И невозможное возможно

      — И когда эта идея тебе пришла в голову? — Атос, однако, не удивлённо посмотрел на сидящего в кресле напротив.       — Предложение нашему драгоценному герцогу сделала я.       Анна, с улыбкой ожидая ответной реакции, положила руку с обручальным кольцом, украшенным сверкающим бриллиантом, на другую, со строгим агатом в перстне.       — Лишь королям даровано право заключать соглашения, идущие настолько далеко, сколь враги и не проживут. — Атос не замешкался, подтверждая репутацию человека, умеющего иносказательно выразить мысли и пожелания лучше, чем прямыми словами.       — Что в переводе, «Вы посадили Испанию в глубокую лужу, Ваше Величество», — засмеялся Арамис, нежно сжимая пальцы улыбающейся ему Анны и отвечая ей таким же полным нескрываемой любви взглядом.       — Откровенно говоря, — чуть грустно вздохнула она, — я и не думала, что такое возможно. Когда Арамис уехал… Простите, дорогая Алекс, — обратилась она к сидящей подле своего мужа герцогине Андоррской, — я не могу называть его иначе, но в обществе придётся. Сейчас же мы с родными и друзьями, можно не играть в протокол. Так вот, когда Арамис уехал, я была уверена, что наше счастье останется в прошлом и продолжится только в сыне. Мой долг, долг Арамиса по отношению к своей стране, так внезапно свалившийся на него, отказаться от которого он не мог, и я это понимала. Всё это, казалось, навсегда развело нас. Даже когда Людовик заболел чахоткой, и стало понятно, что жить ему осталось последние месяцы, я ни на миг не помыслила, что у меня есть шанс на личное счастье, на любовь. Даже когда я увидела Арамиса здесь, в Париже, я не подумала об этом.       — Но когда я рассказал о плане, что мы придумали, — вступил в рассказ Арамис, — Анна приняла моё предложение, взяв слово, что я соглашусь на добавленный ею в договор пункт. Я доверял ей и не сомневался, что это будет что-то достойное внимания, но когда увидел…       — На бумаге, — довольной кошкой прищурилась Анна, — это звучало «Заключение брачного союза в интересах укрепления монаршей власти и в знак признания важности договора Андорры и Франции», но ограниченный круг людей будет знать, что это решение — возможность хоть что-то сделать для самих себя. Мы заслужили счастье, все мы. Мы столько страдали и перенесли, столько жертвовали. Когда я осознала, что есть шанс, объяснимый для циничного мира общим благом двух стран, чтобы, наконец, быть счастливыми, я поняла, что не упущу своего. Хотя, признаюсь, волновалась, как Арамис…       — Да я чуть прямо там не подписал, — прервал её супруг, нервно засмеявшись и тут же благоговейно целуя обручальный перстень. — Но нам нужно было ощутимо ошеломить испанского посла и стоящий за ним мадридский двор, посему пришлось потерпеть до публичного триумфа. Я с полным основанием называю так нашу общую победу. Всех нас.       — Это была твоя идея. — Алекс потянулась рукой, взволнованно сжимая пальцы брата.       — Но она бы не воплотилась без воспитательного пинка Атоса, — Арамис вложил в свой адресованный другу взгляд всю благодарность, которую испытывал, — без помощи месье Воланда, сумевшего убедить Совет, без моих гвардейцев, что охраняли меня и готовы были положить свои жизни. Портос с д’Артаньяном рассказали, как мои герои встретили их у охотничьего домика? — при воспоминании во взгляде новоявленного французского консорта вспыхнул шкодливый огонек из мушкетёрского прошлого.       — Портос рассказал, что ему выстрелом раскололи стилет у самого основания, и это в кромешной тьме, — серьёзно кивнул Атос. — А д’Артаньян собирался подать в отставку с поста капитана после того, как один из твоих гвардейцев вынудил его позорно заблудиться в трёх соснах.       — У Арчи отец — лесник, он с детства знает, как можно запутать врага в лесу, — улыбнулся Арамис. — А пока он и Ловье вышли против сидящих в засаде, как мы сначала подумали, Лима просил меня уходить, обкладываясь при этом оружием так, словно собирался использовать всё до последней пылинки пороха, умереть, но доставить меня в Париж любой ценой. И мы бы так и сделали, если бы голос с неистребимым гасконским акцентом не проорал, пожелав перо и бумагу.       Арамис вновь засмеялся, только сейчас поняв смысл эпистолярного порыва д’Артаньяна в лесу. Арамис мог бесконечно вспоминать и говорить о встрече с друзьями, посланными навстречу Тревилем, как выяснилось после знакомства и взаимных извинений; о двух последующих днях почти безостановочной скачки, когда лишь изредка делали привал и переходили на спокойный шаг, чтобы лошади не пали; о встрече с самим бывшим капитаном.       Но их прервали, вежливо постучав в дверь.       После разрешения Анны створки отворились. Констанция за руку ввела дофина и, едва слуга закрыл за ней дверь, отпустила мальчика. Тот подошёл к креслам и с потрясающим для шестилетнего ребенка достоинством поклонился, показывая идеальное соблюдение этикета.       — Ваше Величество, матушка, — серьёзно посмотрел он на мать, — спокойной ночи. Ваше Величество, — так же уверенно, без сомнений, повторил мальчик, смотря на Арамиса, — спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Луи, — Арамис пришёл на помощь заволновавшейся Анне, протягивая руки. Дофин довольно вздохнул и охотно взобрался на его колени. Как и все дети, ложиться спать он не хотел и радовался любой отсрочке. — Пусть тебе приснится добрый сон. А завтра мы с тобой и нашими друзьями…       — Мушкетёрами? — радостно перебил малыш, и глаза его вмиг загорелись.       — Мушкетёрами, — кивнул Арамис, улыбкой и мягкими объятиями показывая, что порыв ребенка — это нормально, — покажем тебе, как будут строиться на плацу совместные отряды гвардии. Твои будущие верные воины. Мы с тобой вместе создадим страну, в которой сможем спокойно оставить тебя, если придётся расстаться.       — Я не хочу с тобой расставаться, — насупившись, мотнул малыш головой. Он уже вышел из быстро надоевшего ему протокольного образа принца и был просто ребенком, пришедшим попрощаться со взрослыми перед сном.       — Я тоже не хочу, — продолжал улыбаться Арамис, говоря спокойным голосом, успокаивающим и мягким, хотя Атос понял, что друг имел в виду. — Но в жизни может случиться всякое.       — Как с папой? — нахмурившись, перебил дофин. Губы мальчика задрожали, но он быстро справился с подступившими слезами.       Арамис неожиданно замешкался.       — Твой папа всегда будет рядом с тобой, — теперь Анна пришла на помощь. Мальчик, удовлетворившись ответом, кивнул, и только взрослые вокруг него поняли двусмысленное толкование слов его матери.       — И я, — продолжил Арамис, — хочу быть уверен, что сделал всё для защиты твоей и Её Величества.       — Ты — хороший, — дофин простодушно обнял Арамиса за шею и начал слезать с его колен. — Спокойной ночи, господа, — вновь изысканно поклонился он гостям матери и её нового мужа и величественным шагом вернулся к Констанции.       Мадам д’Артаньян улыбнулась своим друзьям, не выделяя сейчас королеву, и повела дофина принимать вечернюю ванну и укладываться спать.       — Когда-нибудь я расскажу ему, — вдруг серьёзно произнесла Анна. По тому, как Арамис вздохнул и застыл, для него это было неожиданностью. — Прежде я совершенно искренне считала, что тайна рождения Луи должна остаться с нами, но это было бы несправедливо. — Анна повернулась к Арамису. — Он должен знать того, кто не просто дал ему жизнь, но и всю её положил для счастья своего сына и его матери. Ты дал мне то, на что женщина в моём положении не смеет надеяться, даже мечтать, и эта правда — то малое, чем я могу ответить тебе за всё. Я люблю тебя. Я люблю нашего сына. Я благодарна Людовику за многое, но намерена жить дальше в счастье с любимыми мужем и сыном. Пусть хоть весь мир болтает о том, как мы обставили свой союз, важнее, что мы думаем наедине с самими собой.       — Аминь, — и так искренне это прозвучало от считавшего себя безбожником и фаталистом Атоса, что Анна протянула руку, благодарно улыбаясь графу, коснувшегося её запястья губами.       Ещё немного посидев в тёплой компании, хозяева и гости Лувра разошлись по своим покоям. Показ построения новой гвардии короля — дело серьёзное.       

***

      Сильные красивые кони переливались на солнце холёными боками, гордо неся своих всадников в новой форме гвардии Его Величества короля Людовика XIV. Сам семилетний король выглядел не менее достойно, даже сидя на руках консорта, державшего его так, чтобы почти глаза мальчика видели десятки преданных глаз. Гвардейцы объединённого полка торжественным конным строем проходили мимо, исполненные величия и почтения, несущие на горделиво расправленных плечах мушкетёрские накладки и ответственность. Они склоняли головы, равняясь со своим королем. Для каждого, кто попал в новый гвардейский полк, это была честь, отбор был небывало строгим, требования жёсткими и беспощадными. Выбирали лучших, и те гордились выпавшей им честью служить новой странице истории Франции.       Впечатлённый увиденным дофин, едва Арамис поставил его на ноги, побежал к сидящим в шатре матери и её близкой подруге-фрейлине. Тут же стали доноситься слова его восхищённого рассказа. Анна с Констанцией внимательно слушали малыша, и Атос, с доброй улыбкой покачав головой, тронул Арамиса за локоть.       — Ты отлично справляешься, друг мой, — начал он, пока они, прогуливаясь, шли по дорожкам парка.       — Ты тоже, — с улыбкой вернул комплимент Арамис, — и потому я хочу тебя попросить. Как консорт я имею право единолично назначить, но как друг я прошу, — Арамис остановился и взглянул в глаза Атосу, — принять должность наместника Андорры. Юному герцогу или герцогине лучше будет расти в тишине и благодатном климате родного края, чем в шумном Париже, да и срывать Алекс оттуда, где она привыкла жить… Хотя, полагаю, что за тобой они поедут, куда скажешь.       — Как ты догадался? — внешне абсолютно не выдавая волнения, вскинул голову Атос, и подошедшая к королеве Анне и Констанции Алекс ничего не заподозрила бы, даже за столько лет брака достаточно изучив мужа.       — Вы приехали сейчас, на свадьбу прислав лишь поздравления. Алекс не притрагивается к трюфелям, хотя всегда их любила. А по утрам она часто бывает бледна, — перечислял Арамис. — Что означает… Вы пропустили бы нашу с Анной свадьбу только по сверхсерьёзной причине, которая, я уверен, была в первых неделях тягости, когда ты волновался о том, как Алекс перенесла бы дорогу. Она избегает некоторых блюд, что вероятно могут вызвать недомогание. И у неё бывает утренняя дурнота, свойственная женщинам при бремени.       — С Божьей помощью ты станешь дядей в первый месяц осени.       — Так ты согласен?       — Да. Скажи честно, ты думал, что будешь уговаривать? — вдруг улыбнулся Атос.       — Не потому, что ты сам не захочешь взваливать на себя бремя власти, — неопределённо мотнул головой Арамис. — Я бы понял, если бы ты захотел жить с любимой женщиной и ребёнком подальше от этого всего, — он так же неопределённо передёрнул плечами.       — Это, — Атос обвёл взглядом то, что видели его глаза, — всё, что мы хотели, наша жизнь. Долг перед страной и друзьями неотделим от долга перед любимыми людьми. Ответственность за судьбу народа равнозначна решению, как ты объяснишь своему сыну, почему он ест на завтрак перепелов и пирожные, а сын простого кучера рад куску хлеба с сыром. Кажется, что у нас нет выбора, но мы уже давно выбрали служить чести, истине и любви. Я говорю тебе «да», и это я разделяю с тобой ответственность. Это мой выбор. Это решение, которое моя жена поддержит, а вот бегства в покой не поняла бы и не приняла.       — Ты стал принцем-консортом Франции, хотя не думал даже о герцогстве, — раздался за правым плечом Арамиса гасконский акцент.       — А ты — генерал армии, и в грядущей войне с Испанией сыграешь не последнюю роль, — сам Арамис с доброй усмешкой обернулся за левое.       — Д’Артаньян подберёт и воспитает мне лучших воинов, — серьёзно кивнул Портос.       — Но где бы и кем бы мы ни были, — продолжил Атос, — мы всегда будем теми, кто…       — Один за всех? — улыбнулся Арамис.       — И все за одного, — раздалось в ответ троекратное.       

***

             Алекс провела пальцем по подносу с тремя бокалами и, подняв голову, взглянула на четверых, замерших на перепутье садовых дорожек. К Оливье и Рене подошли Портос с д’Артаньяном, брат протянул вперед руку, и её одна за другой накрыли три других.       — О такой дружбе, вот чему надо посвящать оды и восхвалять в веках, а не праздным увеселениям королей, — пробормотала Анна. Алекс опустила на королеву взгляд и с улыбкой протянула один из стоявших на подносе бокалов. — Как ты догадалась?       — Заранее прошу извинить, что племянник или племянница опередят сына или дочь на несколько месяцев. — Алекс присела напротив.       Констанция поперхнулась воздухом, но тут же понимающе заулыбалась.       — Я представляю, как встрепенётся знать, но ведь Рене сможет всё объяснить? — улыбнулась и Алекс.       — В любом случае, королём станет его ребенок. В историю он войдёт как Людовик XIV де Бурбон. — Анна медленно поднялась и подошла к краю полога, смотря, как четверо на перепутье дорожек стоят, крепко обнявшись. — И пусть только мы будем знать правду, я верю, что Луи унаследует всё самое лучшее от своего отца. И если Господу будет угодно, века сохранят и его имя.       — Господу, — Алекс подошла к Анне, с другой стороны королевы встала Констанция, — угодно было, чтобы всё это с нами случилось. И невозможное возможно, и мушкетёр может стать королём. Так доверимся вере. Вере в нас и достойное место в истории.       А их история продолжается. Анна благодарно сжала руки подруг и направилась навстречу своему двойному счастью. Арамис шёл к ней с хохочущим Луи на руках и вдруг застыл на месте. А она не сразу поняла, что держит руки, как тогда — на животе.       

***

      Александра Анна Андоррская, выходя замуж, оставила родовое имя, которым гордилась, чтобы сохранить его в веках как знак благодарности тем, чьих мраморных плит коснулась её рука: первой, уже успевшей покрыться пылью, с надписью «Рене Сантьяго, мушкетёр Его Величества, герцог Андоррский, принц-консорт Франции. 01.10.1600–08.01.1666», и свежей, только этим утром занявшей свое место — «Анна Мария Австрийская, королева Франции, 22.09.1601–20.01.1666».              Они и после жизни не смогли друг без друга.