1.
16 мая 2022 г., 08:00
Лучшее средство от горя — ярость.
Борис Акунин
Глаза моей матери ярко выделяются на трибунах. Они синие, похожие на замерзший родник. Такие же обжигающе-холодные. Я их унаследовал. Синева контрастирует с зеленью подстриженного газона, раскинувшегося под моими ногами. Ступнями я ощущаю упругую жесткость травы, а в воздухе — аромат озона, пота и соперничества. Мои ровесники, ребята лет десяти-одиннадцати, нетерпеливо топчутся в шеренге рядом со мной, ковыряя шипастыми кроссовками землю. Черно-белый мяч покоится в руке у тренера Саммерса, втолковывавшего что-то вратарю команды соперника — щуплому, низкому мальчику с маленькими ладонями, непонятно как оказавшегося на воротах. Тот выглядит испугано, по мере того как голос тренера повышается, а серебряный свисток все сильнее раскачивается у него на шее. Отполированный и жутко громкий, свисток бы наверняка отражал лучи солнца, как обычно ослепляя всех вокруг, но сегодня небо затянуто темными, дождевыми облаками. Я выдыхаю, пытаясь успокоиться. Это финальная игра сезона, но команда школы «Праймари Хай» не в полном составе. Наш капитан сломал руку или ногу, не помню, что именно, — буквально на следующий день после того, когда я одолжил ему свой скейт. Не умеешь кататься, не бери, что еще можно тут сказать. Зато для меня это обернулось своеобразным «повышением» — сегодня я его заменяю. На моей руке гордо красуется синяя повязка капитана команды. Я не уверен, что заслужил ее. Раздается свисток. Мой фокус тут же сужается до размеров футбольного мяча, опущенного тренером на траву передо мной. По ногам и рукам разносится импульс адреналина, словно поджигающий кислород в крови. Я упираюсь правой ступней в землю. Я готов. Будто в подтверждение мыслям, надо мной глухо раскатывается по небу гром, отдаваясь вибрацией в диафрагме. Воздух буквально потрескивает от напряжения. Не удивлюсь, если волосы у кого-то стоят дыбом. Например, дреды тренера или сальные патлы странноватого паренька из команды соперника, который выглядит лет на пятнадцать, не меньше. Он весь в прыщах, а при более детальном рассмотрении можно увидеть даже редкую бороденку. Он ловит мой оценивающий взгляд и тут же отводит его. Мне становится стыдно за свои мысли. Когда накал достигает предела, тренер во второй раз дует в свисток, и двадцать мальчиков бросаются каждый к своей позиции. Свою позицию я знаю — вести мяч, а затем забить его в пресловутые ворота в обход коренастого вратаря команды «Шапиро Стейт». Только бы не мешали. В секунду я завладеваю мячом. Тот катится ровно по нужной мне траектории — перед моими ступнями, и я не подпускаю к нему никого — ни чужих, ни своих. Гром в небе, гневные крики соперников и радостные — товарищей, подсказки тренера, скандирование моего имени болельщиками, но не моей матерью, — все смешивается в единый гомон, который мой мозг предпочитает заглушить, будто я нахожусь головой в воде. В кипящей. Гримаса дикой радости растягивает черты моего лица, отражая внутреннее состояние. На поле только я, мяч и ворота с вратарем, к которым я приближаюсь, оставляя защитников позади. На лице коренастого парня между штангами застывает неподдельный ужас, и это воодушевляет меня еще больше. Я чувствую буквально хищное предвкушение. Давай, еще немного. Прикинув траекторию удара, я что есть мочи бью по мячу, не обращая внимания на чужие руки и ноги, возникающие тут и там передо мной. Кто-то ударяет меня по спине, но я лишь отмахиваюсь, не отрывая взгляда от мяча, влетающего в дыру между руками вратаря. Свисток. Восторг трибун. Энтони Голдман — один, школа «Шапиро Стейт» — ноль. По спине снова ударяют, но в этот раз это дружеский хлопок от товарища по команде. Я автоматически скольжу взглядом по болельщикам — мать сидит с идеально прямой спиной и натянуто улыбается, не обнажая зубы. Ее ладони покоятся на коленях. Ноги скрещены. Светлые, почти белые волосы собраны в тугой пучок, делая ее похожей на хореографа. На мать я похож только глазами. В остальном меня вполне можно назвать ее катастрофической противоположностью. Она высокая, худая, похожая на манекен. Ее средней длины волосы всегда гладко уложены или убраны наверх — это добавляет ей строгости, хотя с этим отлично справляются и ее черты лица — мелкие и острые, северные. Я ниже своих ровесников, немного полнее, и это не ощущается разве что на футбольном поле, где тебя ценят не за твой внешний вид. Цвет волос я унаследовал от отца — иссиня-черные, прямые, они вились и никогда не лежали так гладко, как у матери. От отца мне достались и густые темные ресницы, за которые меня раньше дразнили «девчонкой», из-за чего я даже пытался состричь их ножницами. Нижние ресницы той же длины, что и верхние, что придает глазам грустное выражение. Хотя и улыбаюсь я нечасто. Однажды мне сказали, что мать жалеет, что я на нее не похож. А затем она и сама мне об этом много раз сказала. Тяжелая рука на моем плече отвлекла от размышлений. Это тренер подошел к нам, видимо, чтобы указать на ошибки нашего относительно короткого матча. — Энтони, — начинает он, ведь не зря его рука лежит именно на моем плече: — я бы не хотел, чтобы ты играл за всех. — Сужаю глаза. — Все-таки у нас ведь команда: твои друзья тоже хотели бы поиграть, вне зависимости от того, какой хороший ты игрок. — Выдавив будто бы понимающую улыбку, я оглядываюсь на ребят, столпившихся вокруг. Ни в одних глазах я не вижу осуждения или недовольства моими действиями — они по-доброму мне улыбаются. Я поднимаю подбородок. Возможно, играть в команде не так уж плохо и им стоит дать шанс. — Тебе правда стоит отступить. Последней фразой тренер будто дает мне пощечину. Я молча смотрю на него в полном недоумении. Отовсюду слышатся одобрительные возгласы, но я не понимаю, обращены они ко мне или к словам тренера. Скорее, к последнему. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. «Отступить»? Вспоминаю о матери, сидящей в двадцати метрах от меня. Представляю, как пристально она всматривается в толпу мальчиков из моей команды, выискивая меня. Но я стою в гуще. Меня не видно. И она не увидит тревожно-упрямого блеска в моих глазах, так похожих оттенком на ее собственные. Вместо того, чтобы озвучить несогласие, как должен сделать, я киваю тренеру, словно приняв всерьез его слова. Тот довольно ухмыляется и хлопает меня по плечу. Также поступают и мои товарищи, будто своим кивком я оказал им огромную услугу. В этот момент я чувствую, как холодная капля шлепается мне на нос. Мелкий дождь начинает окроплять находящихся на поле и трибуны. Тренер команды соперника что-то кричит нашему. Из-за грома я не разбираю слова, но оба выглядят обеспокоенными. Они машут руками, созывая всех игроков в центр поля. — Ребят, смотрите, у нас два варианта, — начинает рыжеволосый тренер из «Шапиро Стейт», когда все подходят ближе, — из-за надвигающейся грозы мы либо переносим матч на первую летнюю субботу, начав заново, либо играем сейчас минут пять, при условии, что в любом случае будет ничья. Мы недовольны. Наши соперники с нами согласны — они удрученно машут головами в ответ на такое предложение. — Сэр, мы хотим поиграть прямо сейчас, но в чем смысл, если победителя не будет? — Мне неловко, но как временный капитан, я позволяю себе говорить за всех. Чужой тренер смотрит на меня сверху вниз. — Смысл в том, что, судя по погоде, гроза будет сильной. Ты же не хочешь, чтобы молния поджарила Дэнни, когда он будет стоять около металлических ворот? Дэнни выглядит так, будто его сейчас стошнит. — Так, Крис, хорош выдумывать, — тренер Саммерс перебивает посмеивающегося коллегу, — мы либо рассусоливаем, либо идем играем. Энтони, — он поворачивается ко мне, — скажи мне, капитан, сейчас играем или до встречи через месяц? — Как капитан команды «Шапиро Стейт», предлагаю сыграть сейчас. — В разговор встревает светлый мальчик в синей безрукавке. — Если «Праймари Хай», конечно, не боится опозориться. Моя команда возмущенно переговаривается, и их взгляды, призывающие меня принять вызов, начинают действовать мне на нервы. Думай, Голдман, думай. Если сыграешь через неделю, появится возможность закончить сезон не вничью, а выиграть. Принести победу в семью, перед друзьями похвастаться. А если примешь вызов «шапировцев», то поиграешь здесь и сейчас, не придется ждать целый месяц, пока все снова соберутся. А также не уйдешь трусом в лице товарищей и соперников. Слова вылетают сами собой, не успеваю я закончить свою мысль. — Мы будем играть сейчас. Восторженный возглас издают все, кроме тренера команды соперников — тот притворно ворча, идет с поля, чтобы наблюдать игру. Тренер Саммерс показывает нам два больших пальца и отправляется за коллегой. Вскоре раздается свисток.***
— И зачем ты это сделал, позволь узнать? Взбешенная мать сидит за рулем семейной «Ауди», привлекающей внимание пешеходов своим вишневым цветом. Мы выехали на шоссе, оставляя позади мокрое футбольное поле, грозовые облака и свежие воспоминания о матче. Включаю режим идиота. — Что? — Прекрасно знаю, в чем накосячил. Ей не понравилось, что я не согласился переносить матч, понимая, что в таком случае сыграю вничью. Не выйду победителем. — Твою мать, куда ты прешь?! — Это обращено уже не ко мне, но к пожилому мужчине, подрезавшему нас на скорости. Плохи мои дела, раз она так реагирует. Ее знакомые любят упоминать, что мать, мол, спокойная как удав и ничем ее не выведешь. Посидели бы они сейчас с нами минут пять, а потом выводы делали. — Тебе уже в гроб пора, а не по дорогам разъезжать, старый ты кретин! Сижу с вытаращенными глазами, и напряженно жду, пока крик перейдет на меня. В который раз жалею, что сел на переднее сиденье. Вибрации от крика можно буквально ощутить физически. Я знаю, что скоро за этим последует. Та же пахнущая кожей машина, то же включенное радио, та же дорога к дому. Подобные разговоры случаются почти каждый день, меняются лишь темы претензий матери. Учеба. Спорт. Поведение. Внешность. Заново. Но сейчас что-то не так, как обычно, и я не могу понять, что именно. Идеально ровная кожа матери покрылась красными пятнами. Волосы выбились из прически. Тонкие, белесые брови изогнулись, а глаза под ними расширились. Трясущиеся руки сжимают руль, отчего пальцы с короткострижеными ногтями побелели, а вены на тыльных сторонах ладоней вздулись. Меня подташнивает от панического страха. Внезапно она резко крутит руль, и машина съезжает на обочину. Меня бросает в сторону, и я больно ударяюсь плечом. Ударив каблуком по тормозам, она резко оборачивается ко мне. Я рефлекторно хватаюсь за ручку двери. Она смеется, но улыбка не доходит до неподвижных глаз. — Энтони Гэршон Голдман, ты куда-то собрался? — ее нетипично звонкий голос пропитан насмешкой и притворным недоверием. Я отпускаю ручку и кладу руки на колени. Лоб и шея мокрые, и мне становится холодно. Незаметно вытираю потные ладони о спортивную форму. Стараюсь сделать так, чтобы она не заметила пятен. — Повторяю вопрос: зачем ты это сделал? Ее глаза впиваются в мои. Синева против синевы. Мать видит, что я прекрасно понимаю, о чем она спрашивает. Прекращаю притворяться, потому что испуган ее состоянием. Проигрываю битву в «гляделки» и перевожу взгляд на свои руки, которые мелко трясутся. — Зачем я перенес матч? — Спрашиваю. Тихо. Но не успеваю произнести последнее слово, как она ударяет рукой по середине руля, и машина оглушительно сигналит. Я подскакиваю на месте. Сердце готово выскочить из горла. — А ТЫ КАК БУДТО НЕ ЗНАЕШЬ! — Крик матери в моем воображении разбивает стекла, и они со звоном вылетают на улицу. Приезжает полиция, скручивает ее и увозит в участок. А потом… — Я с кем разговариваю?! — Ее чересчур крепкая для женщины хватка на моем левом запястье. Она трясет меня как тряпичную куклу, и волосы падают мне на глаза, застилая размытую картинку за лобовым стеклом. Я просто хочу, чтобы это закончилось, поэтому закрываю глаза и не вырываюсь. — Ты что, сынок, не понимаешь, что твоя ничья никому не сдалась?! «Звездный» игрок заставляет родителей мокнуть под дождем ради своих сраных хотелок? Не понимаешь, что выставляешь меня дурой перед остальными?! Ты гребаный эгоист, Энтони. Я хочу, чтобы это закончилось. Дождь стучит по крыше. — Зачем мы столько лет занимаемся футболом, платим бешеные деньги за твою секцию? Чтобы ты продолжал так выглядеть? Чтобы продолжал бояться ровесников? Чтобы играл вничью?! Пожалуйста, пусть это закончится. Молния ударяет в элекровышку. — Ты посмотри на себя. Как мой сын может быть таким, как ты? Слабым, зависимым, мягким. Ты понятия не имеешь, как мне за тебя стыдно. Пожалуйста. Оглушительный гром. Чувствую удар наотмашь по лицу. Раньше мать никогда не поднимала на меня руку.
