After dark

Часто Изуру кажется, что она мертва. Возможно, из-за полного отсутствия мотивации к чему-либо. Возможно, из-за банального отсутствия желания жить. Люди рождаются без какого-либо смысла и жизнь посвящают его поиску. Она не смогла. Эта девушка искала же смысл в других людях. Так глупо и так живо. Человечно. Но, почему-то, из них двоих дышит только она, сердце бьётся только у нее. Если бы это помогло, то она бы и с радостью отдала этой девушке свое сердце и легкие. Только эту девушку это не спасло бы. И девушка перед ней никогда не согласилась бы на подобное. И девушке перед ней теперь вечно семнадцать. Это так… Нагито хотела покормить рыб. Редкое импульсивное желание, которым она незамедлительно поделилась, наблюдая за мирно плывущими облаками на крыше. На деревьях снизу листьев уже не осталось, и, вероятно, на следующей неделе они уже не смогут обедать на крыше. Насколько Изуру помнит, закрывая пустую коробочку от бенто, в общественном парке, недалеко от академии был пруд с карпами кои. Серые глаза Нагито полумесяцами сияли, когда Камукура озвучила свою мысль. Комаэда улыбалась, с крошками на щеках от недоеденной булочки, которые Изуру лениво стряхнула. Она думала брать с собой ещё одно бенто — даже для нее оставалось загадкой, как Комаэда функционирует на пустых калориях, в лучшем случае. Она отложила эту мысль на потом, а сейчас наблюдает внимательно за тем, чтобы Комаэда спустилась аккуратно к пруду. Их сумки оставлены на ближайшей в зоне видимости скамейке. Холодало, и Нагито, даже в теплом пальто, дрожит при любом коротком порыве ветра. Она садится на корточки, заправляя за ухо лезущие в глаза волосы. Смотрит почти загипнотизированно на плавающих кругами карпов, бесцельно открывающих и закрывающих рот. А потом переводит глаза на Изуру и смотрит взглядом пустым и далёким, словно глядя сквозь нее. Будь на месте Камукуры кто-то другой, этот человек, вероятно, очень съежился под этим взглядом. Она же смотрит в ответ не впечатлённая. — Их жизнь действительно такая простая, скучная и ужасно короткая ты не думаешь Камукура-сан? Не о чем переживать и заботиться. Нечего бояться. Нечего желать. Ни о чем не жалеть. Ни о чем не думать. Ни на что не надеяться. Ничего не помнить дольше трёх секунд. Не за что бороться. — Нагито улыбается мечтательно, все с тем же взглядом — отстранённым и рассеянным глядит снова на рыб, ломает на маленькие кусочки недоеденный ею ранее хлеб. — Им повезло родиться настолько красивыми, пускай и в неволе, и из-за не оказаться в животной цепи питания. Но и этого они не осознают. Это действительно такая печальная, бессмысленная жизнь. По воде бегут круги. На них мерно раскачиваются пока ещё цветущие желтым и белым кувшинки. Изуру задумчиво крошит протянутый Нагито хлеб. В черных глазах-бусинках карпов нет ничего кроме пустоты и маленького отблеска света. Даже, когда солнце скрыто за тучами, их чешуйки переливаются золотым и красным перламутром. — К подобной рефлексии способны только люди. Животные смысла в своем существовании не ищут, поэтому, в отличие от людей, и живут без сомнений или сожалений. Круги, бегущие по воде, мелкой рябью отражались в глазах Комаэды, от чего казалось, что они тоже кружатся. — Это все ещё так печально, — говорит она предельно честно. — Но знаешь, ещё печальнее то, что о них никто не вспомнит после смерти — ни сородичи, с которыми они всю свою короткую жизнь провели, ни люди, которые легко им замену найдут. Посетители парка вероятно даже не заметят пропала ли одна рыба, или заменили ее на другую, — Комаэда, выпалившая все это на одном дыхании, рвано вздыхает. И смеётся судорожно, с глазами темными, кружащимися водоворотами, — Так жалко, ты не думаешь, Камукура-сан? Изуру кивает, не отводя взгляда от лица другой девушки. У Комаэды красивые глаза — цвета туманной зелени, когда она счастлива, темнеющие до грозовых туч, когда она злится. — Пожалуй. Но ничего изменить нельзя. Нагито гудит задумчиво. Садится на землю и закидывает голову к небу, глядя на все так же мирно плывущие облака. Сминает в пальцах упавший красный кленовый лист, удивительно даже, один из последних, ещё не убранный никем и не сгнивший. Едва уловимо сладковато пахнет разложением. Изуру хмурится почти незаметно. — Ты заболеешь, — сухо констатирует она. — Это не так уж и страшно, — тихо ворчит Нагито, но все равно не встает. Изуру закатывает глаза. Так по-детски. — Простуда, инфекции мочевыделительной системы, остеохондрозы, артриты… Изуру даже не на полпути перечисления возможных заболеваний от переохлаждения, когда Нагито поспешно вскакивает. Ее щеки и нос покраснели, вероятно, от холода. Она дуется очаровательно, губы плотно поджав. — Я поняла-поняла, — почти кричит Комаэда, комично размахивая руками, — не нужно перечислять все возможные исходы. Ее щеки все ещё ярко-красные. Изуру, с тихим удовлетворением отмечает насколько это приятный цвет. Или был бы им, если бы Нагито не дрожала от холода. Она улыбается только краешком губ, завязывая свой шарф на шее хмурящейся Комаэды. — Пойдем. Она отходит, чтобы забрать их вещи, как слышит громкий всплеск воды и тихое ойканье от Комаэды. Она оборачивается и в мгновение ока оказывается на том же месте, где раньше стояла, только чтобы увидеть насквозь промокшую и искренне удивлённо этим Комаэду. В ее светлых волосах застряли листья кувшинок. Карпы расплылись в страхе, сверкая цветастыми плавниками. — Ах, — Нагито встаёт, неловко хромая, пытается сделать шаг из пруда, как ее правая нога подкашивается. Она упала бы снова, если бы Изуру ее не поймала. Их школьные сумки чудом только не свалились вслед за ними в пруд. С трудом из воды они все же выходят. Обувь Комаэды хлюпает, стоит ей твердо встать на землю. Нагито чихает. Стоит, в основном, на левой ноге, поддерживаемая руками Изуру. Они говорят одновременно: — Ты не сможешь дойти до дома. — Извини, я намочила твой шарф, — она смеется невесело, отводя взгляд. Ее пальцы касаются этого мокрого предмета одежды. — Какая неудача. Конечно, Комаэду гораздо больше волнует именно это. Ее трясет ужасно, и она улыбается рассеянно и виновато. И все ещё стоит неуверенно, опираясь больше на левую ногу. — Мое общежитие гораздо ближе твоего дома. Пойдем, — она сжимает чужое тонкое плечо для надёжности. — Тебе не стоит… Изуру перебивает ее. — Комаэда. Пойдем. Нагито больше не пытается отказать.

***

Им удается добраться до комнаты Изуру больше без происшествий. И лишних глаз. Медленно, но уверенно, стараясь не давить по пути на больную ногу Комаэды. В коридоре общежития тихо и пусто, и их шаги гулким эхом отскакивает от стен. Звук поворачиваемого в двери замка знакомо и резко отдает в ушах, и Изуру спокойно заходит в комнату, оставляя школьную сумку у стола. Нагито тихо заходит в след за ней и сумку ставит рядом с ее. — Извините за вторжение, — вежливо и тихо говорит она. Камукура подобной бессмысленной вежливостью не заморачивается. Не для кого. Ее все равно никто не ждет. Ни здесь. Ни где-либо ещё. Изуру, оборачиваясь, смотрит на другую девушку оценивающе. У нее губы посинели и все еще ее трясет. — Иди в душ. Оставь только вещи за дверью, я занесу их в прачечную. Все полотенца чистые, так что можешь брать любое. Сменные вещи я дам. Нагито мнется неловко, цепляясь пальцами за рукава на плечах, и Изуру бровь вопросительно поднимает. — Ты ведь сможешь сама принять душ? Комаэда краснеет дико, кивает, бормоча смесь извинений и самооскорблений, и, слишком быстро для человека, повредившего ногу, скрывается за дверью. Ей заняться особо нечем и желания никакого нет, так что она ложится на кровать, закрыв глаза, и слушает тихое копошение за тонкой стеной, а затем стук воды о плитку. Слушает внимательно, на случай если Комаэда подскользнется. Это так проблематично. И умиротворяюще. Насколько, что она могла бы задремать. Может после. Когда дверь в душевую открывается, Комаэда выходит в одном только полотенце, обернутом вокруг торса, ненадёжно завязанном на груди. Волосы прилипли к лицу и плечам. Капли воды стекают по шее и ключицам. Улыбается виновато, комкая пальцами махровую ткань. Изуру сменные вещи за дверью ранее оставила. — Я не хотела бы пачкать твою одежду собой, — говорит она тише обычного, — и так уже столько неприятностей тебе доставила. Это нелепое оправдание поверхностных мотивов. Изуру устало вздыхает. Комаэда, несмотря на свою кажущуюся на первый взгляд уступчивость и покорность чужому мнению, гораздо упрямее стены. Это порой слишком утомительно. Скорее даже часто, чем редко. Изуру действительно не любит иметь дело с такими людьми. Но все же… Это Комаэда. А остальные детали в сравнении слишком незначительны. — Сядь на кровать, я осмотрю твою ногу, — говорит Изуру тоном, не терпящим возражений и Комаэда удивительно послушно садится только на самый краешек кровати; руки скромно скрещены на груди. Изуру без раздумий садится на пол перед ней, и Нагито сверху издает сдавленный вздох. Странно даже — Изуру до ее лодыжки ещё не дотронулась. Она смотрит вопросительно на покрасневшую Нагито, но та лишь качает головой. — Все в порядке, — звучит ее голос хрипло, а лицо красное. Тонкая лодыжка под пальцами немного опухла, но Комаэда не издает ни звука и не дёргается, стоит Изуру немного надавить. Все не так уж и плохо, по-видимому. Хотя на стопе есть множество небольших струпьев и мозолей. Она проверяет другую ее ногу. Картина та же. — У тебя просто растяжение, — констатирует Камукура, вставая, — я наложу бинт, а ты постарайся сильно ногу не напрягать. После появления Комаэды в ее жизни, содержание ее аптечки в геометрической прогрессии тоже увеличилось. Она обрабатывает оставшиеся ранки быстро, заклеивая их цветными пластырями. Нагито не поморщилась ни на секунду, зачарованно наблюдая за руками Изуру. Затем приклеивает охлаждающий пластырь над голеностопном и обрезает слишком длинный эластичный бинт. Заматывает плотно, но аккуратно от лодыжки к стопе и снова к лодыжке и закрепляет все фиксатором. — Не слишком туго? — Нет, — качает головой Комаэда. — Хорошо. Комнаты общежития полностью звукоизолированы, и это одновременно и благословение, и проклятие. Тихо работает мини-холодильник. Комаэда улыбается шатко, пальцы крепко сжаты на полотенце, и Изуру не смотрит ни на сантиметр ниже ее лица. Что-то во взгляде Нагито слишком странное, ожидающее даже; плечи и спина натянуты тетивой, костяшки пальцев до побеления напряжены. Изуру берет ее за руку, и Нагито размыкает пальцы, переплетая их взамен с пальцами Камукуры. Она холодная, словно не Комаэда только недавно приняла теплый душ. Вся ситуация абсурдная. От того, что стоит она на коленях перед другим человеком, до того, что опёрлась подбородком на чужие костлявые бедра. Смотрит в глаза прямо твердо, но нежно, словно успокаивая перепуганное животное. Говорит медленно и спокойно. — Комаэда, как ты? — сжимает нежно она чужую ручку. Нагито улыбается так беззаботно, и так фальшиво, сжимая в ответ ладонь Изуру. — Все хорошо, — слишком искренне, слишком фальшиво и пусто, словно заезженная старая пластинка. Верно, у тебя всегда «все хорошо» Изуру на грани раздражения. Она сдавливает чужую руку почти до боли. Почти, потому что Нагито вредить не хочет. Никогда. — Комаэда, — говорит она строго, поглаживая большим пальцем костяшки, — от обесценивания своих проблем лучше тебе нисколько не станет. Ты можешь сказать мне все что угодно и я выслушаю. Обещаю. Нагито смеётся. Звук, напоминающий смятые колокольчики, сменяются болезненными тремором и хрипами. — Ты знаешь, Камукура-сан, я ничуть не обесцениваю, нет, — улыбается она солнечно, хотя эта улыбка до пустых глаз не доходит, — но иногда, правда, бывает жаль, что ничего изменить нельзя. Нагито нежно запутывает пальцы в колтунах ее волос. Мокрые же светлые волосы прилипают к ее спине и плечам. Она делает глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. — Камукура-сан, знаешь, знаешь, — шепчет она в темноте комнаты воодушевленно, а глаза бегают по всем поверхностям в комнате, — ты действительно мне нравишься. Очень-очень. И это действительно жутко, насколько хорошо ты видишь меня насквозь. Но, как ни странно, это и очень приятно. Я действительно рада, что ты есть. Она смеётся хрипло. — Я знаю, что слышать от меня нечто подобное должно быть невыносимо. Тебе должно быть противно, да? Но, даже сквозь собственные резкие слова, Комаэда выглядит облегченной, словно с души сняв тяжкий груз, рассказав давно мучавшую ее тайну. Но дело в том, что Изуру и так знает это — эмоции Нагито не так непрозрачны, как ей хочется думать. И чего-то нового она не узнала. И она единственный человек, к которому Изуру чувствует что-то похожее на симпатию. — Хорошо, — Комаэда смотрит удивлённо, не ожидавшая ответа Изуру. Скорее всего, она предположила, что ее в одном полотенце Камукура из комнаты выставит сразу же и более никогда ничего общего с ней иметь не захочет, после этого небольшого признания, — я не против перевести наши отношения на другой уровень. Когда она полностью толкает другую девушку на кровать, полотенце бесполезно спадает. Нагито выглядит так радостно и неверяще, словно в ее голове шестеренки с неистовой силой завращались, стоит Изуру руки опустить по бокам от нее. Длинные черные волосы Камукуры, занавеской вокруг них падают, все больше скрывая их от мира. Она дрожит так приятно, стоит Изуру ближе наклониться. От Комаэды слабо пахнет гелем Изуру. Светлые волосы водопадом рассыпались на кровати. Белые ресницы слиплись из-за воды и дрожат, отчего казалось, что она плакала ранее. Из-за яркого румянца ее светлые веснушки видны настолько отчётливо, что каждую по-отдельности можно сосчитать. Бледная и худая настолько, что кожа плотно на кости натянута, с картой шрамов, по которой можно легко прочесть ее жизнь. Красивая. — Изуру, — шепчет Нагито на грани отчаяния. Ее зрачки расширены, словно безразмерные черные дыры, полностью поглощая радужку, и в них ничего кроме Изуру не отражается. Ее бледные пальцы сцеплены за шеей Камукуры и она слабо тянет другую девушку ближе, — пожалуйста. Взгляд у Комаэды полон слез и эйфории. Камукура целует девушку под собой. Комаэда на вкус ужасно горькая. Она отстраняется на доли секунды, чтобы они обе могли рвано вдохнуть и целует ее глубже. У девушки перед ней никого не осталось. А искренние, но неумелые попытки наладить нормальные отношения с другими людьми на корню затаптывались чужими предвзятостью и непринятием. К особенностям. К недостаткам. К вещам, которые невозможно контролировать. Это не удивительно — людям свойственно ненавидеть и бояться того, что они не понимают. Навешивать ярлыки на тех, кто не вписывается в их заезженное понятие нормы. Избегать тех, кого понять не могут. Это так скучно. Ожидаемо для их социума. Безразлично для самой Изуру. Невыносимо для Комаэды, пускай она и виду старалась не подавать. Комаэда много чего игнорировала в самом деле. Но, к сожалению для нее, не значит, что не понимала — отрицание и избегание за годы одиночества стали ее главными спутниками. Это… Комаэду госпитализировали в начале зимы, даже снег выпасть не успел. И это было бы не удивительно: с ее удачей, отсутствием заботы о собственном состоянии, слабой иммунной системой и, как следствие, хрупким здоровьем — чтобы вылечиться от обычной простуды ей больше двух недель понадобилось. Не удивительно, но… Вот только госпитализировали ее в онкологическое отделение. В палате дорогой, частной больницы все — стены, простыни на кровати, маленькая девушка, утопающая в складках больничного халата тошнотворно белое. Возможно из-за этого, даже нежно-жёлтые нарциссы, упрямым резким пятном, словно неудачный мазок краски на новом полотне, идеально не вписываются в обстановку палаты. Она старается не смотреть на темные, словно небо без звезд, синяки под глазами и неестественно яркие, вздувшиеся под кожей синюшные вены. Это слишком грубо. Слишком давяще. Просто слишком. Изуру не сентиментальная девушка, но смотреть на такую Комаэду даже ей не по себе. В изгибе ее локтя прикреплена медленно откапывающая капельница. А Комаэда цветами очарована. Возможно поэтому взгляд Камукуры не замечает. Возможно поэтому игнорирует повисшее гильотиной напряжение в комнате. Возможно просто делает вид, что не видит. Кап Она только кончиками пальцев касается хрупких лепестков, тихо вдыхая едва уловимый, сладковатый аромат. Изуру не уверенна даже — Комаэда выглядит хрупче, или все же цветы. От мысли, что Комаэда непривычно ком в горле встаёт. Кап — Тебе не стоило приходить и не нужно было ничего приносить, — ее голос хриплый. Она улыбается неуверенно, словно извиняется перед Изуру за то, что вынудила случайно ее прийти — как сказала медсестра в регистратуре, номер Камукуры стоял на быстром наборе в телефоне Комаэды. Больница на другом конце города, но Изуру до нее добралась в рекордно короткие сроки.– Но то, что ты здесь уже лучшее, что могло случиться. Спасибо. Цветы очень красивые. Кап А затем Нагито поворачивается к прикроватной тумбе, поставив на нее вазу с цветами, тремя, потому что Изуру не суеверная, но число красивое. Она замирает на несколько минут, собираясь с мыслями. Когда она оборачивается к ней лицом, в ее улыбке есть что-то ужасно печальное, тоскливое даже. Словно далёкое, почти утерянное или потускневшее за годы в задворках памяти воспоминание. Кап — Нарциссы на самом деле были любимыми цветами моей мамы. Насколько я помню, они всегда стояли в гостиной и в родительской спальне, — говорит она тихо и задумчиво, глядя сквозь Изуру, — Но я не помню, чтобы когда-либо видела их в декабре. Так что спасибо. Кап Глаза спрятаны за спутанной белой челкой. Изуру бесшумно пододвигает стул ближе к кровати и садится рядом. Рука у Нагито холоднее даже, чем при их первой встрече. Она не самый социально активный человек, и не знает, что говорить нужно. Особенно сейчас. Особенно учитывая то, что Нагито жалости или сочувствия не потерпит. Комаэда тоже молчит, только за руку Изуру цепляется настолько крепко, насколько сил хватает у нее. Это, на самом деле, ужасно шаткая хватка. Изуру, для уверенности, сжимает ее руку в ответ. Капельница откапывает. Через две минуты после этого приходит медсестра. От ее сочувствующего взгляда Изуру действительно тошно. Вот только не она та, кому действительно плохо. Комаэда никак не реагирует на вопросы о ее самочувствии от медсестры, невидяще уставившись в закрытое окно. Медсестра меняет капельницу на другую и уходит, так и не услышав от Нагито ни слова. А на улице опали все до последнего листья. Остались лишь черные, кривые ветви деревьев, тянущиеся вверх к серому небу. Они молчат почти до самого окончания времени посещения. Почти, потому что Нагито на самом деле не может молчать. Комаэда сжимает в кулаках тонкое одеяло, накинутое на ее ноги. Она все ещё не смотрит на Изуру. Кап — За пару дней до нашей первой встречи мне поставили диагноз. Врачи сказали, что рак на слишком позднем этапе, чтобы лечение действительно помогло. К тому осложнение в виде деменции, — Нагито оборачивается с лицом отстранённым и, почти, кукольным, — шансы очень малы, и мне прогнозировали, что жить осталось около полугода. Кап — Я думала, что с моей удачей возможно обойдется. Возможно, что это была лишь огромная ошибка при обследованиях. Что я не заслуживаю так просто умереть от какой-то болезни, не тогда, когда по вине моей удачи погибло столько людей. Что найдется экспериментальный способ лечения и моя никчемная жизнь принесет хоть какую-то пользу. Кап — А потом я встретила тебя и была так счастлива все это время, как никогда прежде, — ее глаза тухнут, как свеча на дожде. — Но, даже если бы получилось вылечить рак, то деменцию — нет, — она улыбается ярко, в глазах нет ни капли влаги, — и я поняла, что предпочту сотню раз умереть от рака, чем забыть тебя. Под конец монолога ее голос сорвался. — Моя жизнь короткая и ужасная, но я не хочу ее забывать. Не хочу забывать себя и тех, кто был мне дорог. Разве это так много? Кап кап кап Ее взгляд разбитый. — Изуру? Кап — Мне жаль. Я никогда не должна была навязываться тебе. Это было очень плохой идеей, да. Прости меня пожалуйста. Мне очень-очень жаль. Я не хотела причинять тебе столько проблем. Я никогда не должна была подходить к тебе, я знаю, не тогда, когда мне поставили точный диагноз. Не тогда, когда я точно знала что долго не проживу. Изуру обнимает ее. Нагито затихает. — Все нормально, — конечно же нет. Это нечестно Но, к сожалению, жизнь никогда не была и не будет справедливой. Люди так же никогда не были и не будут равны, сколько бы СМИ не пытались переубедить в обратном — будь то рождение богатым или бедным, талантливым или бездарным, здоровым или нет. Для этой же девушки талант был всем… …Что она так отчаянно восхваляли и всем сердцем, искренне ненавидела. Для Изуру это все это было скукой. Если бы она стала одним смертных грехов, описанных в христианской религии, это, вероятно было бы уныние. — Ты снова пришла, — сухо бормочет Нагито. — Зачем. — И тебе здравствуй. Она ставит к стоящим нарциссам ещё два цветка. Пять тоже красивое число. Не четыре. Она не суеверна, но цифра все равно уродливая. — Тебе не нужно было приходить. Она садится на краешек кровати. Даже так, под ее весом она подгибается сильнее чем под Нагито. — Я знаю. Я хотела. "Посмотрите-ка, эти две неразлучницы не вместе» "Может белобрысую наконец исключили» "Тихо, Камукура может вас услышать, она посмотрела сюда» "Ааа, как страшно, а что если она меня проклянет» Иногда почти всегда ей хотелось сжечь это место. — Без тебя в Академии гораздо скучнее. Нагито усмехается горько, но ничего не отвечает. Изуру достает из сумки несколько книг и кладет их на колени другой девушки. Нагито смотрит вопросительно. — Это детективные новинки. Достаточно интересные, на мой вкус. Без серийных убийц. Нагито берет одну из книг и касается уголка, к которому прикреплена самодельная бумажная закладка в виде бабочки. — Ты сама сделала их? — Конечно, — кивает головой она, — Это подарок. Не нужно возвращать. — Красиво. Но не стоило. Спасибо. Изуру хмыкает. Нагито аккуратно убирает небольшую стопку книг на тумбочку рядом с вазой. — Боюсь я ужасная хозяйка, и мне нечего тебе предложить. Белые стены раздражают. Изуру хотела бы беспорядочно разбрызгать на них краску — зелёную, красную, жёлтую, не важно. Что угодно, чтобы разбавить стерильность стен. Это, вероятно, считалось бы вандализмом. Нагито, вероятно, оценила бы. — Ничего. Она вежливо складывает ладошки на коленях. — Тогда, что ты собираешься делать? Изуру придвигается ближе, пока ее бедро не соприкасается с бедром Нагито. Ее рука все еще холодная, и такая же нежная. — Я останусь. До тех пор, пока ты мне позволишь. Нагито прижимается щекой к ее руке. — Я бы не посмела прогнать тебя. Эта девушка была ужасно, болезненно одинокой. И за чужую привязанность цеплялась с отчаянием утопленницы. Не имеет значения, сколь безмятежно она улыбалась чужим резким словам, насколько понимающе, принимающе улыбалась в ответ на издевки над собой. Будь на ее месте кто-то другой, Изуру бы и бровью не повела в ту сторону. Будь оно направлено в сторону самой Изуру, она бы и глазом не моргнула. Но к ее Нагито и без этого жизнь была нестабильными качелями. И где же в итоге эти хваленые человеческая эмпатия и сочувствие? Глупо жаловаться на несправедливость мира, это все равно никогда ничего не изменит, но с этим уродливым душащим чувством сделать ничего не может. Так раздражает. Раздражает. Раздражает. Это больно. Изуру никогда не думала, что способна почувствовать нечто подобное. Эта больница ей настолько приелась, от того сколь часто она была здесь. Настолько часто, что запомнила посменно персонал в отделении и структуру больницу. Потому даже среди ночи пробраться сюда не составило никакого труда. Дверь ее палаты открывается без скрипа. Нагито все ещё не спит, читая одну из книг, принесенных Камукурой. — Привет. Она выглядит такой ошарашенной и это действительно такое приятно выражение. Она спешно закладывает страницу и убирает книжку на тумбу. — Почему ты пришла?.. Ох, уже так поздно. — Хочешь сбежать? Выражение непонимания на ее лице очаровательно. — Что? — Давай сбежим отсюда. Хотя бы ненадолго. — Ты спятила? Изуру глаза закатывает. — Так хочешь или нет? — У меня нет вещей, кроме больничных. Изуру ставит ей на колени сумку. — Можешь взять мои. Нагито слабо улыбается и кивает. Она встаёт с трудом, не без помощи Изуру. Камукура отворачивается, давая Комаэде переодеться. У нее уходит на это довольно много времени, но все в порядке — Изуру может быть терпеливой. И, к ее печали, времени у нее куда гораздо больше. Нагито встаёт рядом. Одежда Изуру ей почти комично велика, не смотря на то, что она выше немного. Камукура берет ее за руку. Для надёжности. Чтобы Нагито точно не упала. — Пойдем, — рука Нагито в ее уже так привычна. Но не должное. Коридоры больницы абсолютно пусты, нет ни бродящих попусту пациентов, ни суетливо бегающего персонала, только спящая на посту медсестра. Во внутреннем дворе больницы также тихо, не слышно ни людей, ни машин, только снег, скрипящий под ботинками снег и их дыхание, нормальное у Изуру и сбитое у Нагито. Фонари мягким жёлтым сиянием освещают внутренний двор больницы и мирно кружащиеся в вальсе снежинки. Нагито заворожено наблюдает за их танцем, выдыхая маленькое облачко пара. Это выглядит волшебно. Прекрасно. Словно в мире никого, кроме их двоих никого больше не осталось. Мысль чудесная. Жаль что это не так. — Нагито, — она поворачивает лицо в сторону Изуру и смотрит ей в глаза. В мягком свете фонаря, ее глаза почти серебром сияют. — Давай вместе пойдем на цветение сакуры этой весной. Ноги Нагито подкашиваются, и Изуру спешно усаживает ее на ближайшую скамейку. — Камукура-сан, ты должно быть шутишь? — чужой голос тихий и болезненно надломленный, звучит так не похоже на обычный тон Комаэды. Сломлено. Устало. Глаза полны надежды. Это больно. — Нет, — Изуру старается говорить, как можно мягче, только ради другой девушки. Получается не очень, но Комаэда действительно ценит попытку, даже если в слух скажет обратное, — я никогда не шучу. Изуру протягивает ей мизинец. Жест детский и наивный, и у Комаэды из-за него губы дрожат, но свой палец протягивает в ответ. Вдалеке, в шуме ночного города неоновыми цветами взрываются фейерверки, стоит им пожать мизинцы. — Я знаю, это ужасно эгоистично, но можно и мне тебя кое о чем попросить? — Конечно. — Когда я умру, пожалуйста не боли. Шум фейерверков оглушает. — Нагито, я…

***

Комаэда умирает в конце зимы.

***

На фотографии Нагито улыбается. Жаль правда, что она не способна передать всех деталей, что высечены на ее сетчатке навечно. Нарциссы были любимыми цветами ее матери, но про то, какие цветы любила она никогда ни слова не было сказано. Возможно, она любила все. Возможно, не любила их от слова совсем. Это больше не имеет значения. Ничего уже не имеет значения. Коридоры Академии пусты и стук ее каблуков гулким эхом отдается в ушах. В классе Комаэды, она была только один раз, когда забирала ее вещи в день их первой встречи. Класс был пуст, но на одном столе лежали аккуратно сложенные тетради и канцелярия. Ее драгоценные одноклассники благо не опустились до того, чтобы испортить ее парту и вещи. Она застывает у двери в класс. И нарочито резко ее распахивает. Пятнадцать пар глаз смотрят на нее с удивлением. Учительница говорит. — Ты ведь Камукура-сан из смежного класса? Тебе что-то нужно? — Ее голос удивленный, едва ли слышим Изуру из-за шума в ушах. Телефон учительницы звонит, и она не глядя отвечает. Ее лицо бледнеет от ужаса. — Комаэда-сан, что?.. Изуру игнорирует ее и идёт к единственному пустому столу практически в центр класса. Гул в классе усиливается, когда звучит имя Нагито. Ехидные перешептывания такие знакомые, такие тошные. Этих людей она так… Она ставит маленькую вазу, с одной единственной белой лилией в центр парты. Когда она смотрит на этих людей, то ненависть к этой академии почти физически ее душит. Как же она хочет, чтобы это место сгорело до тла. Жаль Нагито это не вернёт.