Его

      В клубе накурено, людские силуэты смешались в мутном тумане. Белые улыбки и стекло глаз резали остро, невыносимыми искрами среди полумрака и хвостов вспыхивающего неона. Дышать было почти нечем, запах пота и табака давил легкие, выбивая воздух. Музыка трещала в груди громкими басами и падала в живот, слова пролетали сквозь уши; они были ненужным дополнением.       Кид молча глушил стакан за стаканом, позабыв уже давно, что в них было налито — сейчас только бурая жидкость, что помогала ему вытряхнуть из головы всякое дерьмо. Однако даже с выпивкой это было почти невозможно: причина тех самых мыслей маячила то тут, то там, пока не остановилась в самом центре танцпола. Людей — много, но Ло среди них был совсем один. Сегодня он сильно напился, что случалось очень редко — обычно тот старался держать все под контролем, даже своё состояние, поэтому не позволял себе упасть в бездну опьянения, манящей эйфории.       Кид одновременно любил и ненавидел дни, когда Трафальгар разрешал себя споить, слабо отнекиваясь, но опрокидывая стопку за стопкой. Ненавидел, потому что это всегда значило, что произошло что-то такое, что задело Ло, вывело его из себя или окунуло в синюю печаль, заставило его равнодушно отнесись к своим принципам и телу. Любил, потому что медные глаза Трафальгара блестели азартом и предвкушением, он становился жадным до ощущений и любым способом старался их получить, лишь бы заткнуть раскуроченную дыру в своей груди. Потому что рот его не закрывался, ронял чудесные развязные слова, изгибался в старой доброй ухмылке, обнажавшей белые клыки. Потому что руки его жили своей жизнью и тело, казалось, не слушалось совсем, однако знало само, что ему нужно: тепло и близость, внимательные прикосновения и смазанные, неаккуратные — тоже. И сейчас, когда он плавно двигался среди толпы, прикрыв веки и качая головой в такт музыке, то не боялся не думать ни о чем, просто отдаться порыву и почувствовать момент.       Тогда карминовое пламя в глазах Кида разгоралось сильнее. Он видел, как двигаются худые руки, мелькая татуировками, как растрепались его темные волосы, как задралась ткань лонгслива, оголяя полоску смуглой кожи. Трафальгар был там — в толпе, но словно сам себе на уме, словно в своём вакууме, спрятанном от внешнего шума. И это ощущение разрушалось тогда, когда желтые глаза чуть приоткрывались, а взгляд их томно устремлялся прямо на Юстасса, заставляя вздрогнуть. Твою мать, эти золотые обручи будто посылали сигнал: «я пускаю тебя в свой сраный мир, будь добр, прикрой дверь», и Кид еле сдерживался. Он до дрожи в костях обожал пьяного Трафальгара, пьяного и готового на все, готового упасть в этот омут и не повести и бровью.       Юстасс одним глотком осушил стакан и резко встал, устремляясь к Ло, чтобы схватить его и сжать в своих руках, чтобы тот ответил на этот жест и отчаянно прижался всем телом, складывая локти на широкие плечи. Трафальгар судорожно выдыхал, двигаясь в подобии танца, слегка покачивая бёдрами. Юстасс по-хозяйски опустил ладони на стройную талию, притягивая к себе. Он пытался уловить в чужом взгляде хотя бы намёк на протест, но в нем читалась мольба, безмолвная и густая, тягучая, как мед.       Кровавая ухмылка Кида смазалась о чужие губы, наконец прижавшиеся к его собственным. Черт возьми, эта помада — так хотелось напечатать меток. Юстасс оставлял следы на всем, что видел, чувствовал: на губах, щеках, линии подбородка, оттягивая при этом взмокшие волосы на загривке, чтобы опуститься ниже — к шее, целуя острый кадык, к ключицам, кусая выступающие кости. Уши улавливали тихие смешки Трафальгара, ему было то ли весело, то ли до боли тоскливо, но длинные пальцы зарывались в волосы, горящие красным пламенем, путаясь в его языках.       Он пах водкой и потом, возможно, сигаретами, бессилием и ментолом, и Юстасс любил все это. Так сильно, что не мог насытиться, хотя целиком и полностью завладел тяжело дышащим Ло. Кид целовал чужие губы с таким остервенением, будто вокруг никого не было и мир был только для них одних; срывал с них тихие выдохи, словно только он имел на них право; толкался языком в чужую глотку так, точно это их последняя гребаная встреча. Юстасс и сам не заметил, с какой силой его тело бьет дрожь, то ли от усилившихся басов, то ли от горячей ладони Трафальгара, оказавшейся под футболкой — прямо там, где начинались его заношенные джинсы.       Это было почти невыносимо, но терпеть ещё хватало сил, пока глухой шёпот не обжег ухо — Ло тянул его имя, задыхаясь звуками, пока Кид переключался на тонкую кожу шеи, жадно кусая и тут же виновато зализывая. «Юстасс-я…» — так ласково, надрывно и собственнически, только для него, только он должен слышать. И когда Кид поднимал взгляд, чтобы узнать, зачем Трафальгар зовёт его, то проваливался в жидкий металл радужки, порывисто рыча.       Да, в его желтых глазах плескалась тупая печаль и необъяснимое разочарование, но он был готов доверить все эти чувства Юстассу, отдаться ему полностью и позволить себе расслабиться рядом с ним, выпить больше, чем нужно. И пусть Кид был лишь компанией, лишь человеком, что следил за тем, чтобы Трафальгара не уволок какой-нибудь голодный отброс из бушующей толпы, тот был польщен до невозможности. Он был особенным, необходимым всегда справляющемуся Ло, желанным в этот момент.       Сердце Юстасса громыхало, разбивая кости и оставляя синяки внутри груди. Он любил пьяного Трафальгара. Он в принципе любил Трафальгара, а тот любил его в ответ, несмотря на то, что недалёкий Кид не замечал этого до сих пор.