Медвежья услуга

«В белую ночь, В час, когда я усну, Приснится мне сон Удивительно-белый...»

      Покуда есть хлеб и вода — никакая беда не страшна. Не страшна хворь безликая, не страшен зверь невиданный. Лишь бы в ступке травы свежие лежали, да солнце ясное в небе светило ярко-ярко, дарило милость свою молодым зелёным побегам, поило лучами землю. Тогда горя народ княжества Новгородского знать не будет. Тогда найдётся у ведуна любое снадобье лечебное, какое народу его маленькому понадобится.       Ночью солнце не светило. Неспокойно было, мрачно. Ночью тьма бродила по улочкам деревенским, заползала под кровати детские кривой лапищей и питалась страхом человеческим. Визжала раненым зверем, обжигаясь о крученые обереги. Вурдалаки выли вдали, шкурой царапали толстые корки деревьев; тихо шептали редкие порывы ветра о предостережении. Ведун срывал лепесточки со стебельков гибких ласково, замаливал траве боль добрыми речами. За пазухой тёплого кафтана оттягивал осиновый кол. Заточенный остро: так, что и самому уколоться недолго. Чуть поодаль посох из дубовой сердцевины лежал. Меж веточек мелькали ночные птицы, вороны глядели мутным взглядом.       Полная луна редко являла себя вместе с безоблачным небом. Под нею в полную силу восставали тёмные твари. Ночное светило особенно крупным на бесконечном небе висело, как спелое яблоко на вершине яблони; будто скоро вовсе сорвётся и падёт ниц. Прямо в золотые колосья пшеницы.       Тревожное чувство терзало человека, будто смотрит нечистый в спину, готовый яд в глазницы залить клыками и на куски разорвать со всей своей мощью. Поляна лесная неизменной оставалась долгие годы, сколько помнил себя молодой ведун. Лунный свет доставал до самой земли призрачным полотном, к нему льнула светившаяся голубыми разводами трава. Иногда приносила она даже маленькие соцветия борца-аконита, путь за которым был долог и труден. От скрипучих звуков вокруг и холода загробного дрожь перебирала ледяной лаской умелые пальцы. Сергий собирал среди этого мертвенно-громкого покоя напитанные бледным светом веточки полыни и бутоны анютиных глазок.

«Птица взмахнёт волшебным крылом, И я появление твоё угадаю»

      Всё оборвалось, когда обернулся Сергий. Замерло тело молодое, временем колдовства закалённое, стих быстрый шёпот молитв. Разнёсся по чаще оглушительный хруст. Будто нечисть топталась по человеческой кости, выламывала куски своими крепкими зубами. Обомлел ведун, встретился со взглядом страшным.       Медведь, размеров невиданных чудище, смотрел на него меж тонких фигурок берёзовых своими круглыми глазищами. Как пламя Масленицы в кострах горели они в потёмках, вселяли в душу священный ужас. И крик в горле Сергия застрял, и едва плетуха с находками не рассыпалась. Волколак то был. Зверь надвигался медленно, стонал низко и утробно, ломал жирными боками берёзки, скалил пасть с огромными зубами. И глядел, будто человек. Завораживал. Ведун опомниться сумел, лишь когда лапа в воздухе поднялась в преддверии смертельного удара, схватил посох с земли и огрел огромную морду тяжёлой верхушкой с повязанным на нею аконитом. В глаза маленькими соцветиями попал. Разодрал тонкую кожу медвежьей переносицы.       Волколаки аконита как смерти собственной боялись: чудище взревело протяжно, поднялось на задние лапы, раздирая огретую оберегом морду, завалилось болезненно на бок и прочь с поляны поползло. Оставляло за собою широкий след из поваленных деревьев и смятой травы. Землю разрывало когтями, которыми вслепую несло тушу раненую. Скулило где-то в чаще, пока не стихло с концами вдали. Вестимо, ничего перед горящим взором не видало: всё кровавая пелена боли от пыльцы ядовитого цветка закрывала.       Стихло чудище. С глухим стуком вонзилось во что-то, взревело коротко и стихло с концом. Заверещали на ветвях вороны и взмыли ввысь.       Сердце норовило и с ними вольной птицею в небо взмыть, из груди упасть на траву, кровью собственной облиться, сокращаясь испуганно. Ведун захлёбывался влажным предрассветным туманом, пальцы его на бугристом древке посоха немели от тугой хватки.       «Доведётся же…», — сорвался с губ охрипший шёпот, и слабые ноги, из стороны в сторону раскачиваясь, подогнуться норовя, как травинки, понесли Сергия из леса прочь.       Луна в вышине едва уплыла с центра неба огромного, заглядывала теперь любопытными пятнышками своими в окна избы на отшибе. Тревожила чуткий сон рыжего разбойника-кота, мягко дёргая его за закрученные усы; обжигалась о тусклый свет свечей на ладном дубовом столе. Уж скоро должен был заняться рассвет, а Сергей с лицом бледным и взглядом нездоровым, тёмным, перетирал травы. Думал всё о том, как с волколаком встреченным поступить. Найти и убить ли тварь? Оставить, забыть? Убьёт ли тогда чудище его в другую луну?       «Коли упущу его я, — раздалось в уме коротко, — не простят мне потом смерти чужие».       Мерный скрип пестика о ступку убаюкивал. То и дело мерещилась от свечи тень огромная, представали перед взором внутренним янтарные глаза, точь-в-точь как свечи, сгоняли дрёму, да та снова возвращалась. До тех пор, пока в первых ярких лучах рассвета, прямо за столом, не смогла укрыть Сергия тёплой шкурой из снов. Тогда выхватила пестик из мужской ладони осторожно, в сторону его покатила и головушку тяжёлую вниз ласковыми ладонями опустила и оставила поцелуй с терпким ярким запахом мяты в ворохе вороных волос.       Спал ведун крепко-крепко, пока заявляло свои права в небе жаркое солнце. Подобно доброй матери даровало оно силы детям своим, питало их силой светлой, яркой и живой. Начинался новый день, ничем не хуже старого.