2.
16 мая 2022 г., 08:00
Я что-то вроде иллюзиониста.
Мой мир держится на одном лишь мастерстве убеждения.
Слово волшебную пыльцу, я бросаю его в глаза всем, кто меня окружает, надеясь скрыться. Не дать увидеть им свое лицо, свое тело, свои мысли. Свой сплошной трюк.
Ведь все, из чего я сделан, — неверно, некрасиво и неправильно.
***
В зеркале я вижу те же мутно-синие глаза, вдавленные в череп, темные сальные волосы длинной до ушей, рубцы от выдавленных прыщей. Въедаюсь взглядом в собственные зрачки, пытаясь в глянцевой черноте разглядеть кого-то другого. Того, кто выглядит иначе. Перевожу глаза на черные брови, растущие размашисто и близко к глазам — чуть ли не накрывающие их. Даже сейчас я хмурюсь, а залегшей глубоко складке на переносице позавидует любой старик. Взгляд дальше путешествует по лицу, ощупывая, ища недостатки, огрехи, несовершенства. Вот нос — прямой, крупный, но все же выглядящий инопланетянином на лице с большими щеками, округлым подбородком. Кожа бледная, почти белая — нет ни намека на румянец, веснушки или хоть какую-то тень под скулами. Рот с тонкими губами плотно сжат. Открываю его, чтобы проверить резинки на брекетах. Один из брекетов оторвался и теперь свободно мотается по дуге, нервируя. На одном из кривых клыков остался след от стоматологического клея. С раздраженным щелчком захлопываю челюсть. Глаза скользят ниже, осматривая тело. Стою последним в шеренге на физ-ре, я так и не вырос. Разве что вширь. Я задыхаюсь в своей оболочке. Тяжесть и неловкость собственных шагов каждый день ощущаются по-новому. Красная клетчатая рубашка, которую я выпросил на Новый год, уже мне мала — нижняя пуговица еле держится: одно резкое движение руками, и придется снова обращаться к портнихе. Брюки, которым уже несколько лет, — единственные, в которые я влезаю. Мать обещала купить мне целый шкаф вещей, но только если я похудею. Такая себе мотивация, если честно. Изо дня в день у меня стойкое желание повторить клишированную сцену из фильма — разбить зеркало. Кулаками. Чтобы осколки вокруг и кровь на костяшках. Чтобы громко, и чтобы слух порезало. Чтобы вокруг были хаус и разрушение. И чтобы не видеть свое отражение. Вместо этого я лишь закрываю кран с водой и выхожу из ванной комнаты.***
— Не надо, Стив, не связывайся с ним, — тонкий девчачий голос слышится даже из коридора. — Да не трогай меня, я сам разберусь. — другой, уже мужской голос звучит резко и слишком хрипло для ученика средней школы. — Тебе правда не стоит… — Заткнись, Бет. Мне скучно. Диалог доносится издалека. Я сижу в полупустом классе и пересказываю однокласснику сегодняшнюю тему по математике. Тот слушает меня с открытым ртом. У меня неплохо поставлена речь. — Эй, ты! Голдман, да? — к моей парте подходит обладатель резкого голоса — незнакомый высокий мальчик. Голос явно не соответствует: он выглядит болезненно. Я не знаю его имени, но лицо его мне знакомо. Кажется, это новенький из десятого класса, он где-то на год старше меня. — Жалко, что футбольную команду распустили. — Сам он держит в руках рюкзак с эмблемой команды по плаванию. Школьная сборная, значит. — У тебя становится все меньше шансов перестать быть жирным. Я спокойно поднимаю голову и смотрю прямо в глаза обидчику. Они у него светлые, большие и широко распахнутые, слово он боится моргнуть и пропустить таким образом момент моей реакции. Узнаю типаж. Зная в точности, о чем он думает, снисходительно ему улыбаюсь. Как же достало однообразие. Слова одни и те же, меняются персонажи и локации. Я оглядываюсь по сторонам и с жестокой радостью замечаю, что весь класс внимает постановке. А я в ней словно актер. — Ты со всеми такой заботливый, или повелся на красоту моих глаз? — От моего голоса, пропитанного ядовитой насмешкой, лицо парня на секунду становится недоуменным. — Я, конечно, не знаю, как там у вас, пловцов, но тебе стоит предупредить товарищей по команде о своих увлечениях. Он резко кладет ладони на поверхность моего рабочего стола с громким шлепком. — Что ты сказал, жирдяй?! Намекаешь, что я голубой? — Он покраснел от злости. — Да я тебя видел на поле, ты просто слабак. Но мнишь из себя звезду спорта. — Он брызгал слюной, словно кислотой. Думает, что он первый, кто подошел ко мне с такой предъявой. Наивный, наивный мальчик. А как таких легко поставить на место. Я внимательно слежу за его лицевыми мышцами. Похоже, у него нервный тик. — Ты на себя посмотри, прежде чем выделываться. Т-тебя, тебя за спесь твою от пола отскребать будут вместе с твоими ботанскими железяками, понял? — Ты так уверен в этом? — Улыбаюсь шире, сверкнув брекетами. Видимо, я довел его своей невозмутимостью. Или попал в цель словесно. Он тяжело дышит. Я торжествую. Почти что с наркоманским удовлетворением, разглядываю перекосившегося, задетого за живое обидчика. Хочется сделать ему больнее, задеть сильнее. Знакомое, трудно контролируемое ощущение горящей крови в венах накрывает меня. Он видит что-то такое в моих глазах, от чего убирает руки со стола и делает шаг назад. Я неторопливо поднимаюсь с места. По коридорам разносится трель звонка на урок, и парень, злобно зыркнув на меня, вылетает из класса, чуть не сбивая с ног подошедшую учительницу. А мне нужно всего шесть секунд, чтобы привести дыхание в норму. Раунд за мной, но ничего еще не окончено.***
Я иду по коридору, ведущему к школьному бассейну. Запах хлорки чувствуется уже здесь. Крики пловцов эхом отражаются от стен. Что-то свинцовое сидит у меня в груди. Я упрямо переставляю ноги, не обращая на это внимание. Моя шатко-валкая репутация в школе держится за счет нескольких вещей. Моих остроумия и эрудиции. И черной ауры. Ладно, шучу. Скорее за счет плохой рекламы, которую я сам себе обеспечиваю. И благодаря которой меня не трогают. Лишний раз. Начну с того, что дети в средних школах бывают очень жестоки. Подумать только, сполна я это понял только в шестом классе, когда впервые надо мной пошутили из-за внешности (обозвали, посмеялись — не помню). Я тогда настолько не был к этому готов, что потом целый день силился не заплакать, и лишь придя домой после вечерней тренировки, разрыдался, сидя на полу своей комнаты. В то время меня вообще было нетрудно вывести на слезы, если уж на то пошло. Мать с отцом постоянно ругались, кричали, от чего весь дом, бывало, трясся. Я делал вид, что ничего не происходит, уткнувшись в тетрадь или учебник, воткнув наушники или включив погромче телевизор. Я повторял себе, что это нормально. Что у всех в семье так бывает. Повторял, пока отец не подал на развод. В глубине души я всегда понимал, что мать у меня «с приколом», но никогда не думал, что это замечает кто-то помимо меня. Она же ангел во плоти — идеальный, совершенный, непорочный — в глазах всех наших немногочисленных родственников. Работает, готовит, стирает, убирает, растит сына. И делает это безупречно. Особенно последнее. Вон, какой мальчик растет — умный, сообразительный, побеждает во всех конкурсах. Лучший ученик в школе. Ходит на шахматы, занимается дополнительно информатикой. Является капитаном школьной сборной по футболу. Ой, нет, являлся. И все же. «Лицом не вышел, но мозгами весь в мать», «проблем от него нет», «необщительный, конечно, но зато в плохую компанию не попал» и так далее по списку. Родственники не очень оригинальны на комплименты, смахивающие больше на оскорбления. Зато мать никогда не мелочилась и никаким пряником кнут не прикрывала. Она всегда мне в лицо заявляла, что я не дотягиваю до ее представлений. Такую ошеломляющую честность, к сожалению, я у нее не унаследовал. Вместо этого научился врать. В глаза. Без стеснения. Я купаюсь во лжи, строя из нее стены, барьеры, замки, придумывая собственную реальность и внушая ее окружающим. Мое слово дешево стоит. Так легко что-то сказать, а люди так легко этому верят. Зато так безопаснее. Искренность редко доводила меня до добра. Еще научился видеть чужую уязвимость. Это могут быть комплексы, страхи, секреты. То, что человек прячет. То, о чем знать нельзя. Никому. Увы. Как акула, почуявшая кровь, интуитивно чувствую слабое звено, и затем бью именно туда. Не хочу хвастаться, но я редко промахиваюсь. Жаль только, научился этому не сразу. Понадобилось пройти через бесконечные трепки от матери, травлю, приторные семейные посиделки и часы самокопания. Но оно того стоит. Наверное. А затем и репутация как-то сразу появилась. Секрет прост: люди поняли, что пусть я «жирный Голдман» — ботаник, страдающий футболом, но в обиду себя не дам. И если кто-то попытается навредить моему имиджу, никогда это так не оставлю. Надо было просто донести обществу эту простую истину. Несколько раз отомстить, наказать. Без шума. Но чтобы все знали, кто это сделал. Представьте себе, сработало. Мало кто решался потом ко мне подойти. Шахматы научили меня думать наперед, а занятия информатикой помогли развести Стивена Рида на его пароль от почты. Хотя нет, информатика тут ни при чем. Его тупость сделала за меня всю работу. Неужели все пловцы ведутся на письма вроде: «Вы сотый покупатель в Таргете! Нажмите на ссылку, чтобы забрать свой приз»? Ну да неважно. Осталось совсем немного. Захожу в раздевалку для пловцов и вытаскиваю листовки.***
Не поймите меня неправильно, к боли я привык. Но подобный вид боли мне совершенно не знаком. Я лежу на земле за школой, в позе эмбриона, скорчившись, спрятавшись. Мыс кожаного ботинка прилетает мне в нос, и я хватаюсь за него обеими руками, убирая их с живота. Тотчас удар прилетает и туда. Всюду запах железа. Не произношу ни звука, хотя человек надо мной наверняка желает услышать стоны и всхлипы. Естественно, я не доставлю ему такого удовольствия. — Выродок. Сукин. Сын, — каждое слово сопровождалось ритмичным ударом ногой, — Ты. У меня. Поплатишься. Подонок. — Ботинок бил все сильнее, будто Стивен Рид все больше входил в раж. — Я. Из тебя. Всю дурь. Выбью. А я закрыл глаза и не двигаюсь, как делал всегда, когда меня била мать. Я физически не могу пошевелиться, будто во мне был заложен определенный рефлекс, не дающий мне этого сделать. Будто парализовало. — Что, не такой уже остроумный, Голдман? — Он на мгновение останавливается, чтобы перевести дух. Но затем еще с большей силой врезает мне по затылку. Голова начинает кружиться и у меня ощущение, что я падаю куда-то вниз. — Чего ж ты молчишь, жирдяй? Умеешь только красть чужое? А как до дела доходит, ты сразу на земле валяешься куском мяса. — Снова удар. Продолжаю падать. — Отвечай, урод. Забавно тебе было расклеивать те фотографии? Он останавливается, чтобы поднять за волосы мою голову, уткнувшуюся в колени. Падение прекращается, и я сплевываю на землю кровь и слюну. Безумный хохот неожиданно для меня самого вылетает следом: — Какие фотографии, Рид? Ой, ты про те, на которых ты со своим бойфре… С громким треском кулак пловца заглушает конец моей фразы, попадая мне в челюсть. Падаю, падаю вниз.***
Бреду по нашей улице. Ночной майский воздух не приносит прохлады, и мне кажется, будто я не иду, а плыву в кипящем бульоне. На ближайшем светофоре вспыхивает зеленый свет, и по дороге сразу мчит сверкающий огнями поток машин. Жду, когда смогу пройти по переходу. У меня ощущение, что каждая клеточка моего тела болит. Это заметно еще больше, когда стоишь на месте, поэтому я начинаю хромать из стороны в сторону. Часть меня еще не поняла, что только что произошло. Или не совсем «только что». Без понятия, сколько времени я провалялся на земле, прежде чем прийти в себя: Рид забрал мой телефон, боясь, видимо, что я позвоню в полицию или что-то подобное. Я же, разумеется, не могу прийти домой и позвонить. Забавно, но в этот раз его низкий интеллект мне не на руку. За утерянный телефон придется отчитываться. Черт, кто же знал, что я настолько уязвим. Хотя кого я обманываю. Я прекрасно это знал. Просто не хотел признавать, выставляя перед собой щит из язвительности, расчетливости. Как обидно, что вероятность избиения я не рассчитал. Теперь меня поглощал только один вопрос. Он метался у меня в голове, натыкаясь на все подряд и причиняя мне почти что ощутимую боль. Я хочу отогнать его, словно назойливую муху, но есть только один способ это сделать: найти ответ. Как не допустить, чтобы подобное когда-либо повторилось? Лихорадочно соображаю, пока перехожу улицу. Почему-то меня накрывает страх, что сейчас меня собьет машина. Голова кружится. Думай, Голдман. Газовый баллончик? Я же не девчонка. Разрешение на оружие? Смешно. Курсы самообороны? А вот это уже теплее. Я уже подхожу к дому. В окнах второго этажа горит свет: верный признак того, что мать не спит. Просто чудесно. Тихо открываю дверь и проскальзываю внутрь. — Где ты был? — мать в халате уже стоит в прихожей и прожигает меня взглядом, уперев руки в бока. В правой у нее железный половник. Я морщусь. Не раз получал им по рукам за неумение красиво писать. — Гулял. — Я понимаю, как глупо это звучит. Мой нос в теплой крови — чувствую, как она продолжает стекать. Школьная форма местами порвана. Вероятно, на лице расцветают бордовые синяки. Очень вероятно, что не только на лице. Я силюсь ухмыльнуться в ответ на тишину. — Гулял я, все супер. Мать молча продолжает смотреть на меня. Жестко, оценивающе. Затем она поворачивается ко мне спиной и уходит на кухню, тихо бросив напоследок: — Очень надеюсь, что ты хотя бы победил. С ее уходом становится тихо. Смотрю ей вслед, не дыша. Мне почти не больно.
