Васильки

Ну и пускай, пускай все знают Что мы целовались с тобой у реки Это любовь, любовь без правил Это поля, где цветут васильки

***

Никто не понимал, в какой момент ситуация вышла из-под контроля. Никто не понимал, где они просчитались и как получилось, что один секрет, разделённый среди определённого круга лиц, перестал быть секретом. Наверное, фраза «этот день поменял ход истории» вполне подходила под описание произошедшего. Только, правда, она казалась слишком пафосной и неуместной, да и не в сериале существовали герои той самой истории, а в обычной российской действительности, где нельзя просто наложить закадровый голос, поставить трогательную мелодию и пообещать продолжение в следующей серии. Пожинать последствия приходилось не «в следующей серии», а утром. Утром после вполне обычного афтерпати. Случилось традиционное продолжение банкета после запуска нового музыкального проекта. И, действительно, проблем не могло быть никаких: элитный коттеджный посёлок, закрытая территория, специально снятый дом для вечеринки, всё окружение — знакомые люди. На это и рассчитывали организаторы, зная, что в одном шоу и без того собрали достаточное количество известных лиц, а любые сложности с их репутацией сейчас были никому не нужны. Слишком уж это могло ударить по карману, в случае чего. Да и скандалы были бы вообще не в тему на старте нового проекта. Потому и продюсеры, и креативный директор, и вся команда были согласны потратиться на охраняемую территорию, лишь бы только не нарушить чью-нибудь конфиденциальность. Тем вечером всё шло по плану, и даже те пары, которые никак не подтверждали догадки аудитории о своих отношениях, а некоторые и вовсе скрывали, не боялись приезжать вместе. Знали, что никакой угрозы ни от журналистов, ни от знакомых ожидать не придётся. Атмосфера, в целом, сохранялась максимально дружественная и комфортная. Кто-то жарил шашлыки в спортивках и растянутой майке, совсем не боясь, что какое-нибудь видео попадёт в сеть и потом придётся оправдываться, что на отдыхе можно и вылезти из своих смокингов, оголив пузико. Кто-то валялся на шезлонгах у бассейна, не переживая о неподтянутой фигуре к лету. Большая часть закидывалась чипсами и половину вечера рубилась в видеоигры, даже не волнуясь, что образ «деловых и серьёзных» людей, в случае чего, рухнет в одночасье. Никто из приехавших «звёзд» особо и не радовался своей известности, ругаясь на то, что быть простым человеком, который капает соусом себе на футболку, прыгает в бассейн в надувной круг в форме гуся, раскуривает сигарету на веранде и громко смеётся, ничего не стесняясь, крайне сложно в условиях повседневной жизни. Об этом часть вечера и разговаривали. Разговаривали и наслаждались этим беззаботным днём, когда можно ни о чём не думать, выйти из социальных сетей, не бояться фотографов и чужих заинтересованных глаз. Вечер был замечательным для всех: коллеги по проекту много болтали между собой, участники шоу и приглашённые гости рассуждали о том, какие могут быть рейтинги, время от времени переключались на типичное повседневное обсуждение, потягивали коктейли и просто отдыхали после напряженных съёмочных недель. Как так получилось, что замечательный день с танцами, фильмами, костром, прогулками по берегу реки, катаниями на лодочках, хождением в лес, играми в догонялки и бадминтоном на пляже, закончился одной большой неразрешимой проблемой — оставалось загадкой. На закате все ещё бодро закрывали глаза на свой возраст и карабкались на тарзанку, а утром уже судорожно набирали сообщение коллегам, спрашивая «как это вообще уплыло в сеть?», тревожно вспоминая «вчера». А самое главное — все пытались восстановить пробелы в памяти, обзванивая знакомых с этой тусовки и спрашивая, не случилось ли чего-нибудь ещё, о чём стоит молчать. В целом, ничего и не случилось. Кто-то ближе к ночи разошелся парочками по спальням, кто-то продолжал играть в алкогольный пинг-понг, кто-то «поддатым» пытался переставлять ноги и руки в твистере, кто-то уходил болтать на веранду. Всё, что происходило в доме и на его территории, там и оставалось. По крайней мере, так и должно было быть. Экшена не было, трудностей — тоже, даже до драк не дошло, и плохо никому не стало. По дому расползалась только безмятежность выходного дня. Люди собрались взрослые, имеющие определённую известность, вполне ответственные и понимающие, что если они этим вечером и увидели что-то лишнее, то об этом вообще не стоит даже упоминать где-либо. Никому не нужны были конфликты. Эту мысль раз за разом прокручивали все коллеги, глядя на одну конкретную фотографию следующим утром. И в этой же мысли сомневались два конкретных мужчины, запечатленных на снимке. Один — известный петербургский актёр, ведущий нового музыкального шоу. Он в последнее время всё чаще стал появляться на интервью, обложках журналов и даже в телевизоре в качестве гостя или участника кучи проектов. Молодой человек вступал на ту тропу популярности, когда о тебе говорят, и говорят много. А ещё больше — обсуждают, и уже далеко не успех в последнем спектакле, и не роль в известном фильме, взорвавшую интернет. Второй — давно получивший своё признание комик, приглашённый в жюри на постоянную основу. Тот самый человек, которому удавалось собирать огромные залы и прямо со сцены вещать о типичных проблемах, которые были понятны каждому. Его комедию любили за искренность, его любили за честность и «народный характер» юмора. «Знаете, я достаточно ленивый человек. И вот у меня вопрос: бывало ли у вас такое, что психотерапевт говорит, что у вас депрессия, а вы не верите, потому что быть ленивым, да ещё и в депрессии — это совсем печально? Потому что у меня было», — и говорил парень об обыденном, зарабатывая свою медийность простотой и харизмой. Он уже давно находился на верху лестницы известности. О нём говорили много, обсуждали ещё больше, и даже попытки этого молодого человека выстебать в своём стендапе сплетни, расходящиеся о нём, не помогали. Оба почти проклинали свою известность за это. Уж слишком крупные клетки она настроила. Жизнь становилась всё сложнее и сложнее с приходом популярности, но в целом, к этому пытались привыкать. К невозможности выйти в магазин в шортах за бутылкой вина, к невозможности просто посидеть в кафе в центре города, к обязанности следить за контентом, выкладываемым в сеть, к потребности постоянно думать о своих действиях и поступках. Порой казалось, что воздух перекрывается всё больше. И уже сама идея просто так чем-то поделиться в «историях» ставилась под вопрос, а выложить фотографию — значит обсудить с рядом людей, чтобы то не спойлернуть что-нибудь, то не показать случайно лишнего. Постоянный контроль начинал медленно, но верно сводить с ума. О готовившихся проектах говорить нельзя. О своих убеждениях говорить опасно. О своих личных взаимоотношениях говорить рискованно. А не говорить вообще — значит прослыть скрытным, никак не контактирующим с аудиторией снобом. Они, как и ряд знаменитостей, уже давно качались на качелях «крайностей», не понимая, как лучше поступить в той или иной ситуации. Стоило только случайно обронить не то слово — сразу следовали вопросы общественности, стоило дать лишний намёк — сразу попадал под канонаду расследований, стоило сделать шаг в сторону — и вот вместо всеобщей любви получаешь угрозу «отмены». Рано или поздно эта бомба постоянного давления должна была рвануть. Но до того вечера всё оставалось «в рамках». В рамках правильности, нравственности и ряда моральных «верных» убеждений. Оба знали, что совместный проект — это риск, причём никто точно не мог предугадать, оправданный ли. В своих кругах знали: то, что скрывается, почти всегда видно намного сильнее, чем то, что просто «не подвергается огласке, но об этом всем известно». Но и это правило будто бы игнорировалось. Актёр и комик подозревали, что их участие — в первую очередь удочка для зрителей. Но ещё они четко для себя понимали, что, может, сниматься вместе — это не только про рейтинги. Да и рейтинги не взлетают высоко только из-за двух известных людей в кадре. Их тандем нравился. Нравился с самого первого фестиваля комедии на ТВ, куда оба ехать не планировали и где не собирались быть двумя приглашёнными ведущими. Познакомились за пару дней до начала прямых эфиров. Тогда впервые фестиваль обрел такой масштаб популярности. Креативная группа списывала всё на хорошие материалы для стендапа, но продюсеры чётко для себя понимали, что именно органичный тандем ведущих и не менее удачные темы выступлений сработали как нужно. Может, с того дня всё и поменялось. В жизни каждого, да и всех участников тех трансляций. Одни нашли свою аудиторию, другие обрели предложения от стендап-клубов, а третьи стали устоявшимся дуэтом. Эта тенденция, где один известный комик и один известный актёр ведут шоу, показы, концерты, корпоративы, стала настолько привычной, что никто уже и не удивлялся, когда эти двое срывались в города друг друга, разъезжали по мероприятиям вдвоём, да и часто показывались где-то вместе в свободное время. Даже совместное импровизационное шоу у них появилось на видеохостинге. Об их талантливом дуэте и говорили, и писали много. Каждым по отдельности восхищались не меньше. Задавали вопросы только про будущие проекты, на интервью интересовались, как они жили до того злополучного фестиваля, многие при встрече просто благодарили, а в социальных сетях часто предлагали открыть курсы по актёрскому мастерству и сценической речи. О семье почти никогда не пытались узнать. Кто хотел — уже достаточно нашёл в интернете. Да и что спрашивать, если об этих двоих все знали одно — оба при девушках, оба счастливы. Один постоянно появлялся с какой-то очаровательной блондинкой на всех мероприятиях. О том, что его личная жизнь до этой высокой красотки оставалась покрытой мраком, все старались умалчивать. Но несмотря на общее воздержание от разговоров об отношениях этого молодого человека, каждый раз его выходы в свет поддавались незамысловатому обсуждению. Кто-то восхищался тем, что мужчина даже не касается талии своей мадам, когда приобнимает её, а кто-то лишь закатывал глаза, думая о том, что всё это выглядит слишком искусственно. Второй гордился своим статусом «женатого человека» и на любых интервью выдавал простое «у меня с женой всё хорошо, давайте следующий вопрос». Все игнорировали незнание комика о том, сколько лет они вместе, какой у неё любимый цвет и когда у них годовщина. Большая часть аудитории либо очень сочувствовала этой девушке, глядя на совершенное безразличие её мужчины, либо была убеждена в том, что и нет там никакой любви, а брак — непонятная фальшивка. В целом, у этих двоих были свои поклонники, которые за ними активно следили. Границы никто не переходил, зная, что нужно держать субординацию. Да и уважать двух взрослых людей с их убеждениями тоже было бы неплохо. Ничего лишнего в сеть не просачивалось, но любой человек, следивший за творчеством дуэта, и без «лишнего» ненароком задумывался о том, что их дружба уж слишком напоминает какой-то более серьёзный уровень взаимоотношений, чем просто «общение коллег». Все чувствовали эти взгляды, все замечали эти касания, все ощущали какую-то их внутреннюю трогательную связь, но говорили об этом тихо, у себя на закрытых аккаунтах в социальных сетях, боясь, что эти «домыслы» дойдут до «героев банкета». Только вот на «домыслы» это мало походило. Последнее время уж точно. И ребята, которые были на съёмках этого музыкального проекта, выходили из павильонов с большим знаком вопроса на лице и с каким-то внутренним подтверждением очевидных фактов. Выходили молча, домой ехали молча и не понимали, как можно так сильно сиять рядом друг с другом. «Дружба», — резонировало в мозгах. «Крепкая мужская дружба», — добивало следом. Все отдалённо в эту близкую дружбу верили. Ровно до того утра, когда по всему интернету не разлетелась фотография петербургского актёра Арсения Попова, которого нежно обнимает и аккуратно целует, еле касаясь, один парень в кепке. Ничего чрезмерного. Но слишком чрезмерно для российской действительности. На снимке они стояли около домика возле реки. Арсений — передом, это и позволило определить его личность. На замыленном кадре виднелось уставшее лицо с трепетной улыбкой и поплывшим взглядом. Он смыкал руки на шее одного силуэта, у которого было невозможно разглядеть ни цвет волос, ни глаза, ни даже знакомые руки с кольцами. Только спина высокого человека. И этим человеком мог быть кто угодно. В то утро этот «кто угодно» проснулся от нескончаемых сообщений друзей. Те, которые были в курсе происходящего последние лет пять, тревожно спрашивали, нужна ли сейчас какая-то помощь, пытались выяснить, как вообще всё «вылезло наружу». А те знакомые, которые ничего и не знали, судорожно набирали похожие друг на друга смс-ки: «это чё, ты на фотке?», «на фотографии реально ты?», «это ты с тем самым?», «нихрена себе, так вы типа вместе всё-таки?» И контрольный выстрелил от мамы: 8:40 Котик, позвони вечером. Мне в ватсап прислали фотографию, говорят, что на ней ты. Я твою кепку эту помню и узнала сразу. Пишут, скидывают какие-то статьи с громкими заголовками, просят то опровергнуть, то подтвердить, уже родственники донимают, а я не знаю, что им сказать. Вы же вроде не планировали, как так вообще получилось? Знал бы один молодой человек, как так получилось, он бы в девять утра не зарывался носом в подушку, пытаясь игнорировать бесконечно вибрирующий телефон. Ко всему, это мамино «вы же вроде не планировали» добивало окончательно. 8:46 Как ты сейчас? Как Арсений? Мама знала уже давно, но вот большая часть семьи — нет. И это вгоняло в ещё большую панику. 8:51 Дорогой, может, вы приедете на недельку? Пока всё не уляжется. А уже не уляжется. Это все прекрасно понимали. В особенности понимали менеджер и продюсер дуэта, которые ни свет ни заря встретились в их маленькой арендованной квартирке, названной офисом, и бесконечно ходили из стороны в сторону, пытаясь придумать, что вообще можно было сделать в этой ситуации. Они даже не звонили парням, зная, что сейчас диалога не состоится никакого. Всё, что предприняли сразу же — решили вопрос с журналистами и запланированными встречами. Всем просто повезло, что на ближайшие две недели не было запланировано ни корпоративов, ни каких-либо других мероприятий. Но это нисколько не спасало, учитывая, что впереди ещё были съёмки реклам, выступление на одном из стендап-концертов и премьера одной из постановок. Оставалось только ждать, читать новости и нервно качаться на стуле, ожидая, когда два молодых человека хотя бы появятся в сети. Но в то утро в сети не собирался появляться никто. Арсений курил третью сигарету подряд, забывая, что так-то бросил год назад, и листал бесконечные «шокирующие материалы», в которых громкие заголовки заявляли, что «Арсений Попов из дуэта «АвКвадрате» был замечен целующимся с таинственным незнакомцем». Сил, чтобы злиться, не было. Искреннего шока — тоже. Эта эмоция была близка к внутренней безысходности, когда вместо активных действий для решения сложившейся ситуации выбираешь нервную улыбку, а следом — узнаёшь, что нихрена ты не выбираешь. Просто не знаешь, как действовать дальше, но чувствуешь, что всё пришло к своей логической точке, где разорвалась бомба. Не тогда, так сейчас. Он в принципе понимал, что рано или поздно такая ситуация могла случиться, но обычно он просыпался от этой мысли посреди ночи и надеялся, что этот кошмар никогда не станет явью. Сам он иногда после такого задумывался, что пора бы разобраться с летающими вокруг него сплетнями, но никогда не доводил это дело до конца. И, наверное, если бы мужчина вовремя на это решился, то такого резонанса бы не было. Подтвердить или опровергнуть. Он всегда выбирал молчать. Но и эту позицию можно было понять: раскрыть себя — значит, цепануть волной осуждения ещё и своего партнера. Арсений понимал, что в сложившейся ситуации он бы всё отдал за простую волну осуждения, всё бы отдал за это молчаливое понимание, что два человека вместе, как та же Рената и Земфира. Когда все всё знают, просто принимая. И даже тот поцелуй на дне рождении Литвиновой, заснятый папарацци, воспринимался как нечто естественное. Однако здесь ничего к счастливому финалу не вело. Так ему казалось. В то утро было понятно, что простым осуждением уже никто не отделается. От злого отца, который просил разобраться с общественностью уже очень давно, чтобы не схлопотать ещё больше проблем, прилетело простое: 9:30 Видел новости. Доскрывались? Довольны? Разгребать теперь как планируете? И Арсений даже не знал, что на это ответить. Только грустно кивнул телефону и, будто бы подводя итог, прошептал — «Доскрывались». Он знал, что нужно что-то предпринять. За себя он уже не переживал, за свою репутацию — тем более. На фотографии чётко виднелось его лицо, и отрицать что-либо было бессмысленно. Он от своей внутренней безысходности будто бы уже и не бежал, смиряясь с тем, что за этот день ему вполне могут позвонить все знакомые, которые обычно приглашали вести мероприятия, и разорвать любые отношения. Понимал, что руководство театра может не выдержать давления СМИ, и его попросят уйти в отпуск. Осознавал, что, возможно, придётся навсегда попрощаться с прежней жизнью. Где-то глубоко Арсений предчувствовал, что рано или поздно это умалчивание доведёт до неблагополучного итога. И морально он готовился к неудобным вопросам на интервью, к заковыристым намёкам от журналистов, к очередному потоку подколок на тему ориентации от кого-нибудь из зала на шоу. Себя давно принял, ещё в подростковом возрасте, и готов был к любым нападкам. Ничего не афишировал, но знал, что кому надо — тот смекнет, что такая сучья реакция на шутки, полная уверенности и некоторого пофигизма — следствие многолетней борьбы с самим собой. Ему было не так страшно вынужденно открыться перед общественностью. Скорее страшно за репутацию и будущее, но не за себя. Страшно было за «таинственного незнакомца» на той фотографии. И страшно за то, что с этого утра общий дуэт мог вообще перестать существовать. Потому что проблема заключалась в одном: «таинственного незнакомца» звали Антоном Шастуном и был он тем самым комиком с огромной аудиторией.

***

В тот вечер ещё никто не знал о том, что день не закончится объеданием шашлыками и бесконечным счастьем. Ближе к ночи многие сидели на веранде, кто-то продолжал зависать у бассейна и в целом никто никому и не запрещал куда-то уходить. Когда Антон предложил Арсению прогуляться около леса по тропинке, даже мысли не возникло о том, куда это может вывести. От дома к пляжу шёл один известный певец, держа за руку своего молодого человека, около припаркованных машин болтали о чём-то своём Серёжа со своей девушкой — тот самый менеджер ребят, который максимально старался не афишировать свои отношения и постоянно напоминал об этом простом пожелании дуэту. Где-то около лодочного пирса сидела целая компания девочек и парней, свесив ноги в воду и бесконечно брызгаясь друг в друга. Уже было прохладно, но это не мешало им продолжать отдыхать в купальниках и нижнем белье. А это послезакатное время отдавало тихим ощущением спокойствия. Они медленно направлялись по лесной тропке около речки к мосту, который вёл на другой берег посёлка. Оба почти и не говорили, чувствуя, что слова сейчас были лишними. Всё ощущалось на уровне касаний, дыхания и общих впечатлений. — О чём думаешь? — спросил Антон, когда повернул голову и увидел задумчивого Арсения, смотрящего по сторонам своими изучающими голубыми глазами. Для них вопросы о чувствах, переживаниях, терзаниях стали совсем обыденными, почти повседневными. Если в самом начале отношений проговаривать что-то было очень сложно, то со временем разговоры вошли в привычку, а уровень искренности медленно, но верно стал расти. И добились они того, что чувствовали друг друга не только благодаря эмпатии, но и благодаря озвучиванию эмоций. — Не знаю, последнее время только о том, что в отпуск на недельку пора бы, — Арсений ему улыбнулся и не заметил, как его пальцев дотронулись чужие, с тяжёлым металлом. В этих словах, конечно, была какая-то правда, но Антон спрашивал о другом, и его молодой человек это точно знал, разве что сейчас совсем не хотел погружаться в тяжёлые мысли. На лице всё было написано. А Шастун не собирался донимать своими вопросами — он разглядывал качающиеся от ветра ветки деревьев, прислушивался к шелестящему камышу и хотел разглядеть в еле движущейся воде речных существ. В нём в этот вечер не наблюдалось никакой знакомой суеты. Арсений думал о чём-то своём, и тревоги эти очень старался отогнать, чтобы хотя бы на мгновения ощутить покой в этой бесконечной гудящей рутине. — А сейчас? — его переспросили почти шёпотом. — Сейчас о том, что тут красиво, — Попов рассматривал умиротворённое лицо парня, и всё ему казалось, что таких моментов, разделённых только на двоих, у них в жизни было не так уж и много, — и что хорошо очень. Он попросил Антона выглянуть из-за деревьев и податься чуть вперёд, чтобы разглядеть, как на другой стороне берега рыбаки при свете от костра о чём-то разговаривают. — Хорошо и красиво, и то правда. Арсений, наверное, больше всего на свете любил, когда Антон снова превращался из того человека, которого сминала быстрота жизни, работа, постоянные проблемы, в себя. Он, пусть такой уставший, разморенный летним воздухом, просто прислушивался к своим ощущениям и даже не хотел формулировать огромные предложения. Они говорили ёмко, но о главном. Потому что об остальном трубили чувства внутри. Сейчас было слишком хорошо наедине с собой и друг с другом одновременно. — А ты? — Шастун прикрыл глаза и почти не видел, куда его тянули за руку, просто аккуратно переступал через камушки, валяющиеся на дороге, и отдалённо фокусировался на голосе мужчины. — Ты о чём думаешь? — О том, что мне очень повезло, — Антон ответил почти сразу же. Вышли они на тропку, куда почти не попадал свет от фонарей из коттеджного посёлка. Здесь начиналась старая часть, больше похожая на заброшенную деревушку. Или, как говорили застройщики, — на пока что не обжитую территорию. Но жизнь здесь определённо когда-то была. Просто сейчас наступала новая эпоха, и вместе с тем — новых людей. Оба чувствовали лёгкую тревогу из-за полумрака и потому сцепляли руки сильнее, почти вжимаясь друг в друга. Но в этом ощущении родного тепла рядом казалось, что создавался какой-то свой купол под громадным словом «безопасность», который защищал их от внешнего мира. — Раньше ты никогда не верил в везение, — Арсений улыбнулся, переводя взгляд на Антона, — непостоянный ты товарищ у меня. Один стушевался, не ожидая, что скажет что-то подобное, а другой только усмехнулся этому. — И с каких пор ты такие характеристики раздаёшь? — он смеялся, а его мужчина смеялся вместе с ним. И оба чувствовали такое родство, которое ощущается только в моменты бессознательного обмена ощущениями, когда ты уже даже не пытаешься говорить или делать что-то, не придаёшь значение тому, что правильно, а что — нет, просто ведёшь себя интуитивно. Наверное, отсутствие контроля во взаимоотношениях двух всё контролирующих людей и есть высшая точка доверия. Доверить свои мысли другому человеку. А вместе с тем — доверить и себя. — Это всё видео про историю виноваты, — Арсений хмыкнул, всем телом чувствуя раскатывающийся смех недалеко от себя. — И Ленин вместе с ними. Фоном включал и втянулся, — Антон только закатил глаза. — Из-за этих лекций про СССР стал всех товарищами называть. — Прямо всех? — да, они определённо играли в «кто кого переговорит». — И много у тебя товарищей? Ответ последовал незамедлительно. — Нет, только один. — Ты понял, о чём я говорю, не выкручивайся, — они почти вышли к мостику и остановились у маленького склона, который вёл прямо к домам у реки. — Откуда появилось это желание использовать притяжательные местоимения? Антон аккуратно коснулся чужой колючей щеки, слегка мазнув губами, и продолжил просто наблюдать за тем, как где-то там, на другом берегу, всё ещё гремела вечерняя жизнь. Он сделал это так непосредственно, так просто, будто и вовсе ничего не смущался. Арсений хотел что-то сказать, как-то разбавить диалог шуткой, но будто и шутки здесь были лишними. В воспоминаниях он прокручивал те годы, когда даже объятия на людях становились чем-то пугающим. А сейчас вот, не думая ни о чем, его просто ткнули носом в скулу, потому что захотели проявить эту нежность, зажатую в условиях «правильности и неправильности». Где-то вдалеке слышались голоса знакомых и друзей, которые продолжали болтаться в уже остывшей от летнего зноя воде, чайки пролетали мимо и летели куда-то дальше, в своём, известном только им направлении. Прохладный ветер продолжал раскачивать ветви и заставлял шуметь громадные поля, высаженные цветами. От соснового бора поднимался этот запах, который и описать толком никто не мог: свежесть, медовый июньский шлейф и какая-то еле ощутимая гарь от угольков. Повсюду продолжали слышаться разговоры, трещали мангалы, на которых сейчас жарили шашлык, кто-то сидел у костров. И эти ощущения лета навсегда оставались где-то внутри. Потому что в лете всегда есть какая-то свобода. — Не знаю, оно как-то само, — он тихо вздохнул, — непроизвольно вырвалось. — Ну конечно. В этом «конечно» оставалось только простое принятие. Арсений всё ещё смущался, что своей фразой подметил, что они — друг у друга, но при этом не собирался ничего отрицать. Он знал, что человек, идущий рядом, никогда его не осудит за проявление чувств. Они спустились по горке к реке, теперь прислушиваясь к каждому шороху. Всё в этой природе, казалось, медленно замолкало. Оба молчали, оба смотрели куда-то вдаль и думали каждый о своём. — А тебе нравится быть «у меня», — эта фраза Попова прозвучала скорее как утверждение. Становилась она в эту секунду итогом для обоих. Антон мог не отвечать, мог только кивнуть, но он приобнял мужчину за талию и чуть притянул к себе, позволяя тому положить голову ему на плечо. — Мне нравится, что я есть у тебя, а ты — у меня, — лёгкая улыбка расползлась по лицу. — И я всё чаще думаю, что мне действительно повезло. Причём не только с успехом в карьере, с людьми, с отношениями с родителями, с их принятием моих заскоков, с их принятием тебя, — Арсений увёл взгляд, прокручивая в мыслях воспоминания о том, что с его отцом разговоры в своё время проходили не так гладко. — Но и повезло с человеком рядом. Это же большое везение, когда ты для себя понимаешь, что обрёл что-то намного серьёзнее, чем юношеское «мы будем всю жизнь вместе» или чем отношения из молодости, которые «раз и навсегда», — Антон не замечал ничего вокруг себя, задумчиво смотря на горизонт. В этих словах значилось намного больше, чем в типичных признаниях. Парню тяжело давалось простое словосочетание. Первое время он совсем этого избегал, но с годами сначала стал вбрасывать «люблю тебя» как-то вскользь, почти между строк, потом изредка принялся озвучивать это в серьёзных разговорах. Он сообщал о своих чувствах, когда его молодой человек на кухне готовил завтрак, когда они вместе смотрели какой-то фильм и останавливались, чтобы подсыпать попкорна, когда кормили уток у пруда. Его «люблю» всегда было другим, в других фразах. Не таким высокопарным, зато честным. И настоящим. Дальше — говорили о чём-то отстранённом, идя вдоль берега реки. Остановились у какого-то старенького дома и уселись на покосившуюся скамейку, продолжая разговор, который снова стал затрагивать тему работы, будущих проектов, возможного отпуска и всего прочего. В беседу уже прилетало пару сообщений от Серёжи с просьбой вернуться в ближайшее время, чтобы «засесть фильм смотреть». На ночь оставаться особого желания не было, а завтра уже планировались свои домашние дела, поэтому нужно было поспешить, чтобы и с ребятами ещё немного посидеть, и с кем-то из компании уехать в город. Их никто особо не искал, но менеджер всё-таки несколько раз подряд напоминал, что посёлок жилой, и людей тут много даже вечером, поэтому «потеряться — не потеряетесь, но за охраняемую территорию лучше не ходить». Именно поэтому они сейчас сидели у старого обветшалого дома возле моста, куда ни одна живая душа не доходила уже несколько лет. Посидели недолго, смотря на давно потопленный пирс, на поросший камышами берег, на старые деревянные стулья и столы на пляже, которые когда-то кому-то служили местом для откровений. Эта часть посёлка была в запустении, и даже купание на этом пляже было запрещено. Единственный новый знак об этом сообщал. Антон протянул Арсению руку и жестом намекнул, что им пора идти. И, действительно, было пора. Только парень незатейливо приобнял мужчину за талию, а тот взгромоздил руки ему на плечи. Стояли молча, чувствуя тепло друг друга, и прижимались всё сильнее в попытке раствориться в этой летней нежности. Не обнимались, просто смотрели в глаза и чувствовали себя теми самыми подростками в лагере, которые впервые танцуют медляк. Они были уже совсем не подростками, но были также влюблены. Разве что влюблённость уже давно перекочевала в любовь. — У тебя взгляд сейчас, как у кота на сметану, — Антон изогнул брови, подтягивая «товарища» ближе. — Хреновый из тебя романтик, Шаст. Ты бы себя ещё с валерьянкой сравнил. — Я могу дошутить про главный наркотик в жизни и всякое такое? И по привычке коснулись лбами. Эта штука, родом из детства, когда родители наклонялись, чтобы поцеловать в носик, выросла вместе с этими мальчиками. Арсений всё по той же привычке дотронулся своим носом чужого, и в эту секунду они почти ощущали, как касаются ресницами. Тёрлись носиками, прикрывая глаза, и всё им казалось, что этот момент останется в памяти навсегда. — И как я тебя вообще вывожу? — Как и я тебя — никак, — в этом ласковом смехе, заполоняющем всё пространство, сияло слово «любовь». Парни ещё не знали, что именно этот момент настоящей откровенности будет иметь для них целый ворох последствий. Они дотронулись друг до друга губами по-детски, совсем невесомо. Арсений искал знакомые контуры, Антон — трещинки. И целовал в эти трещинки, зная, что они саднят. Не было в этом чрезмерной страсти, и даже проявления ярких чувств, которыми искрятся влюблённые. Они целовались так, как целуются люди, принявшие в друг друге всё, а в секунду объятий становящиеся единым целым. Руки обвивали чужую шею, покрывшуюся мурашками то ли от ветра, то ли от мелких поглаживаний, мягкие кисти крепко смыкались на и без того помятой толстовке. Никто даже не забирался под футболку, никто не оставлял отметины в районе ключиц. Кепка Антона, правда, неприятно задиралась, иногда давя козырьком, но и это сейчас было неважно. Они расцепились лишь на мгновение, чтобы взглянуть друг на друга ещё раз. Чтобы проговорить свои тихие признания. Так и остались оба на фотографии — Арсений с поплывшим взглядом и легко касающийся чужих пухлых губ, а его парень — в кепке, стоящий спиной к камере.

***

Арсений тем утром впервые за много лет испытал состояние, которое называют «ступором», когда толком не понимаешь, что делать, а что-то сделать нужно, и потому молча ходишь по квартире, смотря в одну точку. До сапсана оставалось два дня. А для того, чтобы разгрести навалившиеся трудности не хватило бы и месяца. Кажется, нужно было позавтракать, а сил хватало только на то, чтобы заварить себе горький кофе. Нужно было сходить в душ, но оставалось только плеснуть в лицо холодной водой. Нужно было придумать план действий, а мыслей в голове не появлялось. Наверное, очень повезло, что на этой неделе не планировалось никаких корпоративов и мероприятий, но это не отменяло количество дел и рекламных съёмок в ближайшее время. Телефон лежал вниз экраном, а фонарик мигал каждые несколько секунд. Мужчина молча натягивал футболку, пытался привести себя в порядок, чтобы хотя бы не выглядеть городским сумасшедшим в глазах вахтёрши дома, в который он судорожно собирался. Он игнорировал сообщения от коллег, игнорировал бесконечные оповещения из инстаграма, почту, вероятно, забитую просьбами журналистов дать комментарий, а ещё он игнорировал пропущенный от отца. Судя по раннему звонку, тот нервничал не меньше своего сына. Но Арсения это всё сейчас волновало не так сильно, как тот факт, что один единственный абонент в последние два часа был вообще не абонент. Голос робота отвечал после гудков стандартным «абонент находится вне зоны действия сети, оставьте сообщение после сигнала». И, наверное, было совершенным безрассудством не звонить Серёже, не пытаться вытащить кого-то из знакомых, чтобы они подвезли, не выяснять, в московской ли квартире сейчас Антон, а просто забирать свою собственную машину с парковки и наобум ехать на край города. Попов никогда не отличался любовью к импульсивным действиям. В его жизни всегда всё было чётко продумано и следовало строгому плану, но сейчас не было даже мыслей о том, что дальше делать. Он просто нервно пытался вставить ключ в замочную скважину, в одной лёгкой ветровке бежал по лестнице, не дожидаясь лифта, а потом вдавливал газ, пытаясь миновать пробки, и целенаправленно выезжал на окольную дорогу. Пару сообщений от менеджера на телефон всё-таки пришло. Но сил, чтобы на них отвечать просто не было. 10:30 Созвониться сможешь? 10:32 Новости видел? И последние, добивающие. 10:35 Если я не получу обратную связь в ближайшее время, я найду способы, как отследить вас обоих по геолокации. 10:36 Я волнуюсь. Мы тут все волнуемся. Дай знать, что хотя бы с тобой всё более-менее. У Антона телефон выключен. Арсений знал, что поступал, мягко говоря, не очень хорошо, игнорируя креативную группу, которая не просто переживала, а уже паниковала, судя по тону в сообщениях Серёжи. Но сейчас важно было другое. Ребята поймут, если возможность выйти на связь появится только вечером, а вот один человек вполне может не понять, как ему поступать и как не наворотить кучу дополнительных проблем. А ситуация обстояла таким образом, что и одной глобальной хватало. Через час мужчина уже сообщал вахтёрше номер квартиры, успев прошмыгнуть в парадную вместе с какой-то женщиной. Та только кивнула, продолжая причмокивать конфетой с чаем. Дубликат ключей он так и не сделал за последние полгода съёма квартиры. На четырнадцатый этаж Попов, по ощущениям, ехал сутки. Лифт нигде не останавливался, но с каждым пролётом напряжение только нарастало. Закончилось всё бесконтрольной пульсацией висков и нескончаемым вдавливанием дверного звонка. В коридоре послышалось шуршание тапок. Кто-то очень медленно шёл к двери и ещё дольше высматривал в глазок, кто там переминался с ноги на ногу на лестничной площадке. Арсений и не ждал воодушевленного лица на пороге, но заспанного Антона в пледе с ужасно красными глазами и взъерошенными волосами он не ожидал увидеть ещё больше. Тот всем своим видом олицетворял понятие «вымученности». Он молча, совсем безынициативно, поцеловал парня в щеку, как делают родители, когда их дети уходят в школу — рутинно, и также молча пошаркал в своих тапках в гостиную, волоча за собой плед. Да, Попов подозревал, что утренние новости могут переполошить одного молодого человека, заставить психовать и нервничать, но разбить так же, как давнее известие о папе в больнице, уж точно нет. Антон за годы известности научился справляться, кажется, со всем, но, видимо, и «всё» имело свои исключения. И Арсений, застывший на пороге, теперь определённо терялся. Он примерно представлял в машине, что скажет и как начнёт разговор, когда приедет, но при взгляде на своего мужчину в таком состоянии, слова как-то благополучно улетучивались. — Поставь чайник, — всё, что раздалось где-то около балкона. Всё, что заставило и без того нервничающего актёра ещё более паникующе стягивать кроссовки и пытаться унять дрожащие руки. На кухню прошёл быстро, игнорируя диван, забитый подушками, не сложенный после последнего приезда. Игнорируя закупоренную бутылку вина на журнальном столике, подаренную кем-то из коллег. Игнорируя пепельницу, в которой бычков уже было с горкой. — Ну и накурено у тебя тут, — парень открыл окно, следом — балконную дверь, пытаясь пустить хоть немного воздуха в душную квартиру. — Прости, — он грустно улыбнулся, потёр глаза и пошёл в ванную, — знаю, что не любишь, когда дымлю без остановок. Арсений не знал, что сказать. Наверное, впервые за последние месяцы он просто не знал, что сказать. Антон ходил тенью по комнатам, так и не стягивая с себя плед. — Не бери в голову, — он ждал, пока вскипит чайник. — Тебе пакетик или заварной? — Там ягодный где-то валялся, пакетированный, — парень включил свет в санузле, но так и остался стоять в коридоре, опираясь на дверной косяк и разглядывая такого же взвинченного человека на своей кухне. В квартире стояла тишина, только кипяток сообщил о своей готовности, а ветер на улице — о том, что скоро будет ливень. — Тебе, как всегда, разбавленный? Он поднял глаза и не заметил, как к нему подошла поникшая фигура. — Да брось, сам остынет. Я хотя бы зубы схожу почищу, — Антон налил стакан воды и повернулся к Попову. В нос отдавало резким сигаретным запахом. То ли ему казалось из-за пропахнувшей дымом квартиры, то ли действительно от одного актёра несло шоколадными сигаретами за километр. Мужчина отвернулся от пронзительного взгляда и стал искать ложку в ящике со столовыми приборами. — Давно посудомойку закидывал? Мешать твою чашку сахара нечем, — он что-то ещё продолжал бубнить, пытаясь перевести внимание с себя на чрезмерное количество сахара в чае. Шастун всегда бросал себе в кружку больше четырёх кубиков. — А давно ты снова куришь? — парень сделал пару глотков, демонстративно закатил глаза и пошёл обратно в коридор. — От тебя несёт, как от пепельницы. — Иди уже, — Арсений бросил в него кухонное полотенце, пытаясь вызвать улыбку. Но в ответ не последовало даже знакомой ласковой ухмылки. Парень молча зашёл в ванную и перед тем, как прикрыть дверцу, окликнул своего гостя (читать как: почти постоянного жителя квартиры). — Слышишь? — на него не реагировали, продолжая помешивать столовой ложкой сахар в чае. — Я же знаю, что слышишь. — Ну чего? — взгляды столкнулись. — Не возвращайся к этому, правда, — он тяжело вздохнул. — Электронка валяется где-то на кровати, вроде не разряженная, давай хотя бы так. — Давайте без давайте, — и в эту секунду на уставшем лице губы всё-таки растянулись в подобие улыбки. А это уже много значило. — Дверь не закрываю, если полезешь в шкаф искать футболку, тащи сразу всё в машинку, не помню уже, когда последний раз закидывал стирку, — журчание воды стало перекрывать громкий голос. В этих абсолютно домашних фразах резонировала какая-то нервозность. Арсений, пытаясь ни о чем не думать, молча запихивал посуду в посудомоечную машину, в гостиной быстро разравнивал подушки на диване. А в спальне, где так никто и не разложил кровать, вытягивал с полок побитые жизнью вещи. Он отчаянно пытался занять себя хоть чем-то, лишь бы не прокручивать в мыслях всевозможные последствия вчерашнего вечера. За двадцать минут, кажется, он прибрал почти всю квартиру. К совместному быту два соседа давно привыкли, а ещё привыкли к тому, что один на нервах всегда убирается, а второй на нервах всегда импульсивно заказывает предметы декора на озоне. В целом, декора так и не появилось, а разведённый хаос — очень даже. Антон сразу шмыгнул к гардеробу, пытаясь найти хоть одну чистую майку, а Арсений, окончательно загрузившийся своими переживаниями, — в ванную, чтобы просто заскочить под холодный душ и остудить этот бесконечный круговорот мыслей. Дальше на двоих делили молчание под шум воды. Сегодня никто не включал телевизор, никто не ставил музыку. Даже на улице, на удивление, было как-то слишком тихо. День близился к полудню, но напряжённое состояние вообще не близилось к своему разрешению. Попов разобрался с корзиной грязных вещей, поставил режим деликатной стирки, накинул полотенце на голые плечи с еле держащейся майкой, подвязал спортивки и нырнул в гостиную, по пути выключая свет во всей квартире. Дневные солнечные лучи и без того накаляли пространство. Антон лежал на диване, завернувшись всё в тот же плед и то ли сонно, то ли бесконечно устало смотрел в одну точку. Его нервозность и раздражительность чувствовались с самой первой секунды их встречи, но всё это благополучно маскировалось под стандартные бессмысленные разговоры. Взрыв был лишь делом времени. Наверное, в другой ситуации его актёр просто бы пошутил, что на мягкой подушке из Икеи валяется невыспавшаяся брошенка, но сейчас шутить не хотелось вообще. Лимит бессмысленных фраз на сегодня исчерпался, как и весь ресурс на переживания. — Эй, — Арсений уселся на краешек дивана, еле ощутимо дотрагиваясь до лодыжек молодого человека, свернувшегося креветкой, — заяц, — он бросил полотенце на подлокотник и пододвинулся ближе, чувствуя, как парень неохотно поджал длиннющие ноги. — В норме? Но нихрена, судя по всему, не было в норме. — У них с серым волком история как-то не очень хорошо закончилась, — Шастун уныло усмехнулся, так и не поворачиваясь к своему молодому человеку. Едко. И почти сквозь зубы. Легкая утренняя холодность медленно перерастала в незамысловатую агрессию, ту самую, от безвыходности. Антон свои слабости не особо принимал, и не нравилось ему разводить драмы. Особенно сейчас, когда до нарисованных драм дела вообще не было. В его восприятии вся жизнь переворачивалась, и как дальше должны были развиваться события он просто не понимал. Слово «паника» лучше всего подходило под описание его состояния. И сколько бы он ни пытался делать утром вид, что в норме, его лицо и движения выдавали — вообще нет. — Так там и нет как такового конца, режиссёры полноценный финал «Ну, погоди!» не сделали. Мужчина протянул руку парню, чтобы его, наконец, оторвать от дивана, а тот только нехотя подтянулся на локте. — Я рад за режиссёров, — ему ещё точно что-то хотели сказать, но фраза выскользнула моментально, отрезав чужие размышления. — Уважаемый волк-эрудит, а нам-то что делать? — и юмору здесь определённо места не было, только тихий вопрос, который зрел всё утро под маской повседневности. Антон и не замечал, как подрагивали его плечи от чрезмерного напряжения, и как внимательно изучал его Арсений. — Тебе — сначала всё-таки выпить свой чай, капнуть туда пустырника и подуспокоиться, потом уже задаваться этими вопросами. Во взвинченном состоянии решать что-то бесполезно. На него посмотрели если не удивлённо, то почти претенциозно. — Мне? — он агрессивно всплеснул руками. — А какое ещё состояние у меня может быть? Тебя будто вообще и не колышет происходящее, — он агрессивно цокнул, подрываясь с дивана и быстрым шагом направляясь к окну. Попов знал, где нервозность у одного комика переходила в раздражительность. И грань там была почти неосязаемая. Оставлять его в одиночку сейчас было нельзя, злиться — тем более, да и на скандалы сил не было. Мужчина только тяжело выдохнул, дожидаясь, пока «коллега» выплеснет свой пар, и пошёл в спальню искать свой набор из таблеток, капель, сиропов и всего того, что нужно мужику под сорок. — Именно поэтому я тут, да, — донеслось где-то в коридоре. — Только потому, что я телефон выключил. Арсений очень пытался не поддаваться на все эти неосознанные провокации, но врать себе, что ему не больновато слышать эти вещи, он не мог. Дальше — раскручивал крышку бутылька, капал в чай из пипетки нужное количество лёгкого успокоительного и, собираясь с мыслями, возвращался в гостиную. — Чепуху же говоришь, — он аккуратно поставил кружку на этажерку около балконной двери и положил руку Антону на плечо, надеясь, что тот её не скинет. — Да вымораживает меня твоё спокойствие. Всё-таки бесконечные разговоры на ранней стадии отношений давали о себе знать. Парень говорил честно. Пусть с некоторой злостью, но честно, и знал, что его поймут. И скалился он лишь от своей слабости, от безвыходности, от простого непонимания, что делать дальше. — Это не спокойствие, это, наверное, что-то наподобие тяжелого смирения, — он подал молодому человеку чашку и облокотился об угол стены. — Сейчас уже бесполезно метаться, паниковать, мы имеем то, что имеем и уже схлопотали кучу проблем. Я утром отпереживал, — мужчина кротко коснулся пальцев, но тот стоял отвернувшись и никак не реагировал на этот нежный жест. — Или что, ты бы хотел, чтобы я приехал к тебе такой же взвинченный? Мы бы вообще ничего не решили в таком состоянии, создали бы себе ещё больше трудностей, и в итоге всё закончилось бы скандалом. — Будто бы сейчас на это не похоже. — Не-а, — Арсений знал, что еще больше накалять ситуацию не стоит. — Я с тобой не ссорюсь, разве что совсем чуть-чуть. Но если ты очень хочешь поконфликтовать или даже подраться, ты скажи, устроим, — он слегка рассмеялся, и даже Антон, который продолжал злиться, попытался улыбнуться. Парень медленно пошёл к дивану, оставляя Попова одного стоять у стены. — Не ёрничай, — где-то между фраз скользнул мамин тон. — Я просто пытаюсь понять, что делать, и последнее, чего хочется — слушать лекции о том, что сначала мне нужно остыть. Знаешь, как-то времени на это не нашлось. — Да ничего не делать. На него удивлённо взглянули. — Ну давай всё пустим на самотёк! — Антон закрыл лицо руками, усаживаясь на подлокотник. — Зачем на самотёк? — послышались шаги. — На этой фотографии тебя не узнать, даже лица не видно, а по одной только спине определить конкретную личность сложно. Так что решение, может, не такое уж и сложное. — Мне вообще не нравится то, к чему ты ведешь, — на Арсения подняли максимально ошарашенный взгляд. Уже окончательно понявший посыл своего молодого человека. — Заяц, посмотри в зеркало, — белые носки оказались прямо между двух шаркающих тапочек. — Ты выглядишь сейчас, мягко говоря, так себе, — теперь они внимательно смотрели друг на друга. — Бледный, с синяками под глазами, сонный, будто человечка со вчерашнего дня подменили, — и агрессия начинала медленно уходить на второй план, вгоняя в состояния шока. — А это — только первая реакция на происходящее, и дальше легче не станет, если мы сейчас не начнём думать над другими вариантами решения проблемы. Мне не хочется сгущать краски, но мы с тобой уже давно как-то обсуждали возможность открытых взаимоотношений, и я прекрасно помню твою реакцию. — Так, остановись… — но любые возражения в секунду были перебиты потоком речи. — Дослушай, — Антон уткнулся лбом в живот Арсению, чувствуя, как у того бешено колотилось сердце. — Я тебе ещё тогда сказал, что когда-то я уже думал о том, что, наверное, стоило бы как-то аккуратно подвести к вопросу моих взаимоотношений, чтобы количества слухов хотя бы меньше стало. Но это было возможно до того, как случились мы друг у друга, потому что я знаю, что нельзя открыться самому, не потянув тебя за собой, — парень молчал, уже даже не пытаясь протестовать против откровенного абсурда. — И я помню, что ты мне сказал, когда я только в теории предполагал какую-то такую ситуацию, но только добровольную. — «Я не готов», — Шастун потер глаза, в которые словно песка насыпали. — Это я тогда сказал. — И сейчас мало что поменялось, — мужчина запустил пальцы в пшеничные кудряшки, пытаясь успокоить нервничающего Шастуна. — Всё не так плохо и не криминально, просто так, как есть. И я понимаю, по какому ряду обстоятельств внутри тебя такие штуки происходят. Всё-таки было бы очень эгоистично заставлять тебя изменять себе и своим принципам, — на него наконец взглянули. — Да я и не хочу этого, если честно. Антон не знал, что сказать. Точнее знал, но не мог это озвучить. Он искренне опасался, что услышит один конкретный ответ на свой вопрос. — То, что ты сейчас предлагаешь — это конечная вообще во всём, — а голос дрогнул. — И я не хочу ничего слышать о моей безопасности и всяком таком, потому что сама идея — пиздец полнейший. Но на лице Арсения осталась только истерическая улыбка, когда больно настолько, что остаётся только улыбаться, пытаясь сдержать эмоции. — Я не пытаюсь уберечь тебя от проблем, ты — взрослый человек, и ответственность твоя. Если захочешь сделать иначе — ладно, будет так, — он устало пожал плечами, — но я действительно думаю, что вынужденное обнародование взаимоотношений — это вообще не тот путь, по которому стоит идти. Антон резко встал, в очередной раз закипая от злости. — Ты договаривай: «это не тот путь, по которому тебе стоит идти», — теперь он судорожно расхаживал из стороны в сторону, пытаясь держать себя в руках. — Говоришь, что я сам ответственен за свои решения, и тут же пытаешься дать понять, как мне будет лучше, — послышался недовольный вздох. — В твоих фразах это всё звучит очень по-геройски, только ты не учитываешь один простой момент — «нам» вообще как явлению придёт конец, и никакая моя «безопасность» не покроет итогов. Попов чувствовал, что ещё немного — и его разорвёт от количества сосредоточенной внутри боли, но сейчас нужно было дать хоть какое-то ощущение единственного трезво мыслящего человека в этой комнате. Единственное — он совсем забывал о том, что рядом с ним был человек, который знал каждую его эмоцию и различал любую попытку в сокрытие истинных чувств. — Не переворачивай, — всё, на что хватило сил. — Да что не переворачивай, — он снова всплеснул руками. — В твоём плане — дать своё открытое признание, потом заставить меня оспорить, что на фотографии я, засветить меня где-нибудь с женой — и вопрос решён. Меня оклеветали, а ты — с пятном в биографии. Антон вернулся на диван, теперь окончательно отпуская свои эмоции. Он уткнулся носом в сгиб локтя, понимая, что ещё одного взгляда он просто не выдержит. — Ты драматизируешь. Только оба понимали, что никто нихрена не драматизирует. Так звучала мерзкая правда. — Насколько надо быть во мне неуверенным, чтобы вообще предлагать такое, — а вот и обида скользнула. Арсений сел рядом, приобнимая парня за плечо и заставляя того сползти к нему на коленки. Он подтянул плед, набрасывая тому его на спину. Антон со своими длиннющими ногами еле улёгся, скрестив руки в замочек и положив голову на чужие бедра. Носом уткнулся в мягкие изгибы майки. Так и лежал, всё ещё изредка подрагивая от тёплых прикосновений. Мягкие пальцы выводили какие-то свои рисунки на его шее. Они молчали. Каждый думал о чём-то своём, успокаивался и молчал. — Прав во всем, кроме последнего, — в какой-то момент тишину разорвал арсеньевский шепот. — Я предлагаю такой вариант действий не от недоверия, а от того, что слишком боюсь, что будет больно, и сломается всё, что ты построил за эти годы, — он ласково прогладил тыльной стороной кисти щетинистую щеку, смахивая опавшую ресничку. — В одиночку выдержать любые обсуждения общественности чуть проще, потому что прицел всей аудитории будет на одного конкретного человека… — его перебили. Шастун перевернулся на спину и отрешённо взглянул на потолок. — Даже не продолжай, — дальше только тяжёлая грустная ухмылка. — Ты в таком случае окажешься свободен, а я так и буду существовать всю жизнь в клетке. — Ну почему в клетке? — Потому что нет ничего хуже, чем играть кого-то, кем ты не являешься, — и прозвучала эта фраза почти мельком, но кто нужно её услышал. — Какой смысл будет в карьере, в какой-то известности, если мне придётся все следующие годы выдергивать Олю на каждое мероприятие, играть с ней женатую парочку, а потом приезжать в пустую квартиру и ненавидеть всё происходящее. Тут и денег никаких не надо будет за такое счастье, — глаза то ли слезились от недосыпа и яркого солнечного света, то ли все чувства выползали наружу. В уголках собирались слезинки. — Если я соглашусь на твою авантюру, то наш дуэт в любом случае, хорошо, если временно, попросят прикрыть, потому что слухи будут ходить ещё долго, а сами наши отношения, — и эти слова дались тяжелее всего, — рано или поздно закончатся расставанием. Он всё так же неровно дышал и всё так же смотрел в потолок, ощущая на своем лице нервно подрагивающие пальцы. — Ты в таком состоянии меня сейчас не услышишь, — Арсений пытался убедить себя в правильности того, что говорил. Только он прекрасно понимал, что, пытаясь обмануть себя, у него не вышло самого главного — обмануть Антона. Тот слишком быстро раскусил это желание «сделать хуже, пожертвовав всем, но зато сделать правильно». А правильно — ещё не значит хорошо. — Нет, я-то слышу, и, к сожалению, это слушаю, а вот ты ни меня, ни настоящего себя — нет, — остались только оголённые провода. — Вся наша с тобой жизнь при лучшем раскладе превратится в тайные встречи, а это ещё большая конспирация, чем была эти годы. И всё равно мы придём к выводу, что лучше разойтись, потому что ни один человек не выдержит постоянного вранья. Это будет лишь вопросом времени, — парень взглянул в абсолютно потерянные глаза Попова. — Такой «безопасности» ты хочешь? Они выдохнули, глядя друг на друга. — А ты думаешь, что будет лучше сейчас потерять вообще всё? — Арсений знал, что так они хотя бы не потеряют друг друга. Но всё ещё пытался думать «как правильно», хотя сердце уже в открытую простреливало, напоминая, что сейчас свернуть не туда — значит подписать себе приговор. — Ради свободы можно многое потерять, — он вздохнул, перенимая дрожащую кисть и переплетая пальцы. — Я понятия не имею, готов ли к той новой волне обсуждений, которая прокатится, если мы решимся, но так я хотя бы буду знать, что человек, которого я люблю, сейчас рядом со мной всё это переживает, а не где-то у себя в Питере за семью дверями скрывается от вопросов журналистов. Антон привстал, сел напротив мужчины и внимательно посмотрел ему в глаза. — Это всё рискованно до жути, и я не уверен, что кто-нибудь из руководства скажет нам за такое решение «спасибо», — они прислонились лбом друг к другу, по своей привычке легонько потираясь носами. — За твой каминг-аут тебя бы тоже шибко не похвалили, — веки опустились сами по себе. Осталось только громкое дыхание и тепло, разлетающееся по квартире. — Нам нужно собраться, мне — в себя прийти, тебе — перестать прокручивать бредовые мысли и хотя бы Серёжу уведомить о том, что происходит. — И было бы неплохо ответить родителям. — Тебе тоже писали? — друг на друга не смотрели, просто сцепили руки и слушали сердцебиения. — Папа звонил, а он никогда не звонит в такую рань, — он сильнее сжал руку. — Вы похожи своей раздражительностью, покрывающей боль. Ещё и сообщение прислал со своим «доскрывались». — А мама предлагала к ней приехать, пока всё не уляжется. И снова повисла тишина. Только теперь совсем другая. Эта тишина была нежная, почти ласковая, только для двоих. А дальше смысла говорить и не было — только подводить итоги. — Вывезем же? — Антон аккуратно коснулся губами контура чужой улыбки. — Волк же с зайцем как-то вывезли. Этот поцелуй смешивал в себе горькость от всё того же ощущения безысходности и какую-то трепетную надежду на неизвестное, но счастливое будущее. Арсений легонько цеплял чужие пухлые губы, выцеловывая то раскрасневшиеся щёки, то подбородок, то контур скул. Антон этому не просто поддавался, он хотел это тепло разлить по каждому кусочку своего тела. Он этого человека любил. Он ради того, чтобы «они» продолжали существовать, был готов на очень многое.

***

Через неделю молчания во всех социальных сетях, игнорирования всех вопросов журналистов, сообщений в инстаграме и телеграме, бесконечных звонков от друзей и знакомых, два парня, чьи имена начинаются на букву А, приняли последнее тяжёлое, но взвешенное решение — отступать назад теперь бессмысленно. Оставалось только идти дальше, вперёд. После ряда разговоров со всей креативной группой, креативным продюсером и менеджером, со всеми пиарщиками и организаторами мероприятий, которые неожиданно оказали бешеную поддержку парням, был подведен итог размышлений — нужно было по-человечески рассказать о ситуации общественности. Без излишних интриг, умалчиваний каких-то фактов, ироний и шуток. Просто и о главном. Аудитория всегда ценила честность и к такому вполне была готова. Это подмечали специалисты по работе с фан-базой, и в целом, они были правы. Работы никто никого лишать не планировал, но в вынужденный отпуск всё-таки отправили, объясняя это решение тем, что сейчас нужно выдохнуть, взять себя в руки, подготовиться и к волне поддержки и восхищения, и к волне огромного количества осуждения, да и к туче внимания со стороны совсем разных людей с различными убеждениями. За долгим разговором вся команда пришла к выводу, что, возможно, придется сменить некоторые компании, занимающиеся помощью в поиске мероприятий для известных ведущих, отказаться от нескольких проектов и в целом перенести дату релиза музыкального шоу. С последним было больше всего проблем, но и это обещали уладить, несмотря на то, что всё влетало в копеечку. Никакого как такового хэппи-энда без трудностей никто не обещал, точно зная, что российская действительность порою бывает суровее, чем кажется. Но все понимали, что пару месяцев обсуждений стоили относительной свободы и возможности не потерять друг друга. И их культовый дуэт. В воскресенье Серёжа уже договаривался со знакомым интервьюером, который мог помочь максимально лояльно провести беседу под запись на основной канал ребят на видеохостинге, чтобы о произошедшем узнали от первых лиц. А руководство ласково намекало о поиске психологов на время массового обсуждения, чтобы уберечь парней от нервных срывов и позволить им спокойно вернуться к работе через время. Но на этом всё не заканчивалось. Да и не могло просто закончиться, учитывая характеры этой парочки. Они спланировали одну аферу, из-за которой потом, конечно, от менеджера прилетело конкретное количество типичных фраз по типу «вы в себе вообще?» и таких же типичных от всей креативной группы — «ничего нового, этих не исправить». Из-за которой утром понедельника интернет взорвался ещё больше, чем от фотографии. Из-за которой все аккаунты, посвящённые двум парням на А, вбросили многозначное «это пиздец». А следом — миллион постов о том, что они всё-таки признались. Из-за которой во вторник интервью вышло скорее юморным, чем максимально серьёзным, как планировалось. Антон и Арсений, пережив днём ранее уже всю волну удивленных, восторженных и ненавидящих реакций, относились ко всему чуть проще. Всё ещё было очень сложно и очень страшно, и они всерьёз ожидали, что когда-нибудь их да изобьют. Может, потому трясущийся за этих двоих Серёжа, несмотря на все отговорки, всё-таки временно приставил к ним одного увесистого секьюрити на случай чего. А ещё очень попросил пока кататься на служебной машине. И желательно где-нибудь не в центре города. Но в целом, последствия оказывались не настолько страшными, как все ожидали. Они знали, что в ту секунду, когда синхронно нажимали на «опубликовать историю», возможные последствия были последней причиной не делать того, что собирались. Впервые за долгое время они неделю провели вместе, впервые снова завтракали вместе, впервые работали из дома, впервые созванивались с родителями не по зуму из разных городов, а вдвоём, сидя на одном диване. И в то утро они проснулись вместе тоже. Антон по привычке закинул во сне ногу на Арсения, а тот и не собирался отворачиваться, сжимая одного взъерошенного зайца всё сильнее в своих объятиях. О том, что происходило дальше, Серёже отчитывались простым «там всё было, как в тумане, сложно вспомнить, как у нас вообще эта идея возникла», но оба знали, что конкретная фотография в галерее искалась долгие десять минут, а конкретная песня выбиралась еще двадцать. И делалось это всё, чтобы получить один итог — красиво оформленную историю со снимком, сделанным кем-то из друзей на той же тусовке в коттеджном поселке. Лиц не было видно — только руки, переплетённые пальцы и характерные отличительные черты. У молодого человека справа на запястье висели браслеты и виднелась пара колец, у мужчины слева выступала ярко выраженная венка, сияла печатка вместе с кольцом на мизинце. Тот, кто хотел понять, сразу понял, к чему была эта фотография. И кто на ней был изображен. Без лишних подписей, без лишних отметок, без геопозиции, только прикреплённая песня — «Гости Гаррисона — Васильки», прокручивающая одни и те же строчки.

«Ну и пускай, пускай все знают Что мы целовались с тобой у реки Это любовь, любовь без правил Это поля, где цветут васильки»

А любовь, и правда, в жизни этих двух уже давно существовала без правил. Антон справился с собой. Арсений не поддался себе. И в своих чувствах они оказались сильнее себя самих, подарив огромному количеству людей веру в то, что «всё-таки стоит любить, несмотря ни на что».

***

Прости… Всё понимая вдруг Среди случайных рук Но не случайных нас. Ты прости меня, но знай, Что завтра будет новый день Новый — будет, старый — унесло.