Медвежья услуга

      Выли в небо дворовые собаки. Горькие слёзы роняла молодая девица, связанная по запястьям верёвкой, через груди переброшенной. Под нос себе мычала песнь обряда. Ей едва исполнился пятнадцатый год. Космы, грубо обрезанные, стягивал рваный платок; босые нежные ступни кололись о бугры сухой земли с тихим хрустом. Красавице в лопатки впивались заточенные острия вил: то подгоняли деревенские мужики, чтобы не подумала остановиться, сбежать. И огни факелов, нервно подрагивая, разносили противный запах гари, освещали её слабую спину и окровавленные голени под белоснежной совсем недавно ночнушкой. Над чащей лесной, куда направлялась маленькая толпа, кружили плотной стеной тёмные птицы. В красных отблесках луны ветви деревьев расступались перед молодой девицей, в пасть радушно пускали. В смердившую смертью пасть. Шла она по этой безумной тропе, униженная и измученная, не оглядываясь назад. Когда сгущалась полуночная темень, волколак с рокотом удовольствия откусывал заживо тёплую руку, и тонкий крик проглатывали кроны вековых дубов, не пропуская к деревеньке. Стекая по медвежьим брылям, горячая кровь прикрывала нежное человеческое мясо алой вуалью и спадала с жахлой траве. У рассвета раздавленная черепушка трофеем заняла своё место в каменной пещере…       Сергей крупно дрогнул и распахнул заспанные глаза, стоило раскатистому грохот разнестись по избе. В терпкой пыльце тёртых снадобий резвился рыжий кот. Тот гнался за тенью собственного хвоста и чихал от результата своего баловства. Он был маленьким солнцем, домовым, защитником молодой избы. Его растрёпанный хвост настоящего хулигана раздражённо вился из стороны в сторону и отражал лучи утреннего света. С гордо вскинутой мордой умный любимец, наконец остановившись, глядел на своего непутёвого хозяина свирепым, оскорблённым небесным взглядом. До жути человечьим. Сергей этого взгляда остерегался пуще русалок и в сонной неге старался упрятать от него глаза.       Теперь же он вязал свои разметавшиеся мысли в цельный заговоренный клубок. Пелена почудившегося жестокого обряда сходить не желала, и образ принесённой в жертву девицы будто желал сплюнуть из тени угла кровь ему на лапти. И голодные медвежьи глаза будто бы до сих пор глядели на него. — Жестокие методы меня будить ты избрал, Мишка. Скоро я проснусь от пожара в хате? — измученный плохим сном Сергей вышел к крыльцу. Всюду уж яркими красками разливался ясный день. Надолго же он заснул, непозволительно. Давно пора была сварливых рогатых коз выводить на луг да распахивать дверцы курятника. Жеребца верного, старенького, поить ключевой водой и овсу подносить. Кругом опоздал ведун, не сумевший поверить поначалу в такую напасть.       Мишка, кот несносный, протяжно заорал под столом. Хрипло, злостно. Мышей всех перевёл своею жадностью до еды, мяса теперь требовал буйной душонке. Отказать ему нельзя было. Вредный любимец для ведуна был главным спутником и оберегом, ни разу не посмевшим подвести возложенные надежды при свершении древних обрядов.       Вновь сверкнул янтарь под пологом ивы. Точно под цвет глаз ночного кошмара. Ведун отшатнулся было, но пригляделся: в прохладе сверкал колоколом им же созданный не так давно оберег. Привязанный аконит мерно шелестел погрустневшими лепестками. Губы, пересохшие в дневном зное, передали ласковому ветру короткое причитание: — Почудится ведь такое… Вовек седые волосы не сосчитаешь. Мишка, быть может ты и на медведей охотиться горазд, как на мышей? Я давеча огромное чудище повстречал, как раз тебе под стать!       На сутулые плечи холщовый мешок со снадобьями взваливши, покинул Сергей свою избушку и крикнул резвым несмышленым мальчишкам у низенькой калитки: «Митька, Ванька, а ну-ка, выводи скотину!». Да сам отправился к базару, обменивать самодельные сокровища на пропитание.       На прилавках румянились пышки, завивались крендели, подсыхали кровавые заячьи тушки. Кричал люд деревенский о своем добре, ржали выведенные на выкуп лошади. Ни к чему не притрагивался Сергей, слоняясь от пухлощекой бабы к тощему мужику. Ничей товар не цеплял его взгляд дольше мгновения.       И вдруг остановился он у большого дубового стола, позабыв о прежних намерениях сыскать телятину. Запах жжёного сала заполонил ноздри, густая вспененная кровь осела на зрачках блеклым отражением. Упал на прилавок здоровенный олень. Глаза белесые, измученные. Шерсть с крупными колтунами взлохмачена, бархатистый нос содран. От копыт до брюха его протянулись бурые разводы, а уж там — жестокие царапины, насквозь шкуру прорубившие. Стало быть чудище страшное оленя разорвало да гнало по лесу до предсмертного храпа у тёмных губ. — Берешь? — страшный низкий голос у крупа товара пророкотал медвежьим рёвом. Ведун отступил на шаг, смело вскидывая очи, да вовремя осёкся: среди люда все ж стоит, нехорошо от людей шарахаться. А мужик все продолжил глядеть на него темными глазами, оскалился улыбкой дикою, звериною. Насмехаться вздумал. — Глядишь так, будто испробовать хочешь. — Чего ж ты, охотник, падаль подбираешь? — Сергей с собственным голосом не знаком оказался. Не ведал, кто его языком шевелил, но не отступал: подначивал только наглого мужика. — У оленя брюхо волками вспорото, а ты за свежего продаешь. — Свежий он. Сам убил, — только и пробасил на него в ответ торговец, хлопнул оленя по торчащему хребту. — То от булавы раны. — Да кто ж булавой зверье бьет? Варвар ты какой? Мужик недобро оскалился: Сергей ему своим словом обиду нанёс. Тяжёлая бурая шкура на крепких плечах пошатнулась под тяжёлым шагом: — А ты пойди со мной в лес. Сам покажу, откуда погнал его. Ведун всё ж отшатнулся, как от огня, но взгляд тяжёлый вытерпел. Недолго поразмыслив, выдал: — А пускай. Веди, указывай.