your body feels like disrespect

Пальцы властных рук задерживают за талию на месте, Тома паникует. Грубая ткань разделяет его собственную покрасневшую кожу, хрупким полотном натянутую на ребра. Шаткое «Господин?» вырвавшееся из его дрожащих губ не успевает прозвучать целиком — резкий вдох полной грудью, кружится голова. — Малыш? — хрипло, очень хрипло. Тома давно по голосу научился понимать, в каком настроении его господин, и в данную секунду мозг, до этого загруженный мыслями многочисленными, от поз до ощущений, от кличек до протяжных стонов их прошлых ночей, опустошается по щелчку. Ответить бы стоило, но из-за такой неприлично ломаной «а» в том, как господин произносит это слово, звучащей грязно среди глубоких-глубоких вдохов, которыми он начал дышать непроизвольно, перед глазами только полотно белое, слепящее, в голове — пустота. Тома сглатывает. — Тома? — снова пробует Аято, уже более требовательно, но все еще по-нежному терпеливо. Тома помнит, что должен всегда отзываться, «голосом, Тома», должен всегда отвечать на вопросы, «ты же не позволишь господину разговаривать с воздухом?». В этот раз его имя из уст комиссара прозвучало так, будто он, осознав свою ошибку в том, что в прошлый раз позволил нарастающему волнению выступить наружу, на этот раз старательно и очень успешно подавил его: Камисато Аято всегда безупречно контролировал вещи, будь то его собственные эмоции, действия или же другие люди. Руки стоящего сзади еще раз проходятся вверх-вниз по крепким бокам, ткань немного сползает: ей нужна поддержка. У юноши неконтролируемо дрожат веки, что, к сожалению, не попадает в поле зрения Аято, он целиком и полностью сконцентрирован на сложноватых на первый взгляд переплетениях шелковых лент. Тома проезжается зубами по собственной губе чтобы вновь собраться с мыслями. — Да, господин? — как же жалко это прозвучало. И Тома не скажет, зная, какой эффект на властного Камисато возымеет его это послушное и дрожащее, невинное практически — сделал он это случайно или намеренно; но когда после секундной заминки чувствует, как дыхание опаляет его и так разгоряченную кожу на загривке, а губы мягко проводят вдоль позвонков влажную дорожку, парень дрожит, дрожит крупно, через нос выдыхает и жмется назад отчаянно. — Ну, ну, — Аято дрожит тоже, но Томе знать не дает: должен же кто-то создавать видимость контроля над ситуацией. Укладывает подбородок на плечо, к спине перед собой прижимается полностью, что почти сразу вызывает у Томы сдавленное подобие писка. Он всегда так реагировал на любое свидетельство возбуждения господина, вызванное им, особенно такое явное. Однако, опомнившись, малыш не теряется: прижимается еще ближе, испытывая явное удовольствие, от того, что ему, непослушному, удалось поддразнить отчаянного Аято, через раз мягко двигая тазом из стороны в сторону. Низко посмеиваясь над своим очаровательным мальчиком, комиссар, оставляя одну руку на талии, вторую ведет к животу и низко, но недостаточно, чтобы смутить Тому окончательно, рассекретив его нарастающее возбуждение, выводит медленные круги, приостанавливая его не особо ритмичные движения. — Ты будешь послушным мальчиком? — дыхание господина, ударяющее куда-то в ключицу, окропляет кожу мурашками. — Я буду вашим послушным мальчиком, — он зажмуривается в поражении и опускает голову, но впервые за вечер Томе удается ответить на вопрос вовремя, поэтому Аято не оставляет это без внимания, сдержанно-нежно проходясь носом от оголенного плеча до основания шеи, затем прикасается губами и останавливается. Аято убирает руку с разгоряченной кожи живота Томы, который теперь чувствует не только неприятно контрастирующую прохладу, но и сожаление от отсутствия того щемяще собственнического и нежного прикосновения, которое всегда чувствовалось родным на его теле. Это, однако, продолжается недолго, так как расщедрившийся господин сегодня не чувствует нужды слишком изводить своего возлюбленного: сильные, будто наученные руки еще раз ловко мажут по бокам, и Аято, теперь отстранившись и оценивающе оглядывая виртуозные переплетения на спине Томы, отводит их чуть на себя, хватаясь за ленты. Тома вдыхает слишком сильно исключительно по незнанию, исключительно из-за своего подогретого состояния, исключительно из-за откуда-то появившейся волнующей неожиданности вполне предсказуемых движений господина. Но все это настолько ново для мальчика, что он просто не может сдержаться. Дыхание сдавливает. Руки Аято тянут за ленты, свободно гуляющая ткань, удерживаемая до этого только руками комиссара, по его сторонам сходится вокруг, окружая плотно, сначала холодом, потом, давая привыкнуть, надежно прячет оголенную кожу Томы за своим каркасом, тут же пульсирующим чем-то в паху отдается скованность движений, дыхания — корсет сходится, но пока не слишком плотно. Как они пришли к этому? Недавно по не слишком счастливой случайности Аято удалось увидеть, как Тома стоял в женском корсете, принесенном экономкой, у Аяки в комнате. Ничего такого: он просто помогал младшей госпоже Камисато с выбором лучшего цвета и фасона, в этот момент комиссару клана понадобилась своя собственная сестра. Он пришел, вежливо постучал в дверь ее комнаты, так же вежливо дождался ответа, который невинная Аяка дала почти сразу же, не подумав о том, что в комнате вообще происходит что-то смущающее. Ведь между ними троими никогда не было секретов. Все произошло в спешке, Тома практически не успел понять, что происходит, когда глаза Аято, опасно сверкнув, остановились на чертовом куске ткани с проволокой у него на талии. Меньше секунды разделило это и следующий момент, в котором старший брат, легко усмехнувшись внешнему виду Томы, начал спрашивать радостную Аяку о деталях ее недавнего визита на соседний остров так, будто только что в его голове не проскользнуло ни одной тяжелой мысли от созидания в черное туго обтянутых контуров по-юношески крепкого тела; будто в сознании не закоротило от беглого взгляда на соски, так некстати оставленные без внимания ткани; будто сейчас ему не хотелось уйти отсюда, забрать Тому с собой, потребовать объяснений. Спустя несколько дней по личному и тайному заказу комиссара комиссии Ясиро в имение клана Камисато принесли сверток с содержимым, который распорядили передать лично в руки главе. И вот они здесь: Тома, из-за спины заключенный в клетку съедающим взглядом комиссара, перед ним раскидана пара-тройка корсетов различного кроя; один, выбранный им, сейчас на нем, затянутый ласковыми руками его господина, который выводил каждую петлю со знанием дела, будто готовился заранее. «Тома, ты не будешь против, если сегодня я попрошу тебя помочь мне кое с чем?» Господи, как он мог быть против? Тома глупышом не был, в тот же день понял, что ничего невинного взгляд господина, с виду обычный, понятный только ему самому, с отблеском желания где-то в глубине, не означал. Он, конечно, не ожидал, что его вид в обнажающем грудь, тугом, слишком перетянутом корсете, оставляющем его практически бездыханным, аккуратно очерчивающем его плавные черты, предназначенном для того, чтобы подчеркивать только достоинства, произведет на его мужчину такой эффект, но против совершенно не был. Тома рад делать то, что принесет удовольствие и новые ощущения им обоим. Поэтому сейчас, дрожащий в предвкушении, старается дышать беззвучно, выжидая дальнейших действий господина. Тот себя ждать не заставляет: попутно вставляя так сладостно ласкающие пальцы меж отрезками ленточек, чтобы дотронуться до линии позвонков, каждый раз этим заставляя Тому подрагивать, затягивает каждую из них потуже, чтобы корсет сел по фигуре. Такой соблазнительно-тонкой, но в то же время мощной, юношеской, сахарной-ватной под его дразнящими пальцами фигуре. Когда корсет сидит презентабельно по мнению Аято, он глубоко вздыхает. За теперь еще куда более тонкую талию разворачивает Тому к себе лицом, и, обхватив багряную щеку своей прохладной ладонью, вкрадчиво спрашивает: — Ты хорошо себя чувствуешь? Из-за второй руки господина, мягко оглаживающей его таз, Тома сосредоточиться на лице напротив совсем не может: оно настырно продолжает пропадать из фокуса. Тогда он опускает голову, надеясь избежать внимательных глаз, но мгновенно об этом жалеет. Не то чтобы он не понимал, что творится с Аято, не то чтобы не испытывал ровно того же, но наблюдать воочию, как в придачу к неестественно глубокому дыханию, расширенным зрачкам, и неконтролируемо рваным движениям член господина твердеет из-за, черт возьми, него ощущалось каждый божий раз, как первый. Тома глаза, полные невинного ужаса, поднимает, хлопает своими колосьями ресниц: — Мне хорошо, — и впервые за вечер Аято действительно забывает, что нужно сдерживаться, что нужно не только учить своего малыша быть терпеливым, но и самому иметь выдержку. Поэтому резко подается вперед, притягивая бедра Томы к своим. Их возбужденные члены соприкасаются, низкий рык и гортанный, затихающий ближе к концу стон сливаются, и в этот момент Аято через силу поднимает взгляд на Тому: тот, качнувшись, глаза закатывает и на его господина это действует отрезвляюще, хотя и в душе распаляет что-то пуще, чем оно горело до этого. Руки дрожат от мысли, что он может довести Тому до такого состояния одними движениями своих рук, может возбудить дыханием в шею, взглядом влюбленных глаз заставить что-то в груди разбухать подобно тому, как разбухает в груди у него чувство привязанности и влюбленности, нужда защищать его, нужда сделать своим. Аято еще раз невообразимо похабно толкается бедрами, намеренно задевая член Томы, заставляя того в удовольствии открыть рот, и, пользуясь случаем, проталкивает туда большой палец. Эти до невозможности пухлые губы обхватывают Аято самым невинным образом, но язык внутри исполняет что-то, что заставляет комиссара невольно жалеть, что сейчас там только палец, а не возбужденная до невозможности плоть, что пришлось бы как нельзя кстати: терпеть с каждой минутой было все тяжелее. Аято смотрит на Тому сверху вниз, в упор, немного собственнически, но определенно с нежностью, Тома это чувствует, знает, потому ведет себя все раскрепощеннее, во рту языком ласкает палец, слюнявит, слегка покусывает основание. Когда Аято убирает руку, не сдерживается во второй раз за вечер: приближается снова, нежно-нежно касаясь, убирает волосы, чтобы освободить себе путь и прижаться губами к мальчишескому лбу. Это сопровождается очередным трением в паху. Аято стоически держится, хоть и прикрывает глаза, но этого никто не видит — не считается. Тома же от возбуждения, которое переносит и так довольно тяжело, вперемешку с этой нежностью зудящей где-то в затылке, вызванной его возлюбленным человеком, кажется, начинает плакать. Нет, Аято не кажется, но он не теряется, знает, что Тома очень и очень эмоциональный, когда наедине с ним. Честно? Возможно, комиссар больше всего в жизни ценил тот факт, что Тома может быть таким уязвимым только с ним. Ценил больше, чем свою должность, чем все свое наследство главы клана, чем все, что имел за жизнь до этого. В груди опять щемит. Черт, Тома точно когда-нибудь заставит его сердце остановиться. Аято спешно слезы сцеловывает с уголков прикрытых глаз, пока они не успели оставить дорожки на пылающих щеках. Тома шмыгает, но по-смешному отчаянно продолжает тереться теперь уже о бедро Аято. — Тома, ты ведь обещал быть послушным, почему пытаешься удовлетвориться без моего разрешения? — господин ругает его нежно, но понижает голос так, как может, потому что знает, что это еще сильнее малыша возбудит. После этого Тома пытку трением прекращает, но все равно остается крепко прижатым к бедру Аято и тыкается носом в изгиб шеи. Потому что знает: это — его последний рубеж. Юноша кончиком носа любовно потирается и отчаянно кусается. Тома прав, тогда же Аято не выдерживает, руки за спину мальчику заводит и за незавязанные ленты тянет Тому назад, своим телом напирая вперед. — Садись. Тома слушается, опускается на край кровати, смотрит на возвышающегося над ним господина. Аято аккуратно обводит юношеские черты: кончиком пальца по носу, губам, точеной скуле. Тома в касание льнет, совсем как самый послушный мальчик, осознанно или нет, но это все равно Аято еще больше распаляет и топит одновременно. Господин опускается на колени, наконец — впервые за вечер — желанно приникая к таким сладким губам своей самой сокровенной ценности в жизни. Аято оглаживает Томе щеки, пока целует снова чуть ли не девственно нежно, но когда краденных между поцелуями вдохов перестает хватать совсем, а языки заходятся в чуть более напряженном темпе, руками он снова находит ленточки за спиной дрожащего тела напротив и с силой тянет. Тома снова теряется, воздух снова выкачивают, но все еще не слишком. Он не уверен, но Аято, кажется, бережет максимум, который может выжать из сегодняшнего маскарада, на потом. Томе терпеть правда уже надоедает, он откидывается на руки назад, выставляет напоказ шею и бедра приподнимает так, чтобы господин понял намек. И Аято понимает, не вставая с колен целует Томе шею, ниже проходясь без прикосновений, только слегка опаляет тяжелым дыханием соски, так же как в прошлый раз развратно оставленные без ткани одежды. И наконец, по-свойски кладя руку на заметно возросший бугор в штанах Томы, ласково, но требовательно произносит: — Приподнимись. Его господин делает все за него, штаны поддаются без особого сопротивления, Тома, оставшийся в одном корсете, снова опускается на кровать, и у Аято от вида без преувеличений перехватывает дыхание: вновь гранича со значением слова "похабно", его поднявшийся и влажный от долгого напряжения член практически подпирает собой треклятый корсет, ноги расставлены достаточно, чтобы между ними с успехом мог поместиться Аято, сам Тома, откинувшийся на руках назад, смотрит затуманенно, слишком маняще. Если бы не дымка возбуждения, мешающая этому обычно стеснительному и чересчур приличному юноше глядеть на вещи трезво, Аято уверен, Тома никогда не позволил бы себе выглядеть настолько неподобающе. Но именно это еще раз подстегает уверенность Аято в том, что только с ним Тома настолько уязвим. Что-то опять сдавливает в груди, и если бы сейчас перед ним в томительном ожидании не сидел, раскрывшись для него и него одного, смотрящий влюбленными блестящими от слез глазами самый прекрасный человек на этой проклятой планете, то он, несомненно, хорошенько приложился бы головой о стену и завыл. — Аято, пожалуйста, не, — Тома сглатывает, перенося весь вес на одну руку, второй тянется к члену, — не томи... Аято движение предсказывает, но вместо того, чтобы перехватить руку с трясущимися пальцами и сделать все самому, позволяет себе слабость еще пару мгновений полюбоваться развязностью своего жаром пыщущего мальчика. Тома хватает себя, зная наверняка, что господин такое своевольное поведение не одобрит, один раз ладонью оглаживает вверх-вниз и спешно убирает руку. Все это он делает с закрытыми глазами, и, не слыша голоса господина не может и догадаться, в каком состоянии сейчас Аято. Хотя даже если бы Тома и смотрел, вряд ли бы разглядел расширившиеся и заблестевшие зрачки в приглушенном свете комнаты, а в остальном Аято не выдавало практически ничего. Он со знающей и удовлетворенной улыбкой молча продолжал стоять на коленях между бедер Томы и наблюдать за происходящим. В голове сейчас только картинки того, как этот обычно веселый и добродушный, в меру хитрый и продуманный юноша помогает всем в округе: Фуруте с уборкой во дворе, в доме, готовкой, отправляется за продуктами, принося домой целую корзину, и с хитрым прищуром хвастается, что «сбил цену почти вполовину!»; со счастливой улыбкой принимается за поручения, которые для него — раз плюнуть; как часто проводит дни на Рито, помогая торговцам здешним и приезжим, имеющим неудачу столкнуться с жестокими реалиями правящего сегуната. Сейчас он лежит перед ним, такой развратный, практически грязный, но со светлой душой готовый отдать все, что у него есть, своему господину. Тома наконец в ожидании опускает глаза на Аято: такой красивый, безупречный, как и всегда. Полностью одетый, с этой его невыносимой полуулыбкой Аято расставляет руки по сторонам от бедер Томы и медленно, глядя тому в глаза, опускается, без рук вбирая в себя возбужденную плоть. Тома приподнимается в положение сидя и стонет уже в голос. В такой позе Аято не может сохранять с ним зрительный контакт, но хочет, чтобы его малыш видел, насколько его господин влюблен в него. Что хочет сделать для него, как будет это делать. Хочет показать, что это обоюдное удовольствие. Поэтому поднимает руки, перекидывая вес на одни колени, которые, вероятно, позже будут саднить, и, уверенно держа Тому за талию сквозь корсет, подталкивает назад. Тома послушный мальчик, поэтому, ведомый подсказками господина, вновь откидывается на руки назад. Аято восстанавливает зрительный контакт и теперь, довольный происходящим, насаживается на член Томы глубже, в этот раз втягивая щеки. Тома непослушный мальчик, поэтому, вновь неспособный сохранить заданное ему положение, падает на спину, а трясущиеся руки зарывает в до этого идеально лежащие волосы Аято. Тот не против: Тома давит не сильно, боясь причинить боль, поэтому господин все еще контролирует ситуацию. Вбирает возлюбленного до основания, потом почти целиком выпуская изо рта, оставив головку только, водит языком и снова опускается, заставляя своего малыша практически пищать какие-то невнятные слова благодарности. Развратные влажные звуки, разносящиеся по комнате, набирают скорость, и уже скоро Тома, практически не контролируя свою речь, громче и разборчивее произносит слова о том, как он господина любит, как ему хорошо, каким он будет послушным, «только, пожалуйста, не останавливайся», но кое-что из этого ловит внимание Аято успешнее, чем остальное, и он, обескураженный, вбирает щеки и наконец доводит Тому до разрядки, не отстраняясь. Тот выгибается, некрасиво вбиваясь в глотку господина, и тянет за низы корсета. Аято терпит, держится на месте. Глаза слезятся, но он ни за что не даст себе пропустить эту сцену: опущенные ресницы его мальчика подрагивают, рот неконтролируемо приоткрывается, прежде чем еще раз произнести то, что заставляет член Аято дернуться снова, а его самого смотреть на Тому в изумленной заинтересованности. «Папочка, пожалуйста!» Малышу еще около минуты требуется, чтобы прийти в себя. В это время терпеливый Аято, скинув с себя верхнее одеяние, нависает над своим мальчиком, вес на его чувствительное тело целиком не перенося легко целует плечи, вверх к шее, затем мышцы груди, обходя соски, чтобы не приносить чувствительной сейчас коже боли, терпеливо выжидая, пока к Томе вернутся чувства. Когда у малыша глаза проясняются, он глядит на мужчину над собой, затем оглядывается по сторонам и, не замечая нигде тряпок, все понимает и лицо в ладони растерянно прячет, опять багровея. — Ты снова... Аято лишь посмеивается над рдеющим Томой, который в очередной раз смутился того, что господин проглотил его сперму. — Я ведь говорил, что люблю тебя всего. На это Тома руки от лица убирает, и, с какой-то особенной привязанностью в глазах вглядываясь в черты господина, тянет его на себя для поцелуя. Губы сходятся мягко, жара от нетерпения больше нет: Тома разряжен, а у Аято отличная выдержка. Тома двигает языком уже больше лениво, тепло, и поглаживает лицо господина в своих обмякших руках. Заканчивать на этом Аято и не думает, в приоритете, конечно, удовольствие его мальчика, но про себя и цель сегодняшнего вечера забывать не собирается. — Тома? — говоря это Аято разрывает поцелуй и опускается к уху юноши, слегка прикусывая мочку. — Да, господин? — Тома снова вдыхает глубоко, и корсет снова сковывает вдох, не давая сделать это глубже, чем положено. — Только что... — язык проходится по ушной раковине, — пока ты был во мне, — Аято горячо выдыхает, щекоча, и медлит с продолжением. Наконец отстраняется от пытки боящегося щекотки Томы и, поднимаясь, спокойно смотрит ему в глаза: — ...Что ты говорил? Тома теряется. — Что я говорил? Аято выжидающе смотрит, всем видом показывая, что действительно ждет от него ответ словами через рот. Тома рдеет и осторожно начинает перечислять невинности, произнесенные в пылу возбуждения, а затем оргазма. Там проскакивает что-то вроде «я так люблю тебя», «не останавливайся», «господин, только ваш», «ты такой теплый», «черт, как глубоко», «я не могу поверить, что этот рот только мой», «погоди, не так скоро», «только не… сегодня не глотай, пожалуйста», «мой лорд, я близко», и Аято, слыша это все вновь, не сдерживается и опускается, чтобы покрыть поцелуями шею Томы. Когда тот затихает, комиссар снова поднимается и смотрит на Тому выжидающе. — Это все? — Это...— Тома обрывается, будто что-то резко вспомнив, но, будучи не до конца уверенным, молчит и испуганно вглядывается во внимательные глаза Аято. — Ты ведь назвал меня «папочка»? — господин это слово самодовольно смакует. Тома перестает дышать, продолжая таращиться на Аято. — Мой лорд, я... не знаю, что на меня нашло... — боже, какой дурак, испортил вечер. Аято наверняка подумает, что он больной. Тома позволял себе называть Аято так только в фантазиях, только когда лорд был слишком далеко, чтобы удовлетворить Тому, и ему приходилось самому, томно дыша, закрываясь в комнате главы клана, тихо поскуливать и, грязно, как школьник, сжимая себя тихо шептать нелепости по типу «да, папочка, пожалуйста, еще!». Никогда ранее он не позволял этой позорной вольности вырваться и разрушить их с господином совместные ночи. До этого момента. — Если из-за этого вам стало неприятно, я могу уйти. Надеюсь, лорд простит мне мою вольность. — Повтори, — Аято, все еще с легкой полуулыбкой, играющей на губах, прерывает его самоуничижительную исповедь. Тома теряется: — Надеюсь, лорд простит мне мою вольность..? — Не это, Тома. Ты знаешь что. Тома вдыхает настолько глубоко, насколько ему может позволить сковывающий корсет. Вытягивает шею и, чуть помедлив, аккуратно пробует: — «Папочка»? Аято смотрит на него сначала молча, чуть приоткрыв дрожащие губы. Зрачки, Томе показалось, дрожат тоже. Затем комиссар не выдерживает и, потеревшись о бедро Томы, роняет голову на его грудь, резко и довольно болезненно впиваясь зубами в кожу у ключицы. — Господи, малыш, что же ты со мной делаешь, — Аято пораженно выдыхает Томе в шею. — Раньше ты никогда меня так не называл. Тома заметно расслабляется, но тронувший щеки румянец смущения не сходит: — Это потому что я... — не находится, что сказать дальше. — Ты подумал, что мне будет неприятно? Что тогда это, Тома? Аято берет одну руку Томы и, заводя между ними, но не слишком рассчитав, снова шипит в поражении, когда тот со знанием дела касается его изнывающего в штанах стояка. Тома снова стесняется, и Аято держаться уже надоело. Он встает, за руку тянет Тому в одном корсете с наполовину затвердевшим членом за собой и, взяв со столика баночку с маслом, садится на край кровати, маня малыша к себе на колени. Тома, самый послушный мальчик, садится без промедлений, ощущая под собой физическое доказательство возбуждения своего любимого человека. Тома, самый послушный мальчик, непослушно потирается задницей об Аято, заставляя того взглянуть на Тому совсем не по-доброму. Бедра по сторонам от его собственных, член твердеет сильнее, корсет почти с жесткостью обтягивает стройный контур — Аято снова наслаждается видом, пока одну руку со спины заводит Томе меж ягодиц и, предварительно нанеся на пальцы масло, вводит один внутрь. Тома легко дергается, и Аято, наконец приникая губами к соску, хрипло интересуется: — Все хорошо? Тома кивает, тогда палец проникает глубже и чуть сгибается внутри. — Тома, — господин недоволен, а Тому пробивает мелкая дрожь. — Словами. — Д-да, господин... Аято, мне так, — Аято аккуратно добавляет второй. — Ах! Так хорошо... Когда Тома растянут достаточно, чтобы Аято не причинил ему боль, они одновременно принимаются расстегивать штаны господина. Покрасневший и уже доброе количество времени возбужденный член оказывается снаружи, но штаны все еще на Аято — он одет практически полностью, за исключением верхних одежд. — Тома, — зовет господин, — ты готов? Тома участливо кивает: — Я готов, — и, удерживая свой вес за счет бедер господина, приподнимается. Аято смотрит на раскрасневшиеся мягкие черты своего мальчика, освещаемые сейчас только теплым светом свечей, чтобы в очередной раз убедиться в его готовности. Тот вздыхает и почти незаметно кивает в активном — даже слишком — согласии. Аято заводит руку меж их тел и, легко поддразнив Тому трением одного члена о другой, направляет свой внутрь такого влажного, разработанного и готового —его — мальчика. Тома готов принять господина в себя, даже более чем, но все равно дергается то ли в неожиданности, то ли в нетерпении и удовольствии. Аято смотрит за его реакцией внимательно, убирает мешающиеся пряди с кукольного лица, и сидит смирно: Тома делает все сам. Сам насаживается аккуратно, медленно, рукой опершись о колено господина, другой — о плечо; сам стонет развратно, видимо, сам того от себя не ожидая; сам наклоняется и сам целует. Аято ничего не делает, просто с интересом наблюдает, как его мальчик на его члене сам себя изводит. Когда Тома это замечает, понимает, о чем сейчас думает господин, и потому краснеет снова сильнее, чем нужно, зарывается господину в шею лицом, чтобы не смотрел, продолжая осторожно подниматься и опускаться с тихими хлюпающими звуками, привыкая к ощущениям. Комиссара такая реакция снова забавляет, но когда Тома ему на ухо внезапно шепчет «папочка, сегодня ты все-таки займешься мной?» член, сжимаемый туго внутри пульсирует и у Аято дыхание перехватывает. Он ладони на чужой талии сжимает и, наконец, берет ситуацию в свои руки. Тома не успел привыкнуть к размеренным толчкам, но Аято теперь это мало волнует — сам напросился. Господин юношеское тело в своих руках сжимает по-свойски, будто знает, что оно его. Приподнимает над собой, практически невесомое, и опускает с силой вниз. Томе не слишком больно — больше непривычно, но именно этого он и ждал, потому стон в горле не задерживает, позволяет господину услышать, что тот с ним делает. Аято делает так еще пару-тройку раз и каждый из них Тома выгибается, крутя бедрами, увеличивая коэффициент трения, пытаясь как можно ближе и глубже вжаться в господина. Аято руки с талии опускает и, уводя их малышу за спину, приподнимает таз и с сидящим на себе Томе крутит бедрами, подобно ему самому, развратно толкаясь еще глубже. Руки в это время поправляют и подтягивают корсет, за ленты подводя концы все ближе друг к другу. Тома снова начинает движения, и, распаляясь сильнее, дышит чаще, но из-за сдавленности в районе грудной клетки не может позволить себе дышать глубже. Аято отрывается от влюбленного наблюдения за Томой, чтобы опуститься к соскам, вновь опалив их горячим дыханием. Но в этот раз господин не намерен дразнить: он берет один, любовно окручивает языком вокруг, от чего и без того сдавленное дыхание у малыша подрагивает, и он рукой, лежащей у Аято на шее, чуть царапает кожу на загривке. Аято наслаждается процессом созерцания: зафиксировав корсет, почти со всей силы затянув, он руками проходится по плечам Томы, очерчивает сильные мышцы, тонкую кожу. Ласково доходит до кистей, раскрывает ладонь, целует изнутри. Тома, ритмично опускаясь и поднимаясь, каждый раз пытаясь потереться своим членом об одежду господина, охотно поддается — он слишком сильно любит знаки внимания от Аято, слишком сильно любит, когда тот изучает и ласкает его тело в манере любовной, нежной, каждый раз, как в первый. Аято не может не знать об этом, не может не замечать, как малыш в такие моменты затихает, сосредоточенно подставляясь под ласку, и с каким наслаждением ежится каждый раз, когда господин хвалит его или делает незначительные комплименты. Вот и сейчас, выцеловывая мозоли на юношеских руках, Аято глядит вверх, и, зачарованный зрелищем, искренне произносит: — Ты прекрасен. Тома действительно прекрасен: такой невинный, развращенный своим господином и только им, подставляющийся под ласку, послушный, с прядями когда-то аккуратной прически, сейчас прилипшими к лицу. Наращивает скорость движений: мышцы под сахарной кожей перекатываются все чаще, веки тяжелеют, дыхание учащается. Скованный корсетом торс податливый в руках господина, поэтому тот, в последний раз потуже перетягивая ленты, поднимает Тому на руки, и, пару раз насадив на себя на весу, — на что Тома реагирует умопомрачительно: от неожиданности практически кричит и несвойственно для него просит «насадить его сильнее, господин » — не не выходя из него, кладет на край кровати, сам оставшись стоять на ногах. После последнего зафиксированного узла из шелковых лент у Томы и правда почти начала кружиться голова, но отрезвляющие стоны Аято, вбивающегося теперь в полную силу, звучали все отчетливее. Господин снова берет одну руку Томы, целует ладонь и вместе со своей рукой укладывает ее Томе на слишком возбужденный и влажный член, уже отчаянно нуждающийся в следующей разрядке. Второй рукой Аято удерживает Тому за подбородок, сохраняя зрительный контакт, и, наклонившись для поцелуя, сквозь усилие оставаться вменяемым шепчет в губы развратное «малыш, кончи для меня», предполагавшееся либо как просьба, либо как приказ, но вне зависимости от этого, Тома, самый послушный мальчик, делает так, как ему сказал господин. Изливаясь в кулак Аято, себе на живот, Тома выгибается, и господину стоит усилий удержать крепкое тело под собой. В сладкой неге оргазма в комфорте рядом со своим возлюбленным малыш снова шепчет развратные невинности, но одно ломано-рваное «папочка», и сжимаемый почти больно внутри Томы член Аято подрагивает, а господин следом сокрушается, с низким рыком вжимаясь в тело напротив. Дыхание сдавливает, перед глазами только Тома. Тома, Тома, Тома. Вместе с нахлынувшим оргазмом в груди где-то взрывается еще одно чувство, разливающееся по всему телу. Это чувство сладкое, приторное даже, тягучее и такое зудящее — оно с Аято практически всегда, но в моменты физической уязвимости рядом с человеком, который его любит, раскрывается и правда каждый раз будто по-новому, и Аято удивляться этому не перестает. В уголках глаз скапливаются слезы, а Тома перед ним шмыгает в поражении, ресницы мокрые не поднимая — снова стесняется своей "чрезмерной" эмоциональности, но из-за этого он так и не узнает, что сейчас и сам Аято сохраняет в уголках глаз капельки влаги как подросток после первого свидания, а в душе его цветут, щекоча, слишком светлые для такого темного человека как он, чувства. И Аято всегда будет хотеть любить Тому, оберегать его, делать его своим, делать себя его, наблюдать за его краснеющими по любому поводу щеками, влажными от слез удовольствия ресницами, счастливыми улыбками, по-детски глупыми достижениями, дрожащими пальцами, мозолистыми ладонями, смешными утренними укладками и сердцем, открытым целиком и полностью для него одного.