1. На пепелище
21 мая 2022 г., 08:21
Опустевшие казармы отозвались гулким эхом шагов, сопровождавшимся позвякиваньем шпор. Портос успел возненавидеть возвращения сюда с того жуткого дня, который хотелось забыть как страшный сон, но который запомнился до каждой минуты, во всех подробностях и не даст спокойно спать до самой смерти.
Портос медленно прошёл в комнату, которую занимал теперь один, и опустился на свою кровать, замерев пустым взглядом на второй. Она была такой же, как в тот день: подушка смята с одного бока, на вышитой неведомой поклонницей-белошвейкой наволочке тёмный волос, одеяло откинуто в ноги и, кажется, готово вот-вот упасть на пол.
Тем утром они проснулись, как обычно — дружно проспав. «Дорогой друг» ещё умудрялся сладко дремать, пока Портос, ругаясь как пьяный сапожник, путался в рубашке и штанах, заодно поминая всуе всё, что приходило на язык, а Арамис, зараза такая, улыбался чему-то во сне, просыпаться, кажется, не собираясь. Портос непременно разбудил бы его привычным способом — кувшином нагревшейся за ночь воды, но тогда друг бы ещё дольше сушил свои густые кудри, а капитан уже трижды гаркнул спускаться, и даже каблуки торопящегося Атоса уже простучали, а тот всегда приходил последним, трезвея с каждым шагом, пока остальные вскакивали в сёдла.
Тот обычный для мушкетёров день судьба выбрала днём гибели и потерь. Они всегда знали, что это может случиться с каждым из них в любой момент. И всё же смерть застала врасплох.
Портос тяжело вздохнул и откинулся головой на неровно окрашенную стену, закрывая глаза. Он знал, что память вновь вернёт всё в мельчайших подробностях, мучительных не менее чем в тот день, о котором теперь напоминала опустевшая кровать друга. Так бывало не раз, они дня не могли прожить без того, чтобы не скрестить шпаги со смертью, но в тот день фортуна отвернулась от них.
В то, что случилось, не верилось даже тогда, когда обломки стен дома взлетели на воздух на их глазах. Взрыв произошёл как раз в том месте, где, по словам дочери бежавшего от преследования испанской инквизиции генерала-мавра Тарика Аламана, находилась гостиная, а в ней её отец и генерал Бальтазар. Большой трёхэтажный особняк, словно порванный лист пергамента, вспыхнул и превратился в адское пекло через считанные минуты после того, как в него пошёл на разведку Арамис.
Если бы они тогда поняли, почему Аламан так спокойно согласился сдаться Бальтазару, не оказались бы рядом с тем проклятым домом, и не было бы теперь этой разворошённой постели, которую руки не поднимаются убирать.
— Всё ли возможное мы сделали тогда? — Портос, не оборачиваясь, уловил приближающиеся шаги.
— Думаешь, я не спрашиваю себя об этом каждый день?
Атос застыл на пороге. Открыв глаза, Портос увидел, что взгляд друга направлен на вторую кровать. Не отводя взгляда от опустевшей постели Атос присел рядом с Портосом. Они не привыкли показывать друг другу боль, даже зная, что друзья всё поймут и сделают правильно: когда надо — помолчат с тобой, когда следует — прочистят мозги хорошей дракой; всегда безотказно срабатывали посиделки за кружкой вина. Но каждый из них всегда пытался справиться с проблемами самостоятельно.
Не в этот раз…
Атос гулко приложился затылком рядом и достал из-за пазухи камзола закопчённое распятие. Портос опустил взгляд — в руках Атос держал то, что они нашли, когда смогли наконец подобраться к пепелищу. Вокруг ещё что-то догорало, а они уже голыми руками разгребали раскалённые камни и кирпич. Портос вспомнил. Они никогда не слышали от всегда невозмутимого Атоса проявлений чувств, а на том пепелище друг упал на колени в горячий пепел и с такой силой сжал кулаки, поднимая сухие глаза к небу, что лучше бы кричал. И когда Тревиль смог разжать обожжённые пальцы Атоса, они увидели распятие Арамиса. Портос помнил, как подогнулись ноги, а по чёрному от копоти и горя лицу покатились слёзы.
Если бы они знали… Но им оставалось лишь стоять рядом на отпевании, чтобы похоронить жалкую горстку пепла, что сгрёб в кулаке д’Артаньян. В том огненном кошмаре не уцелел никто. Сгорело всё от мебели до людей, опознать не смогли никого. Они как обезумевшие метались вокруг, в тщетной надежде обыскивая окрестности и опрашивая в Париже каждого: от нищего до стражников патруля. Вся рота, не задавая лишних вопросов, пришла на помощь. Чего-то ещё ждали потом. Но спустя неделю пришлось признать, что если бы Арамис каким-то чудом выжил, он бы уже пришёл. Горстка пепла, скорее всего, даже не его, развеянная над пустой могилой, свежая насыпь и осиротевшая разворошённая постель — вот и всё, что осталось. И воспоминания.
— Капитан отправил меня отдыхать.
Атос перевёл больной взгляд. Он знал, что Портосу, делившему с Арамисом комнату, было тяжелее, чем им всем. Они занимали себя выматывающими тренировками, вызывались в патрули, иной раз без полагающегося отдыха, чтобы только упасть вечером и забыться в подобии сна, чтобы не думать о выжигающей боли. Ради других мушкетёров они держались и лишь вымотанные до предела падали за стол в своих комнатах, где холодные стены и огонь в камине отгораживали их от лишних глаз, позволяя выпустить скопившуюся горечь. Но на Портоса всё равно смотрели сочувствующе, и Тревиль даже предложил ему перебраться в другую комнату. Так что Портосу держаться было сложнее всего.
Атос знал, что друг почти не спит, и сейчас им было невыносимо и одиноко здесь даже вдвоём.
— Я не могу… — Портос подался вперёд и, сцепив пальцы в замок, вновь уставился на пустую теперь навсегда кровать. — Не могу здесь находиться, видеть это, но не могу заставить себя убрать его вещи.
— Я думал об этом, — кивнул Атос. — Может, нам снять временно комнаты втроём? Легче не будет, но хотя бы обойдётся без сочувствующих взглядов и необходимости постоянно держать лицо. Тревиль обещал сохранить за нами комнаты в гарнизоне и пока никого не селить сюда. Словно здесь Арамис жив, пока здесь всё дышит им.
— Я никогда не смогу забыть. — Портос тяжело вздохнул. — Здесь тошно, но и уйти отсюда невозможно. Я будто сгорел вместе с ним в тех развалинах. Мы даже не смогли с ним попрощаться по-человечески!
— Месяц прошёл, а легче не становится. С каждым днём только хуже. Время не лечит.
Спокойствие Атоса кричало не тише гневных слёз Портоса. Они были разными, и они идеально дополняли друг друга. Появление д’Артаньяна окончательно скрепило команду. А теперь… Словно в основании единственной в своём роде мощной крепости пробили брешь, и её не заделать, не залатать никак, настолько каждый кирпичик уникален и формой, и своим положением среди других. Так и они были уникальными, такими и останутся.
Даже закрыв глаза, дышать воспоминаниями об улыбке и смехе Арамиса. Вспоминать…
***
Чёрная карета без знаков и герба медленно подъехала к воротам неприметного здания на окраине Парижа. Полуразрушенное, внешне оно вообще казалось необитаемым, но едва карета остановилась у ворот, как те начали бесшумно отворяться, открывая въезд в такой же пустынный, как и всё окружающее пространство, двор. — Сеньор. Словно привидение из темноты материализовался высокий крепкий мужчина в глубоко сдвинутом на лицо капюшоне чёрного плаща. Он сам открыл дверцу кареты и чуть склонился перед выходящим пассажиром. — Ну что, наш день настал? — тот остановился напротив. — Тогда уж ночь, — мужчина развернулся и уверенно пошёл в сторону обшарпанной двери. Пройдя огромный заброшенный холл, они дошли до неприметной двери среди множества таких же. Мужчина открыл её и, сняв висевший сразу за порогом на стене факел, начал спускаться вниз. Несколько крутых ступенек заканчивались у ещё более почерневшей от времени деревянной двери. Несмотря на «преклонный» возраст, открылась она на удивление бесшумно. — Днём его осмотрел лекарь и сказал, что нашему гостю значительно лучше. Можно снимать повязки. Резким контрастом по сравнению с внешней нищенской обстановкой двоих вошедших встретило вполне приличного вида помещение, простое, но чистое и обставленное не без удобств. Аскетизм в лучшем его проявлении, что так любил испанский посол Пиралес. — Состояние кожи? Посол не торопясь шёл по пустынному коридору, освещённому дюжиной факелов на стенах размером поменьше, чем тот, что держал в руках встретивший его, а потому свет был неярким, только чтобы видеть очертания окружающих предметов. Приглушённый треск был единственным звуком здесь. Он да эхо шагов по истёртому подошвами камню пола, что отскакивало от стен подземелья. — Открытые раны затянулись, — отчитывался, не отставая, более молодой, чем первый спутник посла, мужчина в дорогом костюме, какие носили востребованные лекари. — Отлично, — по-деловому кивнул Пиралес. — Я месяц ждал этого дня. Сейчас снимаем эти ваши примочки и повязки. Хочу понять, насколько он готов. Бальтазар, шестерых в комнату. Идущий следом за своим послом испанский генерал усмехнулся. «Заботу» о выхаживаемом раненом генерал разделял, понимая, почему тот важен и опасен даже в том плачевном состоянии, в котором попал в этот дом. Месяц его выхаживал личный врач посла, а охраняли не меньше, чем золотые запасы казны. Но даже к прикованному кандалами обитателю комнаты за трухлявой на вид дверью посол велел позвать сразу шестерых солдатов. Бальтазар и сам испытывал знакомое покалывание пальцев от предвкушения настоящей «работы», а не её томительное ожидание. Опять же бесшумно отворившаяся дверь впустила трёх мужчин в небольшую комнату, больше похожую на камеру, только что заметно чище: каменные стены и пол, факелы на стенах и топчан. Тот был прикован к полу, а пленник — к нему. От кандалов на руках и ногах прямо поверх повязок короткие цепи тянулись к железным кольцам по бокам ложа. Из мебели были ещё два стула, на один из которых, стоящий рядом с топчаном, посол Пиралес и присел. — Ну что, месье погорелец, — усмехнулся посол, — подлатали тебя, оклемался, пора и делом заняться. Лекарь посла терпеливо ожидал распоряжения о снятии повязок. Но посол разрешающе кивнул, лишь когда в дверях показалось шестеро вооружённых до зубов бойцов армии Бальтазара. Испанский генерал закрыл дверь, и только тогда Пиралес кивнул головой. Лекарь подошёл к топчану. Под прицелом настороженных взглядов он начал медленно разматывать пропитанные целебными отварами повязки, то и дело бросая на пол отмотанные куски. Пол у топчана покрывался кусками ткани, словно обрывками савана. Больше всего пострадали ноги. Бальтазар помнил, как при спешном отступлении обнаружил под одной из рухнувших балок нежданный подарок судьбы. Мушкетёр был без сознания, что и позволило «пригласить» его в гости. Освободили одну ногу, для чего кандалы расстегнули лишь на несколько секунд, пока лекарь разматывал ленту повязки на лодыжке, после чего приковали вновь. То же самое повторили со второй ногой. Тело пострадало меньше, была сломана только правая рука, на которую мушкетёр упал. Когда последние тряпки упали на пол, Бальтазар шумно выдохнул. Посол, усмехнувшись, покосился на него. — Надеюсь, генерал, не нужно повторять, чтобы вы держали себя в руках? — чуть повернулся Пиралес. — Да, сеньор. Конечно, Бальтазар понимал, о чём говорит посол. Обычно генерал не скупился на средства убеждения. Но так же он понимал, кто в их руках, а уж с этим человеком переть нахрапом было нельзя — только выматывать. А заодно отомстить за упущенную формулу улучшенного пороха, которые Аламани вместе с шифратором унёс в могилу. И всё из-за этих чёртовых мушкетёров! Вздёрнуть бы их всех рядком на дыбе. Только Бальтазар подумал об этом, как воспалённые веки, обрамлённые едва отросшими ресницами, распахнулись. Карие глаза смотрели прямо на них осознанно, смело и, кажется, даже дерзко. — Добро пожаловать в мир живых, месье Арамис, — улыбнулся посол Пиралес.***
Отброшенный ударом обломка балки к стене, Арамис видел, как часть потолка сложилась, отрезая ему путь назад. Замешкайся он на каких-то пару мгновений, был бы уже пылающей головешкой. И даже ему, не раз видевшему смерть, было откровенно жутко от того, что не было слышно криков, только треск огня и дерева. Стараясь не думать о том, что за спиной, Арамис попытался доползти до места, где, как он помнил, была лестница. Две уцелевшие ступеньки обрывались в пустоту, но пару этажей свободного падения заканчивались невесть откуда взявшимися перинами и одеялами — возможно, под лестницей была комната, где хранили пересыпанные от моли травами постельные принадлежности. Какой-никакой дрянной, но единственный шанс. Арамис быстро перекрестился и прыгнул. Приземлился он удачно, а вот догнавшая в полёте очередная балка — нет. По голосам с испанским акцентом Арамис сразу понял, в чьи руки попал. Несмотря на сильные боли от ожогов ног и перелома руки, один из голосов показался знакомым. Но было ещё слишком больно напрягать мозг воспоминаниями. Сколько времени он провалялся, прежде чем ощущение пожара в теле сменилось натянутостью кожи, Арамис не знал. Боль уходила постепенно, появлялось больше времени для размышлений, которые, впрочем, приводили к совсем нерадостным выводам. Он в испанском плену, не знает, сколько прошло времени, а друзья наверняка считают его погибшим. Боли при снятии повязок Арамис не испытывал. Забытое ощущение скользящей по коже прохлады, правда, должной радости не приносило. Арамис уже понял, что период лечения заканчивается, и вскоре им займутся. — Посол Пиралес, однако, — Арамис дёрнул звякнувшими кандалами, — вы не слишком гостеприимны. — Мы с вами, господин мушкетёр, — безэмоционально заговорил посол, — оба люди неглупые. Для всех ваших знакомых вы мертвы и отпеты, а это идеальный шанс узнать охранные секреты Его Величества. И я узнаю их. От вас. Потому-то вы здесь. Вы входили в состав отряда, неоднократно охранявшего короля и бывавшего в Лувре. Вы выпутывались из многих переделок, оставляя соперника ни с чем. Да, я остался без уникального пороха, но шифратор уцелел, и даже если вы не видели записи, я уверен, что нам будет о чём поговорить.
