The Usurper of Mian

      Мальчик смотрел, пока что с искренним непониманием и детским любопытством, на своего отца, придерживаемого за воротник странным гостем. Немного уставший и сонный, он, отчего-то озираясь назад, на цыпочках зашёл в тёмную комнату и взял со стола горсть сладких ягод, лишь потом заметив, что его отец и не торопится участвовать в придуманных им же прятках. Это вызвало бы недовольство ребёнка, прятавшегося в шкафу для этой игры столь долго, если бы не странная сцена на кухне.       — Папа! — с некоторой обидой и удивлением обратился мальчик к отцу, насаженному на нож и уже бездыханному. Его сын сделал шаг ближе и протянул руку, намереваясь дёрнуть папу за рукав и обратить на себя внимание.       — Иди к себе в комнату, — крепче взявшись за одежду и удерживая за неё безвольное тело, сурово ответил за отца гость, о приходе которого мальчик не знал, и потому оказался вдвое больше обижен на отца, променявшего интересные игры на дурацкие взрослые разговоры. Но что-то было не так в этой картине, и малыш чувствовал это, хотя и не понимал ещё произошедшего. Его манило совершить сразу два действия: убежать играть к себе, не дожидаясь нравоучений о том, что не следует мешать старшим с их делами, и всё-таки потребовать внимания отца, так странно и внезапно настоявшего на игре и позабывшего о ней, — Иди! — повторил голос строже, но остановить ребёнка словами уже не удалось, тот приблизился вплотную и коснулся руки мертвеца, ещё тёплой, сухой, но такой расслабленной и податливой, будто игрушечной. Спектакль для одного лица окончен. Гость вытащил нож, вытер его о рясу убитого и отпустил ткань из хватки. Труп с грохотом упал на спину, позволяя отныне мальчику лицезреть все ужасающие подробности: развороченная грудная клетка с поломанными ребрами, застывший ужас на лице, закатившиеся от боли глаза и приоткрытый окровавленный рот с разорванными губами да языком. Мужчина до последнего вздоха сдерживал крики и стоны, с силой прикусывая свои губы — и теперь убийце было понятно, в чём дело: в своём родном маленьком человеке, который бы непременно прибежал на шум. Увы, священник не мог подозревать, что устав прятаться шкодник выберется за лакомством и всё же столкнётся с убийцей.       Что теперь делать? Ребёнок. Всего лишь. Разве такая помеха требует очередной крови? Но в усмерть напуганный, он непременно тут же побежит и расскажет всем о случившемся, что помешает завершить план. Нельзя этого допустить.       Мальчик, оцепенев от шока, смотрел на труп отца, когда грубая ладонь прижалась к его лицу, блокируя крик и дыхание. Он начал рыпаться, пинаться, пытаться укусить и поцарапать, но эти попытки могли вызвать лишь смех гостя, и он тихо рассмеялся, закрыв глаза, чтобы не увидеть, как обрывается невинная жизнь, но всё же продолжая душить свою жертву. Вскоре сопротивление окончилось, и второе тело упало рядом с первым. Интересно, знал ли кто-то ещё, что священник, нарушив обет, завёл ребёнка, или же для всех мальчик вскоре станет безымянной могилой за пределами деревенского кладбища — от греха подальше? Не хотелось думать о правильности принятого решения, но совесть обещала ещё не раз напомнить об этом перед всё более редкими попытками заснуть в глубинах забытых шахт.       Возможно люди правы, считая его монстром. Но кем же являются они сами? Память незамедлительно напомнила о том кошмарном дне, с которого начался долгий и странный путь убийцы…       Мальчик смотрел на убийц своих родителей. Слёз не было — ещё не осознал потери, да и способен ли был, в его-то возрасте? Это позже могла появиться боль утраты, сожаления и горькой памяти, когда личность стала бы достаточно зрелой, чтобы прочувствовать безвозвратность и окончательность смерти. Тогда ещё — нет…       — Хиробрин, — чужая дрожащая рука легла на плечо ребёнка и развернула к себе, вжимая лицом в длинный мятый подол, пахнущий полевыми цветами и мокрой землёй, сберегая от этого зрелища и не давая вдохнуть запаха крови своей семьи, — Не надо смотреть, — чуть повзрослев, парень возненавидел эту женщину, не позволившую памяти запечатлеть лиц людей, отдавших приказ о ликвидации, а позже — понял и стал благодарен. Она, конечно же, не знала, что он захочет мести за всё, что произошло. Не знала, что дорога к этому плавно и извилисто приведёт его к становлению всемирным врагом и воплощением ужаса, о белых сияющих глазах которого шепчутся люди то ли как о частицах очищающего и спасающего солнечного огня, то ли как о призрачном сиянии чуждой людям нежити.       Стоило ли продолжать этот цикл боли и смертей? Или его действия наоборот -- прерывают его? Смерть преследовала ребёнка с того момента, как первый переворот был подавлен вторым. Даже та женщина уже мертва, как и почти все жители малой родины Хиробрина, она была убита при набеге обитателей через год после той массовой казни революционеров, первых, кто понял, насколько магическая зависимость опасна для всего Миана… что ж, хватит, мысли — потом.       Хиробрин, стараясь не замечать лежащих на полу тел, принялся изучать содержимое кладовой чужого дома. То, что он искал — лишь маленький стеклянный сосуд с множеством смешанных ингредиентов внутри, бесполезный, пока не наступит рассвет. Лишь подожжённая первым солнечным лучом, пыль засветится, впитав в себя всю энергию, вложенную в сосуд, и будет выплеснута на ветер чьей-то рукой с пожеланием процветания целому миру. Однако мало кто знал, какие на самом деле последствия следуют за проведением этого праздника жизни, на который уже собрались жители всех окрестных деревень. Веселье, музыка, танцы, активная торговля — это всё не просто ритуал, а целая церемония, предвещающая плодородный год и избавление от болезней. Никто из селян, кружась в танце с приглянувшимся человеком, не спросит, почему каждый год накануне праздника пропадает чей-то ребёнок, совсем юный или уже самостоятельный подросток, а то и несколько. Их никогда не находят, списывают на то, что дети бегут купаться на реку, ещё не прогретую после таяния льдов, и один за другим идут ко дну.       Хиробрин знал, что где-то в доме слабо бьётся очередное сердце в ожидании своей смерти, что чьи-то глаза пытаются выцепить во тьме хоть каплю света, чтобы получить надежду на спасение. Спасать таких бессмысленно. Может, они и хотят жить, но ответственность перед обществом непременно заставит их сдать освободителя, как уже было в прошлом году. Мужчина бы провёл срыв ритуала ещё тогда, не потерял бы ценнейшего времени, не приблизил бы мир к точке невозврата своей ошибкой, если бы не повёлся на напуганный взгляд юной девушки лет двенадцати. Эти карие глаза он запомнил навсегда, и не потому, что они были редчайшего оттенка, ведь у жителей и обитателей глаза, как правило, зелёные, а потому, что как только он её развязал, желая незаметно вытащить из дома и спасти, это тёмное золото словно зажглось ненавистью, и раздался крик, зовущий священника, чтобы тот задержал нарушителя традиций. Добрая незрелая душа была готова пожертвовать собой ради благополучия всего Миана на целый год, не задумываясь, что не она первая, не она последняя. Тогда мужчина не убил хозяев дома, где хранилось особенное зелье, он вообще не привык убивать, ни тогда, ни сейчас. Вынужденная необходимость каждый раз отзывалась болью, которую не забыть. Всего пять невинных жертв и двадцать один из тех, кто того действительно заслуживал. Тем не менее, руки обагрялись кровью от всех одинаково, а вкус сердец, вырванных из грудных клеток убитых, вызывал тошноту от одного лишь воспоминания об этом. Ненавистная необходимость.       Нынче — хозяева дома мертвы. Стоит ли пытаться спасти жертву обряда или оставить умирать где-то в подвале? Сложно. Рисковать всем делом и откладывать его ещё на год, пытаясь спасти всего одного человека? Убив очередного ребёнка, было кощунством строить из себя героя-спасителя, но совесть требовала быть отмытой хотя бы на небольшую долю. Нет, нельзя позволять слабости взять над собой вверх, милосердие в нынешней ситуации — это бросить умирать этих жертв, чтобы весь мир вскоре смог наверняка быть очищенным от боли. Одна жизнь — много или мало? Может ли она быть сухой ценой для достигнутой цели, либо это, в любом случае, ужасная трагедия, ничем не оправданная? Ужасный выбор, но что-то не давало Хиробрину просто уйти. Компромисс равнодушия и сочувствия в его душе вылился в нечто чуждое обоим: если жертва начнёт кричать или бежать, если проявит малейшее недовольство своей свободой, он немедленно убьёт её своими собственными руками, не позволяя нарушить планов, а если будет спокойна и обещает сидеть тихо — сможет спастись и уйти целой после всего мероприятия… однако, как бы то ни было, прежде необходимо найти то, зачем он и пришёл. Зелье жизни могло находиться лишь в тёмном сухом месте вроде шкафов, потому мужчина принялся изучать ящики и открывать дверцы, осматривая весь хранящийся там хлам и ингредиенты, но того, что он так искал, нигде не было. Бросив изучение кладовки и кухни, человек направился в соседнюю комнату, оказавшуюся спальней. Там, в полной тьме, на кровати лежала молодая рыжеволосая девушка лет восемнадцати, облачённая в тонкую белоснежную лёгкую ткань платья, не скрывающего силуэта и даже очертаний ребёр, отчего девушка выглядела обнажённой. Она, крепко связанная грубой верёвкой, с растёртой до крови кожей на запястьях, крепко спала, наверняка введённая в этот сон искусственно, дыхание было ровным и едва уловимым даже в наступившей тишине. Чем не заколдованная принцесса, ожидающая своего принца, который пробудит её от сна нежным поцелуем? Хиробрин приблизился, окинул взглядом всю комнату и вновь сосредоточился на пленнице, точнее, на конкретной детали — на груди девушки, надетый на шею будто кулон, покоился тот самый флакон с переливчатой пылью внутри. Рука сама потянулась к цепочке, привязывающей его, и с лёгкостью расстегнула замок. Рыжеволосая чуть дёрнулась от этого, её дыхание стало чаще. Надев на всякий случай перчатки, мужчина забрал сокровище селян, бесцеремонно положив его в карман на плаще. Осталось лишь разобраться с самой девушкой, начинающей просыпаться из-за чужого присутствия, и убираться отсюда. Вынув нож, он разрезал веревки так аккуратно, насколько позволяла ловкость рук и тугота обхвата, и потряс освобождённую за плечо. На её бледном веснушчатом лице словно загорелись два зелёных огонька, девушка смотрела на своего спасителя, едва фокусируя взгляд после долгого сна, и только сейчас мужчина понял, что одна её рука изрезана, осторожно, но достаточно сильно и глубоко, чтобы оттуда могла вытекать кровь. Так значит, задача жертвы ритуала — всего лишь истечь кровью, отдавая свои жизненные силы в флакон? Рыжая вновь закрыла глаза, то ли ещё слишком слабая, то ли напуганная белым светом глаз убийцы. Не имея ни времени, ни желания излишне возиться с ней, мужчина дал ей слабую пощёчину, заставляя не погружаться вновь в сон. Теперь, освободив её, Хиробрин чувствовал изнутри раздражение на самого себя от тех чувств, что он испытал — равнодушие и хладнокровие, ничто не дрогнуло в нём при виде беззащитной девушки, и её спасение не дало ни ожидаемого очищения совести, ни радости, ни покоя. Разумеется, незнакомка не была виновата в этом, но желание нянчиться с кем-то полностью пропало.       — Вставай и уходи отсюда, священник мёртв, — кратко сообщил он, уже оборачиваясь и выходя из помещения.       На улице ещё было темно, если не считать несколько тусклых огней в окнах других домов, где люди уже не спали, но словно боялись спугнуть чудо торжества яркими факелами, и потому ограничивались небольшими свечами на столах. Те, кто помоложе и жаждут веселья, вывалились на улицу, общаясь друг с другом в ожидании рассвета и выхода священника, который должен объявить начало ежегодного чуда. Никто не обратил внимания на тихо вышедшего из дома человека, можно уже было уходить, дело сделано, но некое чувство незавершённости, навеянное этим ожиданием толпы, просило задержаться. Накинув капюшон так, чтобы свет глаз не был так заметен для окружающих, Хиробрин прошёл к ближайшей пустой лавочке и сел на неё, обдумывая, что делать с этим новоявленным чувством беспокойной необходимости предпринять что-то ещё. Он привык качественно завершать все свои дела, этот лёгкий перфекционизм всегда помогал доводить работу до конца и не ошибаться, но сейчас он явно подводил, ведь, хотя план был выполнен, ощущения победы это не принесло. А может, всё дело в неуверенности: правильно ли всё это?       Задумавшись, мужчина не заметил, как рядом сел другой человек, склонив голову и положив её ему на плечо, слабо приобнимая и поглаживая.       — Я знаю, что ты сделал. Спасибо, — раздался женский шёпот, слышимый только ему, — Ты ведь Хиробрин?       — Верно, — он не хотел поворачивать головы и сталкиваться взглядом со спасённым человеком, это грозило новыми сомнениями, но ответить отчего-то посчитал нужным. Тонкие бледные пальцы касались его одежды, едва задевая тело, но передавая своё тепло, и вызывая этой тактильной неопределённостью мурашки по коже. Это не было приятным, но оказывала магнетическое воздействие на человека, не привыкшего к ласковым прикосновениям и чужому позитивному вниманию. Он прикрыл глаза, расслабляясь от этого чувства, всего на несколько секунд отстраняясь от мира. Лёгкое и тёплое коснулось его щеки, но когда он вновь открыл глаза и наконец повернулся, рядом никого не было, лишь первый луч солнца обжигал лицо после бесконечной холодной ночи. Это видение — видение ли? — как ни странно, помогло наполниться решимостью. Люди вокруг тревожно бормотали, переглядываясь, ища ответы на свои вопросы — и лишь он мог их дать им. Но что можно сказать тем, для кого нынешний день куда важнее будущего целого мира? Может ли правда подействовать на них, заставить принять сторону врага? Люди никогда не были склонны к неудобной истине, предпочитая верить лишь тем, кто обещает благословение этому утру. Мужчина встал и, сняв капюшон, направился к пустующей кафедре, представляющей из себя небольшое возвышение на площади. Сияющие глаза сразу привлекли внимание селян, заставляя их замирать и отступать с пути Хиробрина в страшном предчувствии.       — Люди Миана, — белоглазый держался уверенно и спокойно, несмотря на недавние размышления и волнения, сейчас главным было всё сказать и уйти до прихода обитателей с ближайшего блокпоста, — Магия — сильнейшая зависимость для всего в этом мире, но со временем получение огромного количества энергии приводит к тому, что без неё жизнь угасает, требуя всё больших объёмов. Вы допустили ошибку, впустив её настолько тесно в свой мир. Теперь я поведу наш народ к спасению.       Под молчаливыми взглядами толпы Хиробрин опустил руку в карман, где был помещён сосуд, однако пальцы, перебирая находящиеся там предметы, так и не наткнулись на него. Уничтожение сухого зелья пришлось отложить, а жаль, выглядело бы эффектно. Но где оно?       Быстрым шагом мужчина сошёл с кафедры и направился прочь, слишком сосредоточенный на ощупывании содержимого карманов, он не заметил не успевшего отойти с его пути человека и столкнулся с ним… не лбом, парень был ему всего лишь по шею, и этот нерасторопный бедолага упал, в ужасе уставившись на Хиробрина своими синими глазами. Тот впервые видел такой цвет глаз, не свойственный ни обитателям, ни селянам, будто небо или лазурит, те отливали чистой синевой, узором повторяя блики на волнах. Интересное зрелище, откуда такой мутант мог взяться? Пригнувшись и подняв за воротник это неведомое испуганное существо, он поставил его на ноги, молча проходя дальше. Чьи-то женские руки вцепились в того, затаскивая глубже в толпу наблюдателей, а Хиробрин тем временем бесстыдно, прямо на глазах хозяина конюшни, отвязал от ограды коня, рядом с которым на земле уже лежал второй чомбур, оседлал его и бросился прочь от поселения.       — Кто это был? — шепнул синеглазый парень сопровождающей его женщине, та лишь молча покачала головой, отряхивая его бирюзовую футболку, слишком большую для него, как и штаны. Одежда почти висела на нём, несмотря на обычное телосложение, будто не была сшита по индивидуальным меркам, как это было принято. Волосы на чёлке, излишне отросшие, лезли в глаза, и их приходилось постоянно убирать набок, добавляя подростковой неловкости его виду. В прочем, его и можно было считать поздним подростком лет двадцати.       — Он тебя не обжёг, Стив? — женщина была взволнована, её каштановые волосы, убранные под платок, выбились из-под него и растрепанными прядями свисали на молодое, но уже не юное, лицо. С материнской лаской она положила руку на плечо парня, ведя его к дому.       — Н-нет, — синеглазый удивился вопросу, касание незнакомца не казалось несущим опасность, оно не было ни горячим, ни ледяным — обычное касание сильной руки.       — Пойдём скорее, священник должен знать, как помочь тебе, — настойчиво протискиваясь между расходящимися взволнованными людьми, женщина быстро довела Стива до нужного дома и постучалась в двери, — Конечно, ритуал сорван, у него сейчас много работы, не до нас… но вдруг… потом как же его найти… Никто не открыл на стук. Решив не ждать, она толкнула дверь и прошла внутрь, заводя с собой и парня.       — Ох! — женщина выругалась и отвернулась, прижавшись к груди спутника, лишь бы не видеть двух окровавленных тел, — Он их убил… значит, и вправду больше не жить нам спокойно…       — Он хотел спасти?.. — выдал Стив, вспоминая речь странного человека, и женщина со злостью уставилась прямо ему в глаза, поджав губы от обиды и невыразимого гнева.       — Ты что, веришь? Ему веришь? Да он… — оттолкнув парня, женщина поднесла ладонь ко рту, оглядываясь на тела, — Мальчику было пять лет, чем он не угодил этому монстру? Я часто нянчилась с ним, матери-то у него не было, и священник приютил ещё младенчика у себя… хороший был, умненький, но тревожный… обогрей Солнце его душу и избавь от страданий…       — Не верю… — неуверенно сказал парень, только чтобы успокоить женщину. Это убийство казалось ему больше загадочным, чем трагичным, но судить точно и закрепляться в своём мировоззрении он не спешил, осознавая, что с его проблемой он может многое упустить из вида.       Полная потеря памяти многим людям казалась бы нешуточной преградой для дальнейшей жизни, но Стив относился к ней равнодушно, однако имел непреодолимое желание изучать мир и познавать человечество, а что главное — себя. Ни мысль о возможной потерянной семье, ни жажда вернуться на свой прежний путь не овладевали всерьёз его вниманием, что бы не осталось за гранью — отныне это всё совершенно чужое и незнакомое, а сам он есть у себя и сейчас, осталось этого самого себя понять и начать строить жизнь вновь. Эта женщина, некогда потерявшая своего сына при рейде обитателей, увидела в приползшем к приречному поселению раненом и ослабленном юноше черты погибшего, взяла под свою опеку, дав ему имя ушедшего и напрочь отказываясь звать иначе, как бы не злился её муж, не желающий тревожить памяти сына. А самому юноше было всё-равно, Стив так Стив, ничто в душе не откликалось на это имя, но и любое другое не казалось подходящим. Долгое время парень не мог даже покинуть дом приютившей его семьи, ослабленные мышцы ног подводили, раны еще заживали, а мозг отказывался прогнозировать любые вероятные ситуации, что могло стать причиной несчастного случая, однако уже через неделю ухода ему стало значительно лучше, тело вновь стало контролируемым и оказалось весьма сильным, а голова начала работать как и нужно, не допуская попадания в опасные ситуации, но так и не проясняя ничего по его прошлому. Ещё пару дней Стив помогал по хозяйству во дворе семьи, руки сами вспоминали многие действия ремёсла, потому даже хозяин дома окончательно смирился с таким полезным постояльцем и намеревался сделать его своим преемником в кузнечном деле, поскольку иных наследников у семьи не было. Сам он, хоть и был благодарен за помощь, в ученики не рвался.       Сегодня оказался первый день, когда Стив вышел в люди. Женщина всю ночь молилась и радостно предвкушала День жизни, после которого весь мир расцветёт после холодной зимы, а поля с посевами вновь начнут обеспечивать пропитанием все поселения, давая по несколько урожаев за лето. Также после этого праздничного ритуала всегда улучшалось самочувствие людей, болезни исцелялись или хотя бы уходили в долгую ремиссию, и поэтому, уверенная в том, что и память почти что уже принятого в семью чужекровного сына вернётся, она суетилась, надеясь отвести его к священнику, чтобы тот улучшил эффект пыльцы своими молитвами и зельями, а также прикрепил нового прихожанина к деревне, ведь дань обитателями взимается в зависимости от числа населения. Однако сейчас священник был мёртв, праздник не проведён, а демон с сияющими глазами вышел из тени. Это грозило множеством трудностей и лишений для всех, но о них лишь предстоит печалиться и думать позже, а проблемы решать по мере поступления.       — Милый, срочно! Нужно сообщить на ближайший аванпост о случившемся! Но это работа священника, кто пойдёт сейчас? Конь остался только у нашей семьи, доверить его совсем чужим людям страшно, я не умею ездить верхом, муженёк в кузнице за поселением… что же? Кому поручить? — причитала женщина, суетливо размахивая руками. Она опасалась кары обитателей за задержку известия, которые могли затронуть её дом в особенности.       — Я мог бы… — с лёгким сомнением предложил Стив, селянка посмотрела на него с надеждой и благодарностью, приобнимая за плечи.       — Тут не так уж далеко, скорее, пойдём, направление укажу тебе… Уже спустя десяток минут о случившихся преступлениях знали все, кто-то плакал, кто-то в ужасе пророчил сухой голодный год, кто-то едва сдерживался, чтобы не убить себя, пока это не сделает настигшая их мучительная болезнь, избавиться от которой был один шанс — упущенный ритуал. Но в целом поселение жило в своём ритме, даже с большим усердием, ведь каждый нуждался в том, чтобы выплеснуть эмоции в работу. Стив, ведомый под руку, наконец дошёл до дальней конюшни и открыл наружный засов. В ноздри сразу ударил неприятный терпкий запах животного и его места обитания, хоть оно и было прилежно убрано. Парень прошёл внутрь вместе с женщиной и протянул лошади яблоко, чтобы заслужить хоть немного доверия. Привыкшая к чужим рукам, та не возражала, чтобы её оседлал новый человек, и, доверяя, сразу съела лакомство.       — Садись, вот так, осторожно… — жительница помогла сесть в седло парню, сдвинув его тело в правильное положение.       Что-то в памяти смутно отозвалось на ощущение коня под собой, и Стив был уверен, что легко доберётся до цели с помощью выработанных некогда инстинктов всадника. Он взял поводья в руки, чуть потянул, и лошадь вышла из своей темницы, довольно медленно ступая по тропе из деревни.       — Езжай по этой дороге, в конце увидишь башню аванпоста, сообщишь, откуда прибыл и что случилось. Я буду ждать тебя! — проводила его словами селянка, оставаясь на месте и закрывая конюшню.       — Прощай, — обернулся Стив и, дернув поводья сильнее, заставил лошадь галопом скакать вперёд по проложенной множеством ног дороге, ведущей к горизонту.       Воспоминание о белоглазом человеке вновь заняло все мысли парня, тот, хоть и пугал всех жителей, не казался грозным, его любопытный взгляд на парня ничуть не устрашал, а скорее лишь вызывал взаимный интерес. Но почему тот так смотрел? Узнал? Могли ли они видеться прежде, когда память ещё не была стёрта? Или это лишь потому, что парень засмотрелся на эту необычную фигуру, позабыв отойти, так неловко столкнулся и упал?.. Стив ощутил, как лицо налилось краской от этого воспоминания, но любопытство было сильнее стыда, и быстро его подавило, только сейчас напоминая, что мужчина тоже уехал на лошади, кажется, в том же направлении. Но зачем ему нужно было к этим обитателям — парень не мог даже представить, да и вообще он мало понимал, кто это и зачем поселению нужны контакты с ними, если те убивают жителей.       — Меня преследуешь?! — раздался злой голос сбоку, парень только повернул голову в сторону, как лошадь, споткнувшись, резко притормозила, и Стив вылетел из седла, упав и прокатившись по земле, больно ударяясь ребрами, но инстинктивно прикрывая голову. Он остался лежать на спине, переводя дыхание, но на фоне неба уже вырос мрачный силуэт с всё теми же сияющими глазами. Мужчина, словно из ниоткуда, вынул меч, странно переливающийся сиреневым, и приставил лезвие к груди синеглазого.       — Кто тебя послал и что тебе нужно? — голос звучат строго, но уставше и досадливо, будто его владелец только что упустил большой куш. Чувствуя остриё на своей коже, парень вздрогнул, обхватив лезвие руками, чтобы хоть как-то попытаться воспрепятствовать его проникновению в тело.       — Я Стив… — испуганно сказал он, собираясь добавить что-то ещё, но вдруг странное сияние меча прекратилось, взгляд незнакомца сменился на удивлённый, тот резко дёрнул меч вверх, раня ладони парня, и принялся осматривать своё оружие.       — Кто ты? — сухо спросил белоглазый, неверяще смотря на металл. Парень, не дожидаясь того, что к его телу вновь приставят оружие, схватил первый попавшийся камень и вместе с землёй бросил в лицо человека, перекатываясь и уже было вставая на ноги, чтобы сбежать, но тело, перенёсшее удар от падения, отказалось быть крепким и выносливым, предпочитая продолжить лежать на дороге. Оставалось лишь обернуться и ждать, когда незнакомец решит его прикончить…       Однако Хиробрин стоял, поражённо смотря теперь уже на перехваченный им камень, странно переливающийся и горящий, хотя пламя уже скоро вовсе потухло в его руке, так и не навредив.       — Кто же ты такой? Впервые вижу, чтобы кто-то мог снять все чары с одного объекта и перенести на другой с помощью рук, — тихо проговорил он, убирая камень в карман, а меч — в чехол на поясе, — Судя по тому, как ты это сделал, ты не умеешь владеть этим навыком. А знал ли ты о нём вообще?       — Я ничего не делал, — зачем-то попытался оправдаться парень, отползая на всякий случай подальше.       — Чёрт с ней… — еле слышно прошептал белоглазый, используя более человеколюбивый способ поднять собеседника на ноги, чем в первую встречу — протягивая руку, — Меня зовут Хиробрин, ты можешь оказаться полезен, потому едешь со мной к Прибрежной Столице, либо я убиваю тебя прямо здесь. Мой пострадавший от твоих рук алмазный меч даже без магии достаточно острый, но если не вернёшь все чары на место, я буду точить его о твои кости, намёк понят, Стив?       — Хрен с тобой и твоим мечом, Хиробрин, — в тон мужчине ответил синеглазый, не испытывая на самом деле ни малейшего сожаления о своём странном пленении, ведь терять ему нечего, а вместе с этим странным человеком можно многое узнать и прожить жизнь более насыщенную, чем была ему предложена в поселении, даже если она будет короткой, — Кормить обещаешь?       — Обещаю, — усмехнулся Хиробрин, поднимая нового знакомого за поданную руку.