твое имя воспоют века – добывшего свободу и поднявшего восстание раба

Шум переговаривающихся — лишь фоновый. Они приходят сюда за зрелищем, за возможностью утолить жажду до острых, незамутнённых ощущений, подаренных не своими руками — чужими. Нет, они слишком благородны, чтобы самим пачкать руки в крови — зачем, когда всегда будет кто-то, кого можно послать на убой вместо себя, и при этом ощутить азарт, сравнимый с охотой. Сравнимый с тем, чтобы спускать свору собак и наблюдать за тем, как она дерут загнанную сигнальными флажками добычу, а израненный зверь источает запах крови и страха. За этим они сюда и приходят. И он — тоже. Арена огорожена не сигнальными флажками, но крепкими прутьями, чтобы гладиаторы — так их называют, чтобы отличать от простого пушечного мяса, предназначенного сдохнуть в первых рядах возможной войны, — не покалечили зрителей в пылу собственной битвы. Зверь — зверем, и кто знает, что у зверя на уме: может так статься, что у него личные счёты с кем-то из зрителей, а платить компенсацию за моральный ущерб и, уж тем более, случайную смерть организаторам боёв не с руки. Кайа упирается локтями в ограду балкона и подпирает щёку ладонью. Даже здесь, в верхней ложе, ощущается взмыленный, тяжёлый воздух, жаром поднимающийся снизу, с арены. Видно каждую мелочь, каждый выпад, каждый промах и каждую яркую победу. Естественно им нужно понравиться, чтобы заслужить благосклонность. Естественно им нужно выгодно себя показать, чтобы стать чьим-то любимчиком. Огромный двуручный меч, скошенным лезвием почти что царапающий по полу арены, выглядит практически чёрным в освещении сверху-вниз. Бурые подтёки крови придают ему зловещий оттенок, а пламенно-красные волосы носителя клеймора резко контрастируют с бледностью кожи, разлинованной шрамами. Кайа склоняет голову, скользит взглядом по особенно заметным отметинам, переводит взгляд на маску; их называют детьми Леди Огня, они дикие и им чужды понятия светского общества Мондштадта. И если бои — единственный способ достойного заработка, то удивительно, что они предпочитают рисковать жизнью, а не искать долю легче. Никто не ищет лёгких путей, хах? — А он хорош, согласись? Я бы и сам вышел на арену, ха-ха, только чтобы лично убедиться, что это не постанова. К слову, он смотрит на тебя. Снежийский акцент; задорный, громкий даже по сравнению с окружением голос. Однажды этот снежиец приехал для обмена культурным наследием, да так и остаётся периодически в городе. Он никогда не говорил, как его зовут на самом деле, и все уже привыкли звать его Молодым Лордом; Чайльд прямо сейчас стоит позади своего партнёра и прижимается виском к его макушке, чтобы повернуть голову и иметь возможность говорить с Кайей. Кайа не прячет усмешку, вновь опускает взгляд на арену и едва заметно кивает одержавшему уверенную победу бойцу. — Он хорош. Грех отрицать, когда это видят все. Грех отрицать, когда ты пошёл в отца с любовью ко всему экзотическому: тот в своё время выцепил себе необычную жену, от которой Кайа унаследовал цвет кожи и пронзительный цвет глаз с необычной формой зрачков. Экзотика — не всегда плохо, иногда это способ привнести разнообразие в собственную жизнь. Он сам — сосредоточение косых взглядов и разговоров за спиной, так что взгляд муратанца — не самое изумительное, что случилось за сегодняшний вечер. Да и в принципе за последнее время. Он мог бы сказать Чайльду, что этот самый муратанец уже был у него в постели. А зачем? Если понадобится — Чайльд сам узнает, но тому интереснее Чжунли, которого он прижимает собой к ограждению балкона, прислонившись грудью к его спине. Их разница в возрасте тоже могла бы быть причиной толков и разговоров, только Чайльду восхитительно плевать равно как и Кайе; зачем обращать внимание на мнение тех, кого не спрашивали, если это не приносит тебе удовольствие. Чжунли, кажется, важная шишка в Лиюэ — всегда учтив, одет с иголочки, а его бархатно-низкий тембр голоса привлекает к себе внимание похлеще любого красного флага. Неудивительно, что Чайльд запал. Снежийский гость упоминал о том, что его избранник — консультант широкого профиля, и может дать ответ на любой вопрос, даже если ответа как такового не существует в природе. Кайа не поворачивает голову, потому что и без того догадывается, что прямо сейчас опьяневший от запаха крови Чайльд утыкается носом в загривок Чжунли и неторопливо трётся набухшим членом об его обтянутую дорогущими чёрными штанами задницу; спасибо и на том, что делает это не раздеваясь у всех на глазах, к тому же Чжунли — старше, и явно умеет держать себя в руках, да заодно партнёра своего останавливать, когда тот не просто перешагивает рамки приличия, а плюёт на них сверху вдобавок. Победителю на арене нужно пройти ещё один бой, чтобы закрепить за собой право зваться чемпионом этого вечера; Альберих будет следить очень внимательно. Уголки глаз начинает пощипывать; Дилюк смаргивает, чувствует как крупная капля пота стекает по виску на щеку. Сердце гулко бьётся в груди — чтобы использовать в бою такой огромный клеймор, нужно обладать не только подходящими физическими данными, но и хорошей дыхалкой. Всё вокруг расписано кровью: тёмные влажние отблески на решётках, огораживающих арену, на полу, на теле, по ощущениям — чуть ли не в лёгких и на языке оседают. Ноги подрагивают — перенапряжение мышц, которое завтра с утра аукнется болью молочной кислоты, но всё равно нужно будет встать и идти. Дилюк поудобнее перехватывает рукоять клеймора, словно взвешивая — от крови тот явственно стал тяжелее. Толпа ликующе ревёт. Этот восторженный рёв за вечер уже успел трансформироваться в фоновый шум, раздражающий сознание и вызывающий только лишь усталое: «снова». Решётчатые ворота приподнимаются, и на арену выходит последний за сегодняшний вечер противник: держит в руках полуторный меч [значит — быстрее, будет стараться сокращать расстояние], а на поясе у него поблескивает блекло-голубой глаз Бога, символ приверженности к культу Крио Архонта. И почему все почитатели демона-Бога любви… такие. Бей, бей, бей, бей! Подначивающий вой зрителей сходит для Дилюка на нет, стоит клинку удариться о клинок. Звон закалённой стали отдаётся эхом в сознании. Противник быстр и изворотлив, значит нужно быть хитрее него. Удар за ударом. Приходится отступать, прикрываясь всей плоскостью клеймора, копить силы и ждать подходящей возможности. На лице противника — упоение лёгкой победой, тот уже предвкушает, как уронит муратанца на колени, схватит за огненно-красные волосы и приставит меч к глотке; насыщенная кислородом артериальная кровь смешается с тёмной венозной, осветляя на пару тонов. Кончики волос, собранные в высокий хвост, хлещут по шее и щеке при резком развороте. Дилюк пропускает противника мимо себя и пинает тяжелым сапогом под напыщенную задницу, придавая ускорение в сторону ограждения. Звон от столкновения тела с решёткой вызывает улюлюканье толпы, которой явно нравится пренебрежение одного из гладиаторов своим противником. Противник разворачивается. Облизывает разбитую губу, сплёвывает в сторону вперемешку с кровью. В глазах уже нет того предвкушения, в них теперь настороженность вперемешку с озлобленностью. Тот шарит взглядом по поясу Дилюка, пытаясь отыскать глаз Бога, но шарит зря; Дилюк открыт перед боем, и глаза Бога у него нет — зачем поклоняться демонам-Богам, которые никак тебе не помогут. Становится жарче. Ожесточённая схватка не на жизнь, а на смерть. За то, чтобы стать любимчиком толпы, за то, чтобы выйти из клетки на своих ногах, а не ногами вперёд. За то, чтобы наступило хотя бы завтра. Шварк. Тяжёлый наконечник меча противника бьётся о каменную выстилку арены, летят злые крошки, змеится тонкая трещина-царапина. Голова как ватная, бьётся одна только мысль «хватит, хватит, хватит, хватит». Но руки поднимаются. Убить? Дилюк держит меч как надгробие, возвышаясь над упавшим противником. Поднимает взгляд. Кайа, мягко улыбаясь, вытягивает руку перед собой и опускает большой палец вниз.