твое имя воспоют века – добывшего свободу и поднявшего восстание раба

Дилюк в чёрной рубашке, чтобы не было заметно ничего лишнего, но от него всё ещё пахнет кровью. Кайа понимает это сразу же, как только ему хватает сил пройти в собственную комнату дальше порога. Крылья носа подрагивают, стоит уловить этот специфический, слабо отдающий металлом запах. Ночь давным-давно вступила в свои права, и огни улиц погружённого в естественный мрак Мондштадта едва освещают небольшую, но богато обставленную комнату. Кайа проходит мимо прикроватного столика, берёт бокал [уже наполненный превосходным вином], направляется к достаточно широкому подоконнику и садится рядом с распахнутым настежь окном. Дилюк, стоящий у стены рядом с дверью, хмыкает, скрещивая руки на груди. Кайа сбросил свою меховую накидку ещё где-то в прихожей [горничные подберут, их работа], а рукава белой рубашки, подвёрнутые на три четверти, ощущаются слегка потрёпанными и запыленными. Придётся прислуге постараться, чтобы привести одежду господина в порядок. — И вот, ты здесь. Дилюк знает этот тон. Кайа доволен. Только он способен смеяться, устраивая кровавую баню и смакуя взглядом каждый взмах оружия или кулака. Пусть тот и отрицает, но ему определённо приносит несоизмеримое удовольствие видеть, сколь много ярких эмоций могут испытывать люди, подверженные боли, опасности, страсти битвы и возможности быть разодранными на куски. Возможности умереть. — Только потому что у нас договор. Кайа поднимает руку с бокалом, едва ли на треть заполненным «Полуденной Смертью», салютует своему собеседнику. Дилюк знает, что это за вино, потому что оно изготавливается лишь в одном месте, на одной-единственной винокурне в округе. Характерный жест — разве что без звона соприкасающихся стеклянных сосудов, потому что пьет Кайа один, — и алкоголь смачивает губы, просачивается меж, ложится на язык характерным терпким привкусом. Дилюк знает, какой вкус у этого вина, потому что Кайа всегда пьёт одно и то же. Дилюк внезапно понимает, что Кайа пьян. Не с того момента, как взялся за «Полуденную Смерть», а гораздо раньше — пришёл пьяным домой. Это очень тонкая грань, которую обычно не представляется возможным заметить. Кайа может вести себя абсолютно адекватно, если, конечно, такой человек как он вообще вписывается в рамки адекватного, может связно разговаривать, координировать свои движения, но вот такие мелочи проявляются только перед намётанным глазом, если знать, что конкретно подмечать. Кайа вскакивает на ноги, легко, будто и не на подоконник вовсе. Рука, в которой он всё ещё держит теперь уже пустой бокал, вытягивается в сторону улицы, а сам Кайа почти счастливо улыбается: — Договор, не договор, какая разница? Ты пролез в окно, чтобы оказаться здесь. Ты всегда приходишь. Дилюку хочется рычать от бессилия. Ему хочется в несколько шагов преодолеть расстояние до окна и сдёрнуть с него Кайю. Сдернуть, встряхнуть, возможно, наорать на него. Приложить головой об подоконник с тем особенным, громким, приятным уху звуком удара черепа о любую твердую поверхность. Так, чтобы у аристократишки в глазах потемнело. Чтобы он на секунду забыл, как дышать. Чтобы он наконец-то понял, какого чёрта творит. Дикарь сейчас не в клетке, дикарь в одной с ним комнате. Кайа поворачивается, чувствуя, что его представление не ценят по достоинству. Он с врожденным чувством баланса переступает, распределяя вес тела только на одну точку опоры, и буквально весь высовывается из окна, удерживаясь лишь рукой, уцепившейся в оконную раму сверху, да одной ногой стоя на водоотливе. Это же башня. Свалишься, никто не будет кишки с брусчатки собирать. Дилюк плавным движением отталкивается от стены и пересекает комнату в несколько шагов. Протянув руку, хватает Кайю за край корсета, мешая ласточкой вон вылететь, и действительно рычит, вкладывая в каждое слово всю ту накопившуюся усталость, бессилие и глухую ярость, направленные на всё и ни на что конкретно: — Слазь. Сейчас же. Он не видит того, как у Кайи буквально мелкая дрожь по спине проходит от одного только такого его голоса. Дилюк пришёл, чтобы выполнить уговор и уйти, но придётся задержаться. Кайа, помедлив, спускается с подоконника. Дилюк не снимает перчатки даже в собственном доме, не говоря уж о случаях, когда приходится заходить куда-то ещё. Однажды, давным-давно он пообещал себе, что никогда не прикоснётся к чему-либо голыми руками. Потому что недостоин. Потому что эти руки предназначены только для того, чтобы вершить адское возмездие и мгновенное разрушение. Он запускает пальцы в густые длинные волосы Кайи, и блики от тусклого света фонарей окрашивают рассыпавшиеся поверх чёрной кожи перчаток пряди насыщенного иссиня-чёрного цвета. Кайа тихо шипит [мелкая дрожь мурашек спускается по шее вниз], чувствует натяжение и задирает голову, стараясь уменьшить дискомфорт, да только ничего у него не получается, потому что Дилюк только сильнее тянет пряди на себя, заставляя того прогибаться в спине и чуть ли не упираться бёдрами в подоконник, чтобы устоять на ногах. Вторая ладонь твёрдым жестом ложится тому на поясницу, лишая возможности выпрямить спину, дёргает застёжки корсета, намереваясь стянуть и его, и штаны. Никакой толковой прелюдии, они даже не целовались перед тем, как Дилюк раздвигает Кайе ягодицы и проводит меж них влажными пальцами [Кайа сам подпихнул под руку не то бальзам, не то масло, стоящее в углу подоконника, и впился в деревяшку обеими руками]. Подоконник холодный. Стоящий член Кайи чуть дергается, прижимаясь к животу, а вот яички поджимаются от прохлады, тянущей из распахнутого окна. Дерево скрипит так, что Дилюку кажется — наутро горничные заметят отчётливые вмятины, и потом придётся менять подоконник, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Пальцы вынимаются с влажным звуком. Дилюк наваливается грудью на экзотически смуглую спину, прихватывает зубами за шею ближе к изгибу плеча и кусает как следует, оставляет отчётливый след, который всё же будет удобно прятать за воротом накрахмаленной рубашки. Даже так, практически вываливаясь грудью из распахнутого окна, Кайа сексуален как демон. Обхватить ладонью собственный член, распределяя масло по длине, только после этого поддаться ближе и приставить головку к проходу, мягко качнуть бёдрами и надавить. Головка всегда проходит туго, натягивая плохо поддающиеся мышцы, зато после ствол проникает гораздо легче. Кайа негромко стонет; не плевать ли, слышат ли это случайные прохожие или прислуга этажом ниже. Дыхание сбито на неровно-поверхностное; сложно сдерживаться, когда в тебя долбятся сзади так, что приходится закинуть правое колено на подоконник, чтобы член входил плавнее, а руками впиться в оконную раму. Звяк. Задетый бокал выпадает из окна и летит куда-то далеко вниз, чтобы разбиться об брусчатку брызгами множества осколков. Свободной рукой — шлепок по оголённой крепкой ягодице, разу следом — чувствительный, размашистый толчок бёдрами. Одно только ощущение того, как мягкие стеночки поддаются и растягиваются под напором, немного пьянит и вынуждает чувствовать себя заметно лучше, чем добрых несколько часов назад, когда кроваво-чёрный клеймор, после показательного «палец вниз», с грохотом опустился на шею соперника и перерубил тому всякую связь с земным миром. Рука скользит по смуглому бедру, сжимает, оставляя след от пальцев, и проскальзывает вперёд, чтобы обхватить плоть плотным кольцом и провести по всей длине, смазывая с головки прозрачную смазку. Дилюк не думает, интуитивно старается поддерживать ровный ритм — не сбивается, вжимаясь пахом в ягодицы до слышимого шлепка, и одновременно с этим ведёт ладонью по всей длине члена Кайи, ласкает в такт. В последний момент успевает отстраниться и даже слишком поспешно вытащить, прислониться к подоконнику и обхватить член ладонью. Несколько быстрых, почти что грубых движений — кончает с прерывистым выдохом и смотрит, как семя капает на пол. Кайа сползает с подоконника и падает на него же грудью, пока не в силах перейти на кровать. Вытягивает руку — порыв ветра холодом отдаётся испариной на коже. Помутнение в голове, вызванное алкоголем, плавно сменилось помутнением оргазма. — Я бы мог просто заплатить тебе в сто раз больше за одну бутылку, чем сто раз за сто бутылок, — лениво произносит он, искоса поглядывая на Дилюка. — Но ты продолжаешь приходить. Винокурня, на которой готовят «Полуденную Смерть», принадлежит Крепусу — отцу Дилюка. Крепуса не кинули на арену как муратанца только потому что он был когда-то женат на гражданке Мондштадта, а его сын добровольно пошёл в гладиаторы. Ну и уж слишком Кайе нравится вкус именно этого вина. Дилюк, застёгиваясь, поджимает губы и смотрит на бутылку, оставленную на прикроватном столике. — Это договор, — упрямо отвечает Дилюк. — А я следую своему слову.