Дождись меня

Византия пересилив себя отстранилась. Аллан немного опешил, но взял себя в руки не подавая виду. Что случилось? — Извини, если перешёл границу. Он немного поник: прежде думал, что это взаимно, да и она особо не сопротивлялась. — Прости, просто нам не стоило этого делать. Она отвернулась, что бы нельзя было прочесть её эмоции. Ей было противно от самой себя. Не хотелось это заканчивать. Если бы она попала во временную петлю, то без сомнений выбрала бы этот момент. Она хотела продолжать, чертовски хотела. Чувствовать его обжигающие касания, ласкающие кожу, вновь и вновь ощущать его нежные губы... Но вслух она сказала совсем другое: — Я пойду. До этого стальной голос предательски дрогнул. Аллану даже показалось, что она смахнула слёзу и тут же поднялась. Так и было. От её тысячелетней выдержки ни осталось и следа. Что происходит? — Ты никуда не пойдёшь, — он и себя в этих словах не узнал и тут же смягчился: — Ты вправе оставаться тут сколько пожелаешь, я сейчас спущусь в клуб и перестану тебе надоедать. Он пропустил лёгкую усмешку, хотя по тому, что сейчас чувствовал, это больше походило на усталое или грустное подобие улыбки. Что не удивительно, ведь он почти не спал. Он чертовски сильно хотел дотронуться до неё так в последний раз. Но в сантиметре от её фарфоровой кожи его рука замерла. В последний момент он передумал. Византия сразу утратила эту напускную холодность и, казалось, хотела забрать свои слова или изъясниться по другому, но теперь уже Аллан в спешке покинул квартиру, успев сказать только: — Завтрак тебе принесут к девяти.

* * *

Девушка опустилась в в ванную. Бокальчик виски и грустная музыка ей лучшие помощники. Она ненавидела себя за каждый момент, который ей предстояло провести в объятиях её друга, но по её вине, она просто... Да что уж там говорить, сделала она всё правильно. Но томиться в ожидании вероятно ещё сотню другую нет ни желания, ни сил. Особенно тогда, когда ты понимаешь, что ты не в порядке. Вот и сейчас хотелось просто покончить с этим. Сейчас они общаются намного реже, чем даже двести лет назад. Виной тому усталость от жизни своей. Сложно жить, когда всё повидал и испробовал. Византия погрузилась в ванную с головой. Она сотню раз пробовала умереть любым способом, но нет у неё такой возможности. Пробовала не ради смерти, а от блаженства, которое чувствуешь, когда не дышишь. Сначала тиски в груди, потом жуткая боль, и бессилие, когда в немом крике пузырьки воздуха взлетают на поверхность. И вот то чувство. Формально, она мертва. Она не дышит. Вода заполнила её лёгкие. Как ей знакомо это чувство. Но вместо обычной ясности разума она в этот раз получила сильное помутнение.

* * *

Всё такое ватное, ненастоящее. Любимая песня закончилась на грустном аккорде. Хочется спать. Может это действие алкоголя? Не совсем. Она попыталась в подняться или вынырнуть, но любое её резвое движение исчезала в полном молчание и скованности тела. Она умирает? Тогда почему всё так? Почему она не может сопротивляться? Что вообще происходит? Хотя она этого и хотела? Покой и умиротворение. Спустя пару мгновений паника отступила, осталось лишь тонкое осознание того, что она ещё здесь. Жизнь угасала. Последнее, что она помнила, — стук в дверь. Чёрт, её сейчас найдут и вытащат оттуда. Кто-то аккуратно зашёл в квартиру, позвав: — Я принёс вам завтрак, мисс! Вы здесь? Тишина. Парень, официант, кого попросили принести ей еду наверх подождал ответа. — Я оставлю тележку возле кровати. До свидания! Он в спешке покинул квартиру, и не стал больше докучать девушке, которая, возможно, не ответила потому, что не хотела разговаривать. В тележке было прилично тарелок, на которых красовались салаты, любимая Византией овсянка с фруктами, чашечка крепкого кофе и большой бокал какого-то фреша, наверное, морковного. Аллан позаботился о ней и заказал пару блюд из тихого ресторана, что расположился в паре кварталов от шумного клуба. Этот завтрак мог бы стать очередным её вкусным завтраком. Она бы поблагодарила Аллана, они бы поговорили о проблемах, пытаясь их решить. Всё бы шло своим чередом. Перед смертью не надышишься. Как жизненно. Старуха с косой пришла по её грешную душу в самый нежданный момент. Столько надо было сказать, сделать, решить. Но её жизнь оборвалась.

* * *

— Друг, расслабься! Вы знакомы больше, чем прожила большая половина населения! Если бы она к тебе ничего не испытывала, то ушла с первым же намёком на поцелуй! Этот низкий и успокаивающий тембр голоса заставлял и правду поверить в то, что всё наладится. Между ними. — Калеб, ты просто не знаешь всего. Она пришла ко мне не просто так. С ней что-то происходит. Не знаю что, но это нам и предстоит разузнать. Я думаю — нет, я уверен, что-то она ко мне испытывает. Калеб — их общий знакомый. Часто бывал в клубе, правда Византия знала его мельком. Кареглазый брюнет, выглядел лет на тридцать. Местами уже проглядывала седина. Он был намного младше Аллана, хотя на самом деле всё обстояло иначе. — Вот ты сейчас сидишь, и вместо того что бы поговорить с ней, гадаешь, любит она тебя или нет. Парень взял салфетку, скомкал её, что бы это было похоже на цветок и начал отрывать по одному "лепестку". Это выглядело довольно забавно. — Не дави на неё. Прошло часа два, может, три с твоего ухода. Я уверен, что сейчас она тоже об этом думает. И хоть я не знаю её толком, могу себе представить, что она чувствует. — Спасибо, я попробую, но не думаю, что из этого что-то выйдет. — Попробуй. Она пожали друг другу руки, и Аллан в предвкушении не очень весёлого разговора отправился наверх. Проводя рукой по немного смятым волосам, он пытался подобрать слова и постучал во входную дверь. Тихо. Он проверил ручку — открыто. Странно, что она не стала её закрывать. И очень тихо. Это настораживает. — Византия? Музыка не играла, в кровати никого не было. Никто не отозвался. Нет, ну уйти она точно не могла, единственный выход из здания через клуб, а там бы он уж точно её заметил. Аллан поднялся на второй этаж. Те же тёмно-серые стены, и мебель из полированного дуба. Красный кожаный диван и приятный вид из окна. Её нет. Он всерьёз начал нервничать, ибо случиться буквально могло всё что угодно. Он вернулся, уже нервно открывая двери во все остальные комнаты и громко крича её имя, в надежде, что это неудачная шутка и она сейчас выйдет из-за угла и посмеётся. Очередь дошла до ванной, за дверью горел свет. Сама же дверь была закрыта. — Византия? Там — тишина. На всякий случай Аллан ещё раз постучал. — Византия? Аллан, не понимая, что происходит, подёрнул ручку и продолжал звать девушку. Потом отошёл от двери и... Бам! Что то в ней сильно хрустнуло и звякнула железная ручка, ломаясь о плитку. Он застал такую картину: полная ванна, по-прежнему тёплая. Телефон, полупустая бутылка с янтарной житкостью и рядом на полу разбитый бокал. Парень с опаской подошёл ближе и... О чёрт! Он рухнул на колени. Она не могла умереть. Это наваждение. Морок, пелена, галлюцинация, или как там это называется. Он в считанные секунды достал её ещё тёплое тело, проверил, есть ли пульс. Но место, где должно было чувствоваться биение сердца звучало полной тишиной. Абсолютное молчание. — Византия, очнись! Не пугай меня так! Тебе ещё рано слышишь?! Живи! Он тряс её за плечи, но это оказалось безрезультатным занятием. —За что т-ты так со мной!? Слёзы текли ручьём, в глазах предательски пекло. Он начал задыхаться от собственных рыданий. Он собрался вызвать скорую, но уже слишком поздно. Он понимал где-то в глубине души, но отказывался верить. Она была ещё тёплой. Слегка посинелые губы, обычно молочно-розовые, и остекленелые глаза, в которых, посмотрев когда-то, можно было увидеть весь спектр эмоций, что она испытывала, доказывали, что она поистине мертва. Говорят, глаза — это зеркало души. Так оно и было. Гримаса боли, отчаяния, растерянности. Он не готова была покидать этот мир. Не сейчас. Только не сейчас.