Здесь нет ничего сложного

      Юсон не знал, в какой момент ему захотелось разорвать все листы с инструкциями, выкинуть их, сжечь и больше не вспоминать. Раньше всё было просто. Шаг первый: слабая имитация эмоций. Шаг второй: поиск подозреваемых. Шаг третий, если подозрения оправдались: попадание цели в ловушку. Шаг четвёртый: вызов полиции. Шаг пятый: смерть виновного или его стерилизация.       Алгоритм, не поддававшийся изменениям уже несколько лет. Алгоритм, который работал точнее швейцарских часов. Алгоритм, в определённый момент времени ставший назойливой мухой на подкорке сознания.       Юсон думал, так ли необходимо делать что-то с этим человеком. По закону, конечно, полагалось, чтобы обезопасить население от последствий наличия эмоций, но ведь встречались и «безопасные». Редко. Но встречались. Сожалений, печали, тоски, грусти (и чего там ещё бывает у них), разумеется, не нашлось, Юсон не настолько двинулся разумом. Просто этот человек заставлял точку зрения меняться от крайности к крайности.       — Это был самый страшный фильм, что я видел, — тем временем болтал рядом Сонхо. Достаточно тихо, чтобы его не дай Система не услышали соседи. — Ты видел этого клоуна? Умом тронуться! Я еле сдержался, чтобы на всю квартиру не закричать, ну, понимаешь…       — Да, — кивнул Юсон и невольно потёр запястье. — Ты мне так сильно в руку вцепился, думал, оторвёшь.       Ещё одно доказательство, что эмоции опасны. Раз обычный страх от несуществующей угрозы мог самого человека сделать угрозой, что стоило ожидать при реальной опасности и сильном потрясении от жизненных обстоятельств?       — Прости, прости, — тут же стал извиняться Сонхо, скрещивая ноги. — Скримеры эти до добра не доведут.       — Скримеры? — Юсон почти забыл притвориться, будто удивлён.       — Ты правда не знаешь? — а Сонхо удивился искренне. Всего на секунду, но Юсон заметил и поднятые брови, и шире раскрывшиеся глаза, и разомкнутые в недоумении губы. Кажется, над фальсификацией эмоций стоит поработать побольше.       — Нет.       — Эх, блин, — он почесал голову. — По сути это такие штуки, которые заставляют… ну… кричать от страха. Как тот момент с резким прыжком.       — Тогда скорее от неожиданности, — и зачем такое делают?       — И от этого тоже. На самом деле, самый дешёвый приём, чтобы напугать. Ты до этого ужастики не смотрел?       — Нет, — честно признался Юсон, вытягивая начавшие затекать ноги. — Я в принципе никакие художественные фильмы не смотрел.       — Да ты что? — снова удивление. И снова мимолётно. Как можно бороться за сохранность настолько мгновенных и недолгих реакций? И совсем не нужных. Сонхо тем временем протянул руку вперёд, в коробку с дисками, и стал в ней рыться, извлекая один за другим упаковки и возвращая на место. — Давай тогда… Что-нибудь… Что-нибудь… Типа такого?       В руке оказалась коробочка с изображёнными на плакате мужчиной и женщиной под дождём. Надпись, кажется, значила «Дневник памяти», если Юсон правильно перевёл с английского.       — Это — классика романтических трагедий, — пафосно задвинул Сонхо, с вдохновенным лицом потрясая коробочкой. — И один из моих любимых фильмов, так что смотрим до конца.       Юсон молча кивнул. Выглядел Сонхо так, будто в руке держал одну из самых значимых вещей в своей жизни. Что ж, это не выглядело так уж опасно. Сонхо взял подушку и обнял её, опершись подбородком.       «Романтическая трагедия» с названием «дневник памяти» оказалась… показательной. Эмоции вызывали у персонажей радость, конечно, но мук душевных (как их называли в приюте) они принесли не меньше; включая Сонхо, который всеми силами пытался не заплакать. Это было видно и по блестевшим глазам, и по подрагивавшим губам, и по всхлипу.       И вообще у Юсона создалось впечатление, что за Сонхо ему наблюдать интереснее, чем за людьми в кадре. В конце концов, актёры тоже лишь имитировали эмоции.       — Ну как? — снова спросил Сонхо, поворачивая голову.       — Трагично, — ответил Юсон. — Но логично.       — Ага. И от этого ещё трагичнее, — прокомментировал Сонхо. — Блин, повезло, наверное, быть невпечатлительным.       — Может быть.       — Ну, Системе точно меньше шансов попасться.       — Может быть.       Сонхо надулся, из-за чего стал похожим на нахохлившегося цыплёнка.       — «Может быть», «может быть», — передразнил он. — А тебя когда-нибудь что-нибудь впечатляло?       «Кроме твоих неестественно естественных реакций на простые выдумки других людей? Нет», — подумал Юсон. Но, чтобы не отпугивать раньше времени (хотя времени уже прошло две недели), сказал:       — Только если книги.       — Какие?       Юсон, задумавшись, невольно перевёл взгляд правее, по счастливому совпадению на полку с учебниками по философии и лингвистике. То, что истинно-чувствующие могли назвать «впечатляющим» было совершенно безразлично таким, как он, кому посчастливилось родиться без эмоций. Истинно-чувствующие, как Сонхо, могли запросто расплакаться из-за печального фильма или еле сдерживать смех после какой-то шутки.       (как они определяли, что такое «шутка» и почему она смешная — тоже загадка).       Сам Сонхо мог запросто впечатлиться ужастиком настолько, чтобы придвинуться ближе и опасливо смотреть в сторону любого тёмного угла, иногда дёргая друга, чтобы тот посмотрел, нет ли там страшного клоуна. А потом, буквально спустя секунду, схватить того же друга за рукав со словами: «Нет, подожди, я передумал, мне тут страшно одному будет, пожалуйста, не оставляй меня».       Впечатляющим для таких, как Сонхо, была глупость восстания и подтверждение правоты закона. А закон гласил: «Любое человеческое существо, испытывающее эмоции, должно быть изолировано или стерилизовано, потому что несёт в себе угрозу обществу и государству возможными последствиями». Так что Юсон пожал плечами и назвал первое, что пришло в голову:       — История Фазана.       — О. Ого. А почему? — Сонхо придвинулся ещё ближе, хотя, казалось, ближе уже только сам Пак.       — Герои, идущие против общества — самоубийцы. Но они всё равно продолжают идти, даже если в конце их ждёт не слава, а виселица.       — Мрачненько.       — Что есть, — Юсон посмотрел на часы. До отчёта оставалось два часа, значит, был час на путь до районного офиса и час на что-то ещё, что могло стать ужином. Поднялся. — Уже поздно. Мне идти пора.       — В смысле? — тут навыков не хватило понять, что за эмоция у Сонхо. И на страх похоже, и на волнение, и на (опять) обиду. — А я? А если меня Пеннивайз заберёт?       — Он выдуман.       — В каждой выдумке есть доля правды.       — Хорошо. В таком случае, он живёт только в США.       — А если придёт?       — Ты уже взрослый.       — Он и за взрослыми приходит!       Юсон вздохнул. Такой глупый страх, который ничем не обоснован, но вредит и человеку, и косвенно окружающим. В такие моменты стоит просто уходить и звонить в службу охраны общественного порядка.       Вместо этого он сел обратно.       Фильмы они больше не смотрели. Сонхо спрятал все диски в коробку, коробку в ещё одну коробку, вторую коробку накрыл куском ткани и залез под кровать. Потом оттуда раздался щелчок, глухой «бумс», снова щелчок, и Го вылез, опять захватывая подушку в плен.       — Ну и? — спросил Пак.       — Что «и»?       — Я тебе зачем?       — Одному спать страшно.       Юсон снова вздохнул, начиная вспоминать уроки Системы.       Истинно-чувствующие люди подвержены суеверному страху, мешающему им быть наедине с собственными мыслями, — вещал экран в памяти. - В результате этого они начинают привлекать к своей проблеме окружающих, пытаясь завязать разговор, и остаются рядом с выбранным человеком, так как им, как они могут выразиться, «одним страшно». В такие моменты их доверие может вызвать: успокаивающие слова, смешок с дальнейшим нерасставанием, объятия. Объятия — это…       — Иди сюда, — Юсон раскинул руки. На вопросительный взгляд Сонхо ответил: — И спи так, я охранять буду.       Го молчал. Поначалу. Это было неожиданно. Для Юсона — молчание Сонхо, для Сонхо — жест Юсона.       (не то чтобы это было неприятно, просто необычно. С обеих сторон)       — Обещаешь? — внезапно спросил Го.       — Да, — серьёзно ответил Пак. Просто потому что по-другому не умел.       — О-о-окей, — протянул Сонхо, подползая ближе, и отпустил подушку, поднимаясь... — Лови тогда. — …и сваливаясь прямо на Юсона.       Приземление вышло несильно мягким (для последнего, по крайней мере), но почему-то Юсон не стал высказываться по поводу травматичности. Особенно когда Сонхо тихо засмеялся на возмущённое «ай» и улёгся так, чтобы было удобно обниматься. А ещё всё так же внезапно сказал:       — Банни, ты тёплый.       — Потому что живой.       — И слава Богу.       Говорили, что истинно-чувствующие часто его упоминают. И после объяснений, что такое «Бог», Юсону стало понятно, что это что-то бесполезное — никакому здравомыслящему человеку не нужна сверхъестественная сущность, чтобы что-либо делать и чувствовать. Но говорить об этом Сонхо он не стал — им также рассказывали, что подобные нравоучения могут спугнуть истинно-чувствующего.       — Согласен, — произнёс Юсон в тишине. Сонхо тоже был тёплым. Как-то по-особенному тёплым, даже если Пак и считал, что виноваты открытое окно, прохладный воздух и две кофты.       Часы безмолвно тикали, отсчитывая каждое мгновение. Свободного времени было немного: всего час. Это шестьдесят минут. Всего лишь три тысячи шестьсот секунд. Спустя четыреста семь из них Юсон задумался, в таком ли случае говорят...       — Мне ску-у-учно, — Сонхо практически стёк по стулу так, что теперь с другой стороны стола было видно только его голову и плечи.       — Прошло всего пять минут, — ответил Пак, потягивая цитрусовый бабл-ти из стаканчика. Он не знал, зачем согласился пойти в свой единственный выходной день гулять с Сонхо (практически на все шестнадцать часов), но теперь уже было поздно куда-то деваться.       Тем более что обычно выходной проходил бессобытийно.       — И что? Мне скучно.       — Почему?       — Ничего не происходит.       — Мы только что обошли весь океанариум, — практически неподдельно удивился Юсон. Если удивлением можно было назвать замеченную нелогичность.       — И что? Уже снова скучно.       Пак с ответом не нашёлся. Слово «скучно» до этого никак не цепляло мысли: было неинтересно, что это за состояние такое, потому что даже истинно-чувствующие за его карьеру редко когда пользовались этим словом. А за последнюю минуту оно прозвучало целых два раза.       — Расскажи что-нибудь, — попросил Го.       — Например?       — Ну, ты же биолог, — (биологом Юсон был только на словах и для прикрытия). — Почему у жирафов в зоопарке шея не становится короче?       И, не смотря на то, что Пак не был биологом, он обнаружил, что хорошо знает такую науку, как эволюция. По крайней мере достаточно хорошо, чтобы объяснить что-то подобное Сонхо.       Спустя ещё тысячу пятьсот тринадцать секунд, когда Юсон немного двинулся, потому что почти отлежал себе всё, что только можно отлежать на теле, Сонхо резко проснулся. Настолько, что создалось впечатление, будто он и не спал вовсе.       — Ты куда? — сонно спросил он.       — Никуда, — ответил Юсон.       — А. Ну, ладно. — Сонхо положил голову обратно, обнимая его так, словно тот внезапно стал дакимакурой. Юсон на это лишь вздохнул и смирился с тем, что ему как-то нужно умудриться всё-таки вылезти из этого положения.       К трёхтысячной секунде Юсон стал продумывать план, потому что Сонхо уже вовсю похрапывал, а часы сигнализировали о том, что пора выходить, если носитель не хочет опоздать на встречу.       Сначала Пак попробовал изъять свою руку из-под головы друга, быстро подложив вместо неё мягкую игрушку зайца, потом осторожно высвободился из прилипчивых объятий, заменив себя подушкой. Вышло неплохо, потому что Сонхо хоть что-то недовольно и пробормотал, но не проснулся. Отлично. Охранять его больше не требовалось. Человек спит — эмоции притуплены. Эмоции притуплены — нет иррационального страха. Нет иррационального страха — не нужна от него защита.       И всё же Юсон предположил, что истинно-чувствующие в моменты, когда уходят из квартиры друга, так мило напевающего что-то во сне и обнимающего подложенную подушку, говорят: «кольнуло чувство вины».       Но Юсон с рождения ничего не испытывал, а потому мог только предполагать. Забрав пиджак, он вышел, плотно закрыв за собой дверь.       На улице было по-ночному ярко. Здания, фонари, проезжавшие машины и светофоры освещали не хуже тысячи маленьких солнц, но небо оставалось тёмным, будто слишком низким и давящим, словно ещё один бетонный потолок. Автобус, громко оповестив об отъезде, лениво двинулся с места по ещё сырому асфальту. Айван надел пиджак, слегка поправил его и отправился к станции метро.       Совсем недавно на этой же улице нашли ещё одного истинно-чувствующего. Доставать из квартиры приходилось с боем и криками о свободе эмоций, ругательствах на Систему и обращениями к обычным гражданам. Пришлось устранить его прямо так, на дороге, потому что до участка и официального приговора он вряд ли бы дожил. По крайней мере не повредив никого другого.       Айван помнил всех, кто был до, и в их опасности сомнений не было. Запуганные, загнанные в угол, рыдавшие и отчаявшиеся, они брали заложников, грозились себя вместе с ними убить, если их не оставят в покое, пытались сбежать, разрушая всё на своём пути. После таких приходилось проводить ремонтные работы. Были и более смиренные: выходили тихо, ехали добровольно. Такие отличались тем, что их обычно было по двое, и они до самого конца друг другу что-то шептали, обращались к Богу и не отпускали руки. И соглашались на стерилизацию. Но в опасности таких Юсон тоже не сомневался: он помнил, что одно неверное слово, жест или даже взгляд превращает «возлюбленных» в злейших врагов.       (это Юсон уяснил ещё в детстве).       Улицы, тем не менее, были почти пустыми.       Задержавшиеся работники направлялись домой, соблюдавшие традицию выпить пытались не уснуть на дороге, пока вторые, их менее выпившие знакомые, помогали им дотащить ноги хотя бы до остановки.       Станция выглядела не более посещаемой.       Пока поезд нёсся сквозь подземные туннели, Юсон прокручивал в голове все встречи с Сонхо и думал, о чём доложить. Он не был опасным. И не выражал на людях такие чувства, которые могут быть для них угрожающими. Он был… обычным. Немного дурашливым, довольно активным, любознательным и интересующимся.       И доверчивым. О, однозначно слишком доверчивым. И очень общительным.       Настолько, что к нему даже не пришлось долго искать индивидуальный подход.       — Вот ты знаешь, почему крокодилы? — спросил при первом контакте Сонхо, когда Юсон даже и не думал начинать разговор. Пришлось.       — Почему крокодилы… что? — искренне не понял тогда Пак.       — Ну просто.       — Нет, не знаю.       — Потому что они ленивые, но если им что-то нужно, то вцепятся всеми зубами, — и засмеялся. Вот так просто, словно Система не отлавливает истинно-чувствующих.       — Тогда я выбираю кроликов, — сказал Юсон.       — Почему? Пушистость привлекает?       — Они всегда настороже.       Именно эта фраза, как оказалось, заставила Сонхо думать, что Юсон тоже «из своих», просто не очень впечатлительный. Первая встреча закончилась прямо в зоопарке. Они разошлись в разные стороны, пожелав друг другу удачи, а на следующий день совершенно случайно оказались в одной кофейне.  И говоря «совершенно случайно» действительно подразумевается незапланированно.       — Да ты меня преследуешь, — Го снова сам подсел к столику, заставляя перепридумывать план на ходу. Он не должен был быть здесь, потому что его дом и место обучения находились в другой части города. Тем более обычно истинно-чувствующие были очень подозрительными и не особо разговаривали с кем-то незнакомым или мало знакомым.       (Как в таком случае они вообще с кем-то становились знакомым и друзьями оставалось тайной).       — Может быть, — ответил Пак, делая глоток чая.       — И если может, то зачем? — он прищурился, снижая громкость голоса. — Ты что, агент Системы?       — Нет. Иначе бы отправил ещё вчера.       — Логично, логично, — покивал Сонхо. — А кто ты тогда?       — Пак Юсон, — ответил Юсон, считая этот ответ самым логичным.       — Я — Го Сонхо, — представился Сонхо, студент лингвистического колледжа, владелец съёмной квартиры на периферии города и обладатель награды союза ИЧ за трогающее душу произведение нового века, что бы это ни значило помимо принадлежности к ним.       А потом оказалось, что Сонхо очень много говорит. Хотя не просто говорит (однако это тоже), а начинает рассуждать о мире. Что правильно, что неправильно, что можно считать правильным и неправильным с точки зрения правительства, почему нет смысла в таких понятиях как «добро» и «зло» и тому подобное. Он (что подтвердил сам на пятый день знакомства) видел мир вокруг себя одной большой книгой, которую хотелось читать взахлёб и вместе с тем скрупулёзно выискивать тайные смыслы в каждой строчке.       Было восхитительно, что такой человек есть. Было ужасно, что он истинно-чувствующий.       — О, Вани, — на пути к участку Юсону встретился Джихун. Он тоже довольно часто философствовал, но только при вынесении приговора и для того, чтобы убедить истинно-чувствующих выбрать операцию по удалению эмоций, а не смерть. Получалось в восьмидесяти шести процентах случаев. Но он сам нечасто пытался их убедить. — Как успехи?       Они пожали друг другу руки.       — Пока что как обычно, — ответил Юсон. — Но ничего опасного. Как у тебя?       — Те попугаи-неразлучники могут ещё много дел натворить, — усмехнулся Джихун так искусно, будто всегда умел веселиться. — Дня через два забирать будем.       Юсон кивнул. Джихун уже рассказывал о том, что ближе к восточной части города (Пак по долгу службы последнее время был в южной) завелись два вредителя, которые нарушают спокойствие жителей и смеются над этим. Их долго не получалось найти, но, наконец, они попались, и жизнь теперь обещала стать спокойнее. Закон снова мог показать свою эффективность, а Система — благоразумие.       — Давай, удачи, — сказал Джихун, похлопав коллегу по плечу. — Он сегодня добрый.       Пока фигура Джихуна всё отдалялась, Юсон подумал, к чему были эти слова. В плане, он знал, почему ИЧ используют такие слова, но к работникам Системы они были неприменимы.       Юсону снова, как в первый день знакомства, стало казаться, будто Джихун не лишён эмоций. Но это было невозможно. Просто он хорошо вживается в роль и на самом деле так же чувствителен, как камень.       Участок встретил наполовину пустыми столами, принадлежащими тем, кто работал на телефоне в дневную смену, и тихими голосами со стороны тех, кого застали посреди рабочей ночи.       — Юсон-сонбэним, подождите, — госпожа Ион остановила его прямо перед кабинетом, перебирая бумаги на ходу и, очевидно, ища нужную. Юсон покорно стоял в ожидании. Ион заведовала практически всей бумажной работой (и не только) в их участке типа сортировки досье, сбора информации о конкретном объекте и рассылки этой информации в другие участки, что занимало много времени. И это не смотря на то, что у неё был ребёнок. Так что весь участок относился к этой женщине даже, наверное, более уважительно, чем к её мужу. — Держите, — она протянула два скреплённых листа А4.       — Что это?       — Дополнительная информация на Го Сонхо, как просили. Простите за такую задержку.       И она убежала по другим делам. Юсон решил повременить с отчётом, тем более до точного времени встречи было ещё пять минут. Так что он отошёл, сел за ближайший свободный стол и пробежался глазами по тексту. Из интересного: у Сонхо есть младший брат, по предварительным данным бесчувственный; родная мать была связана с музыкой и получила похожую награду, что и сын, только за написанную мелодию, которую сыграла на главной площади и из-за этого была забрана в главное здание Системы; кошка со странным именем, которая, видимо, пряталась всё это время или жила с остатками семьи Го. А ещё Сонхо любил готовить. Последнее звучало неправдоподобно, учитывая, что холодильник у него в квартире содержал всего лишь маленькую упаковку яиц и две порции лапши быстрого приготовления (которые по всем правилам хранения должны были стоять в шкафу).       А ещё Сонхо не любил ужастики. Юсону это показалось особенно подозрительным. Но долг звал.       — Итак? — поинтересовался Сынбо, когда Юсон зашёл в кабинет минута в минуту. Он поднял глаза лишь на несколько секунд, после чего выудил из стопки нужную папку и раскрыл её.       — Объект продолжает вести себя эмоционально, — начал Юсон с порога, передавая дополнительную информацию и занимая стул перед начальником. В конце концов, информацию он запомнил, и хранить рабочие бумаги где-либо кроме участка не стоило. — В квартире хранит кинофильмы Эпохи Чувств, не скрывает эмоции наедине с кем-то, кому доверяет.       — Ага, — Сынбо что-то написал. — Думаю, есть какое-то «но», раз ты не просишь ордер на арест.       — Да. Нужно чуть больше времени.       — Для чего?       — Для изучения. Он может быть не опасен.       Сынбо, если бы умел чувствовать, поразился бы до глубины души. Но чувствовать он не умел, а потому просто кивнул.       — Сколько тогда?       — Неделя.       Сынбо открыл ящик, достал лист и положил перед Юсоном. Затем передал ему ручку.       — Ты же понимаешь, что ответственность за последствия его эмоций в итоге будут на тебе?       — Да.       — И согласен нести наказание, если они будут деструктивными?       — Да.       — Хорошо, — кивнул Сынбо. Юсон подписал лист, на котором были написаны те же слова, что сказал Сынбо. — Только учти: чем дольше ты с и-чэ, тем непривычнее будет без них.       Теперь оставалось только сесть на автобус, проехать две станции и добраться до своей квартиры, чтобы лечь на мягкую кровать, накрыться одеялом и проспать в матрасном зефире до пробуждения, после чего снова отправиться на работу.