты на это решился… Я очень рад. Йонасу уже лучше, он не заразен. Сможешь повидаться и с ним. Воздух здесь намного лучше, чем в столице. Это пойдет тебе на пользу. — Ты хочешь пересечься? Я приеду около двух часов ночи. — Нет, ты не создашь никаких неудобств! Я тебя встречу. — Я знаю адрес вашей квартиры. Доберусь сам. Должен быть один? — Перестань… Для тебя одного у нас хватит места. Всё хорошо! Ты никого не стеснишь! — Понял. Это всё? — Не верится, что ты всё-таки на это решился… — Теперь — всё? Обойдемся без объятий? — Да, я тоже очень рад. — Мне бы очень хотелось вернуться к работе этим чудесным субботним вечером, сынок. — И я тебя обнимаю. — Говнюк, — раздалось за секунду до того, как Вернер положил трубку. — С кем ты так нежно прощался? — с улыбкой поинтересовался Филипп, заходя в комнату с двумя тарелками в руках, принимаясь «сервировать» небольшой столик между креслом и диваном. — С отцом. Сообщил, что доехал. — А-а, — протянул Гайзе. — Я уж было решил, что у Анели есть конкурентка в Восточном Берлине. — Если бы у меня была девушка, я бы перевез её сюда с собой, — с улыбкой ответил Вернер, опустившись в кресло, что едва скрипнуло. — У тебя с Анели отношения куда теплее, чем у меня. И ты до сих пор не попытался поухаживать за ней… — ворчливо удивлялся он. — При том, что она очень… Притягательная. — Анели? — Филипп расхохотался, направляясь обратно на кухню, и на мгновение задержался в дверном проеме, обернувшись к Вернеру. — Ты вообще уверен, что ей интересны… Мужчины? Я — нет. — Даже захотелось проверить наверняка, — ухмыльнулся Вернер, задумчиво подперев подбородок ладонью. — Мы с Анели дружим с первых дней совместной работы. Но ей-богу — она только и делает, что говорит о женщинах! Об их правах, их работе, о половой дискриминации… — Она феминистка — это в порядке вещей. — Ага, с этого всё и начинается… — настроение Филиппа резко переменилось. — Марианн, моя бывшая жена, тоже в какой-то момент начала говорить о том, что родить ребенка и «издеваться» над телом — только её выбор. Никак не мой. И никак не наш общий… — Западная пропаганда антисемейных ценностей… — осуждающе покачал головой Вернер, а затем кротко засмеялся. — Филипп, и в чём же она не права? — поинтересовался уже спокойнее, но с тёплой улыбкой. Гайзе ошарашенно поперхнулся, явно не ожидая такого поворота и надеясь на поддержку. Лицо его вытянулось от изумления, а светло-рыжие волосы будто стали ярче, наливаясь яростью. — Она поставила мне условие — уйти из Фольксармее, иначе разойдется со мной. — Это, согласен, немного странно, — деловито кивнул Вернер. — Потом сказала пойти работать в одну школу с ней, — эмоционально принялся перечислять Филипп, не замечая, как по телевизору уже началась трансляция матча. Приглушенно звучал гимн ГДР. — А потом устраивала сцены ревности, даже когда я всё время был где-то поблизости, в одном здании, и никогда не давал для этого поводов! — Гайзе, — усмехнулся Вернер. — Ты себя видел? Ты объективно привлекательный мужчина. Филипп скривился: — Это всё — потому что ты болеешь за «Динамо». Пошёл-ка ты с такими комплиментами. И я пошел. За рулькой. Сделай громче. Филипп вернулся через минуту с тарелками, заполненными нарезанным ароматным мясом и картофелем, и, сгрузив всё на стол, тут же увлекся матчем. Вернер подыгрывал его напряженному интересу, почти весь первый тайм обсуждая лишь игровые моменты, хотя Гайзе порой, в свойственной ему нецензурной манере, позволял себе грязные высказывания об игроках столичного «Динамо». И не тогда, когда те нарушали правила, а когда становились авторами голов в ворота его любимого «Бабельсберга». Со счётом два-ноль команды ушли на перерыв. Филипп, прикрыв ладонями голову, откинулся в кресло. — Есть ещё второй тайм, — попытался приободрить его Вернер. — Мы оба понимаем, что «Динамо» уже не обыграть… — вздохнул Филипп, убирая ладони от лица, но продолжая лежать в кресле и обреченно смотреть куда-то наверх, на кое-где облупившийся потолок. — Зато ужин получился прекрасный. Спасибо. А к чаю остался ещё и пирог. Филипп отстраненно кивнул. — Жалеешь, что ушёл ради жены со службы? Резкая смена темы, которая теперь задевала за живое даже больше, чем проигрыш любимой команды, заставила Филиппа выпрямиться и сесть. — Иногда. Раньше — часто. Сейчас привык. Почти. — Не думал… Вернуться? Филипп непонимающе нахмурился, встречаясь с Вернером взглядом. — Я кажусь настолько ничтожным в роли физрука? — усмехнулся он. — Нет, — покачал головой Вернер, — об этом я и хотел тебе сказать. Ты кажешься одним из немногих, кто в интернате находится на своём месте. Филипп отстраненно пожал крепкими плечами и перевел взгляд на окно, за которым уже стемнело. Ветки деревьев, подсвеченные тусклым светом фонаря, покачивались на ветру и царапали стёкла. Вернер печально улыбнулся, понимая очевидное: Гайзе, внешне пышущий жизнью, на самом деле жил, подобно старику, одним прошлым: армией, бывшей женой, академической греблей. Чем угодно, совершенно не осознавая главного — собственного вклада в настоящее и будущее детей, что оказались преданы своими же семьями. — А вот Петер и Анели будто только и мечтают о скорейшем увольнении… — с нарочитой задумчивостью продолжил Вернер, замечая, как резко Филипп перевел на него взгляд. — Это не так! — эмоционально, слишком искренне и даже обидчиво, тут же воскликнул он. Вернер сдержал улыбку, изображая недоумение. С Филиппом он был согласен, но должен был направить разговор в нужное русло. — Петер выглядит так, будто… — Петер терпит жесткие выговоры от начальства! — не сдержался Филипп, защищая давнего коллегу. — Он… — Гайзе замолчал, тут же понимая, что сказал лишнего и теперь необходимо каким-то образом выкрутиться. — Он… Ошибся. Вернер нахмурился, замечая, как и без того бледное лицо Филиппа стало ещё светлее, отчего стали ярче многочисленные веснушки на носу и щеках. Филиппу, очевидно, было тяжело называть гибель ребенка ошибкой. — Что-то серьезное? Филипп шумно и тяжело вздохнул. По телевизору начался второй тайм, до которого теперь даже ему — одному из самых верных фанатов «Бабельсберга» — больше не было дела. Вернер видел, как глаза Филиппа будто перестали быть живыми, как покрылись ледяной, такой непривычной, корочкой. И после тяжелого вздоха он, казалось, и вовсе перестал дышать, вспоминая то, что вспоминать совсем не хотелось. Собравшись с мыслями, Филипп моргнул и, встретившись взглядом с Вернером, решительно выдохнул: — Да. — Расскажешь? Филипп приоткрыл губы, явно желая снова сказать «да», но затем, на секунду прикрыв рот, хрипло ответил: — Нет. И, прежде чем Вернер в удивлении приподнял брови, тут же встал на ноги, принимаясь нервно расхаживать по комнате. — Я хотел бы, очень… — принялся нервно бубнить себе под нос он, наконец, перестав мельтешить и остановившись у окна. — И Анели хотела… Она… Уже собиралась… Вернер едва улыбнулся. Анели в последнее время избегала общения, но в то же время готова была рискнуть и довериться… Это порождало в груди странное ощущение, кажется, зовущееся в народе теплом. — Она… нравится тебе? — внезапно спросил Филипп. — Да, — не задумываясь, тут же признался Вернер, понимая, как здорово порой иметь возможность хоть в чём-то быть честным. И говорить о своих чувствах, даже если говоришь от лица другого, никогда не существовавшего человека. — Тогда не дай ей совершить ошибку. Она хочет быть честной с тобой, но это для неё же может быть опасным, — задумчиво продолжал Филипп, смотря в окно и, скрестив руки на груди, нервно постукивал пальцами по своему предплечью. — У неё и так есть проблемы со Штази… — Проблемы со Штази? Они считают красоту Анели преступно совершенной? Но Филипп лишь глухо усмехнулся и приложил ладонь к лицу, сжав пальцами переносицу, будто одновременно был готов броситься в пропасть, но в то же время осознавал собственную безрассудность. — Так… В чём проблема? — «искренне» недоумевал Вернер, также поднявшись из кресла. И, пользуясь затяжной безмолвной паникой Филиппа, на мгновение шагнул в прихожую, чтобы вытащить из внутреннего кармана куртки удостоверение и незаметно спрятать теперь уже в заднем кармане джинсовых брюк. — Если это так серьезно, то я, как преподаватель, тоже должен быть в курсе… — Вернер остался в дверном проеме, прислонившись к плечом. Филипп, стоя у окна, обернулся и хрипло, будто отчаянно признался: — Если я расскажу тебе — Штази меня убьют. Филипп ожидал на свои слова какой угодно реакции, но никак не предполагал, что Вернер… Улыбнется. Широко, искренне, будто понимающе и… Поощряюще. — Я не позволю, — успокоил он, с удовольствием замечая, как тревога на вытянувшемся лице Филиппа сменяется ещё большим недоумением и… Ужасом. Вытащив из кармана удостоверение Министерства государственной безопасности, Вернер раскрыл его отточенным движением, находясь на отличном расстоянии — Филиппу было видно его фото и эмблему Штази, но не было читабельно имя. Секунду Филипп стоял не дыша, будто держась взглядом за ярко-красное удостоверение. И лишь когда Вернер захлопнул документ, Филипп моргнул и нервно сглотнул, пытаясь вспомнить, как дышать. — Мне нужна твоя помощь, — уже строже, без улыбки пояснил Вернер. Сделав два шага будто ватными ногами, что совсем перестали слушаться, Филипп рухнул в кресло и ошарашенно-восторженно прошептал: — Чтоб меня черти в задницу отодрали…