Если в финале Джон уйдёт

Назойливый звук рингтона, кажется, поставил перед собой вполне чёткую цель пробурить дыру непосредственно в мой мозг. Я слепо шарю рукой по полу, и нащупав телефон, осоловело пялюсь в экран. Вижу на экране подтверждение своих догадок насчёт того, от кого входящий, и тяжело вздыхаю, но звонок естественно принимаю. «Дэйв? Это Джон». С этих слов, как правило, и начинается каждый очередной пиздец в моей жизни. - Знаешь тот задрипанный ресторанчик на перекрёстке у пожарной станции? В последнее время у его владельца возникли кое-какие проблемы с клиентурой, посетителей реально стало меньше. Якобы где-то рядом открылось место, где бедным, впрочем, и не только, а вообще всем желающим раздают на халяву еду. Я тру переносицу и пытаюсь одновременно проснуться и не сбросить звонок. - Ты поэтому меня разбудил среди ночи? Не вижу, какая здесь связь с нами вообще? - Уже 5 утра. Так вот, прикол в том, что здание, в котором происходит аттракцион неслыханной щедрости давно сгорело, типичная заброшка. Ты, кстати, должен помнить это место, «Еда и голод»… - Погоди, - прерываю я, - этот владелец, он с тобой посреди ночи связался, чтобы поведать эту «поистине захватывающую историю»? Кавычки тут должны обозначать некоторую степень иронии. - Вообще-то ещё вчера, - отвечает Джон, - и не он, а его дочь, Сьюзи, может, помнишь её? У нас с ней по ходу наметились кое-какие планы, если ты понимаешь, о чём я. Заодно я попытался побольше у неё разузнать насчёт возникшей проблемы, оказывается та кафешка и ночью работает… - Хорошо, займемся этим днём. - Дэйв, я припарковался у тебя под окнами. Ну, разумеется. - Ладно, сейчас спущусь. Слова слишком привычно ложатся на знакомый сюжет. Я даю отбой и, прилагая нечеловеческие усилия, отрываю свою жирную задницу от кровати. В ванной из зеркала на меня, прищурившись, смотрит заплывшее небритое лицо, облепленное взлохмаченными волосами. Я сую голову под кран в надежде, что холодная вода смоет с него последние остатки сна и уже порядком накопившейся усталости. Джон ждёт меня в своём джипе. Глаза у него красные, он неестественно оживлён и по дороге продолжает втирать мне про дочь владельца (и да, я её совершенно не помню и мне на это совершенно наплевать), с которой зависал ночью. Я слушаю вполуха, уже на автомате фильтруя информацию, большая часть которой, я знаю, всё равно откровенный трёп. Однако внутри растёт необъяснимое, но от этого не менее неотвратимое раздражение. Где-то в области затылка начинает монотонно пульсировать глухая боль. Я пытаюсь думать об Эми. Я пытаюсь не думать об Эми. Я говорю: - Давай ближе к сути. - Но я ещё не дошёл до самого интересного, - со всей непосредственностью заявляет Джон, и я упираюсь в него мрачным взглядом. Как ни странно, похоже, это работает, и он продолжает рассказывать о том, благодаря чему я на сегодня был лишён нескольких часов сна. И вот мы смотрим на обгоревшее здание - типичный представитель дерьмовой инфраструктуры Неназванного. Оно горело несколько раз, собственно об этом Джон мне успел рассказать по дороге. Причину возгораний установить так и не удалось. Ни в первый, ни во второй раз. Ни во все последующие. Как результат - после множественных эпизодов пожаротушения (Манч не даст мне тут соврать), и неудачных попыток реставрации, было принято официальное решение на до сих пор каким-то чудом сохранившееся здание забить окончательно. Это же Неназванный. Если люди не могут разобраться с чертовщиной, периодически творящейся у них под носом, они либо сваливают подальше, либо забивают и просто стараются держаться от этого дерьма подальше. И правильно делают. Уловив в тёмном проёме, который некогда был входом, какое-то движение, мы подходим ближе, и перед нами материализуется весьма довольного вида мужик, источающий парадоксальное сочетание сбивающей с ног вони и свежей выпечки. В руках у него поднос, и он смачно рыгает, но заметив нас, спешит ретироваться. Пытаясь обогнуть нас по кривой, он задевает Джона локтем, и я успеваю заметить, как с его подноса на землю летит какой-то предмет, катится по асфальту, поблёскивая боками, и, наконец, ударяется о подошву кроссовка Джона, который как раз находится в процессе донесения до неуклюжего идиота, что так делать нельзя посредством некоторых выражений, которые с вашего позволения я не буду здесь приводить. Я смотрю на предмет. Да вы… шутите. Я прерываю Джона, который теперь уже явно общается со спиной удаляющегося бомжа, и показываю ему на то, что лежит у его ног. Он поднимает с земли небольшой цилиндрический контейнер из тусклого металла, и мы переглядываемся. - Совсем не факт, что тот контейнер, который припрятан у тебя дома, всё ещё на месте. – замечает Джон. С полным пониманием того, что нет смысла тратить время на размышления, почему соус решил оказаться именно здесь и именно сейчас, мы открываем контейнер. Без особого удивления я обнаруживаю внутри две чёрных капсулы. Значит, сегодня намечается что-то поинтереснее. У меня хреновые предчувствия. Эффект накрывает мгновенно, ожидаемо предсказуемый. В том плане, что никогда не можешь быть уверенным на сто процентов, что произойдёт, и это чуть ли не единственная константа в нашей безумной жизни. Я снова вижу Эми на краю канавы с этими трогательно распростертыми веснушчатыми руками, вижу чёртову пулю и вспоминаю моё последнее (как я тогда думал) решение. Героизм – последнее, что приходит в голову, когда твоя девушка находится на непосредственной траектории пули, которая с лёгкостью пробивает бронежилет. Снова вижу Джона, который говорит что-то - что угодно, всё - раздражающе оттягивая неизбежное, предлагая какие-то бессмысленные варианты, предлагая свалить вдвоём в кругосветку, предлагая то немногое, чем он тогда был способен владеть – чёртов соус. (Или этого не происходило в той версии реальности?) И в тот момент, когда соус начал действовать, я знал, что в этот-то раз пуля была без брака – выпущена на новейшем станке, хранившаяся в идеальных условиях у крайне щепетильного начальника склада Марка Штиля, жена которого ему изменяет прямо на этом же складе. И я знал, что делал Джон один в заброшенном торговом центре. И я совершенно точно знал, что происходит у него в голове. Если вам интересно, это не совсем похоже на чтение мыслей. (Точнее было бы странно, если бы в тот момент Джон именно думал, а под этим я имею в виду активно размышлял о чём-то таком. Или наоборот это было бы логично?) Скорее это когда смотришь в глаза, в которые смотрел кучу раз, но теперь каждое пятнышко на радужке, каждая мимическая морщинка, залегшая в уголке глаза, малейшее сокращение самой незначительной мышцы века хочет поведать тебе целую долбанную историю. И не все истории следовало бы знать, это я вам со всей ответственностью заявляю. Мне это новое знание за долю секунды прошибает нервы насквозь ледяной волной и тут же без перехода и предупреждения обдаёт жаром. Первое изменение, которое я отмечаю, когда соевый приход отпускает и меня немного перестает трясти – это свет, исходящий от множества ламп за вполне себе целой витриной с вполне себе яркой вывеской, бросающейся вам в глаза слоганом: «Еда и голод» Заходи или голодай» (они что, действительно это написали?), запах гари сменяется характерным ароматом свежей выпечки, а кафе встречает нас музыкой из джукбокса, разномастными бомжеватого вида товарищами, как и их собрат нагруженными подносами с фастфудом. У одного из них из-за пояса штанов торчит огромный хотдог, и пытаясь опередить очередную шутку со стороны Джона, я говорю: - Надо бы опросить этих… очевидцев. - На предмет, у кого из них самый большой хотдог? (В этот момент я понимаю, что не успел.) Опрос общественного мнения показывает, что народу в целом нерелевантно, откуда именно берётся халявная еда, никого особо не смущает, что кафе не функционирует уже добрых пару десятков лет. Как и полагается в любом заведении общепита, мы с Джоном занимаем столик и… собственно ждём, что произойдёт дальше. Опыт мне подсказывает, что это может быть что угодно, любой монстр, любая самая гротескно отвратительная тварь, которую только способно породить ваше воображение, и я как всегда готовлюсь к худшему… Она мне не нравится сразу. Если хотите, назовите это неприязнью с первого взгляда. Отчетливой на то причины я не вижу, хотя на монстра она вроде не тянет, вот только, пожалуй, немного смущают островатые зубки, обнаженные в широченной улыбке, адресованной Джону. А, и ещё глаза фосфоресцируют в свете низко висящих ламп. Так, ладно, можете зачеркнуть «на монстра не похожа». Ну хотя бы без тентаклей на этот раз обошлось. Голосом, вполне способным вместо сиропа подсластить вам на завтрак пару блинчиков, высокая голубоглазая официантка, формам которой позавидовала бы сама Дженнифер Лопез (певица, а не моя бывшая) осведомляется у Джона, поправляя подол ультракороткой униформы: - Чем могу вам услужить, мальчики? - Мне большой сочный хотдог, - и глазом не моргнув, отвечает Джон, подмигнув ей, - больше, чем вон у того посетителя. Он машет рукой куда-то в направлении «посетителей». Я закатываю глаза. «Официантка» обещает, что сейчас всё будет и, плавно покачивая внушительными бёдрами, удаляется в сторону кухни. Мы, не сговариваясь, идём за ней, но стоит нам пройти через дверь, за которой она только что скрылась, мы снова оказываемся в зале, который уже пуст от бомжей. Теперь они образовывают твердую непроходимую стену, благополучно блокирующую нам выход. То есть опять эта фигня с остановкой времени. Я задаю вопрос, который, наверное, стоило бы задать чуть раньше. - Ты захватил оружие? – Да, конечно. Оно осталась в багажнике. Надо было ей сразу крест под нос сунуть, пока была возможность. В результате Джон решает воспользоваться предметом, который занял бы почётное место в списке Любимого Оружия Джона, если бы такой список существовал. А именно – стулом. От мощного удара стекло медленно покрывается трещинами, и его осколки деловито летят в направлении улицы, но, как будто задумавшись, замедляются в тот момент, когда покидают пределы помещения, и зависают в пространстве. Мы с Джоном возвращаемся к «нашему» столику обсудить дальнейшие действия. Только для того, чтобы обнаружить на нём живописный натюрморт из хотдогов и бургеров, выложенных «особым образом». Дополняет картину (внезапно) ящик пива. И одна бутылка виски. «А они знают свое дело» - комментирует Джон. Меня мутит. -Не уверен, что это стоит есть, - говорю я, - учитывая обстоятельства. Хотдог застывает на полпути ко рту Джона. - Вообще-то ты прав, - отвечает он и тут же берёт из ящика бутылку пива и открывает ее об угол столика. – Но вот это точно не должно пропадать. Спустя две бутылки и 8 тщательно проработанных версий происходящего, мы уже закусываем халявными бургерами, хотя аппетит как таковой у меня отсутствует, меня всё ещё продолжает трясти. Спустя ящик пива с перерывами на виски я внезапно понимаю, что, кажется, уже знаю, что нужно делать. Или это соус знает (соус всегда лучше знает, что делать),… или даже – чем чёрт не шутит – бухло лучше знает… А вообще это откровенно плохая комбинация. Всё на самом деле до смешного просто. Знаете этот эффект, когда смотришь на стереокартинку в разделе «досуг» какого-нибудь дешёвого еженедельного журнала, силишься разглядеть там хоть что-то лишь потому, что кто-то сказал, что там можно что-то разглядеть, но не видишь ничего, кроме беспорядочного мельтешения узоров перед глазами? А потом внезапно беспорядочная хрень складывается во вполне себе чёткую картинку, и всё, что было бессмысленным и плоским обретает объём? Примерно так я могу описать то, что происходит сейчас. Всё встает на свои места. Я роняю голову на сложенные в замок руки и сдавленно смеюсь. Как так получилось, что такой мудак как я заслужил любовь двух самых офигенных людей в этой сраной мультивселенной? Джон морщится (я, по всей видимости, только что это вслух сказал, да?) и смотрит на меня через стол укоризненно: то ли из-за моей очередной попытки в самоуничижение (хотя, где там попытки, в этом деле я со всей присущей мне скромностью могу назвать себя профи), то ли из-за общей патетики высказывания, то ли из-за… ну, сами понимаете, от лучшего друга такое не каждый день услышишь. - Серьезно, Дейв, чувак, ты сейчас вдруг решил об этом поговорить? Я молчу о том, что вообще-то и не собирался. Я буквально ничего вслух не говорил. Вроде бы. Вместо этого выбираю начать этот нелепый разговор, потому что мне же надо с чего-то начать: - Хреновое выбрал время, да? Мы говорим о происходящей ситуации. Мы оба подразумеваем Эми, но никто из нас не говорит об этом вслух. Этого и не требуется. - Если ты думаешь о том, что это выглядит хреново, то это выглядит так, как есть. Но время ты выбрал что надо, тут не поспоришь. Джон прикуривает сигарету и глубоко затягивается, глаза у него нечитаемые, или это я сейчас уже не способен дифференцировать эмоции. Нам просто приходится принять во внимание то, что мы уже приняли к сведению. - Не знаю, что ты там увидел или познал с помощью высшего соевого разума, или хз что, пока был под соусом, но к тому Дейву, - Джон запинается, наверное, будучи не совсем уверен, что я прослеживаю его мысль, - ну тому Дейву, ты понял, ага… это не имеет отношения. Так, чисто для протокола. Секунду тупо пялюсь на него (чем, вероятно, подтверждаю его возможную теорию относительно собственной неосведомлённости в отношении данного предмета разговора), пытаясь уложить в голове эти новые факты, которые упорно не желают там укладываться. Впрочем, не знаю, что меня удивляет, с Джона станется влюбиться в монстра. Опять-таки, если подумать, это полная хрень, пусть я и не умею читать Джона как открытую книгу (не считая того случая), но что-то (возможно – и скорее всего – чёртов соус) подсказывает мне, что он врёт. И, что вероятнее всего, самому себе. Он бы не смог спустить мне (мне, понимаете) того, что тогда случилось. Так что не так? Чем я лучше оригинала? Что делает нас лучше наших прежних версий? То, что у нас есть… Нет, нет, нет. С чего вдруг? Откуда вообще эти вопросы? Чёртово бухло, путающее последние мысли. Чёртов всратый мир, в котором мы не менее всратые персонажи. Да? Сейчас самое время пойти на попятную, состроить покерфейс и свести всё к шутке, это мы умеем, любим, практикуем, да. И всё пойдет своим чередом, вернётся на свою колею, войдет в привычное русло – выбирайте фразеологизм на свой вкус. Но тут я со всей отчетливой ясностью понимаю, что не хочу этого. Есть вопрос поинтереснее: чего я хочу? Где-то на периферии сознания маячит мысль, что это, должно быть, дохрена эгоистично. Но я никогда и не отрицал свое право на эгоизм. Правда в том, что я просто боюсь того, что произойдёт в той версии будущего, где Джон перестал прикрывать мне спину (буквально и фигурально), следить, чтобы меня не затянуло в бездну депрессии и рефлексии, периодически вытаскивая меня из этой сраной метафорической кровати, на которую несётся грузовик, полный дерьма, при этом раз за разом втягивая меня во всё новые безумные паранормальные авантюры. Ну ладно, без последнего я мог бы и обойтись. А как насчёт без Джона? Я не хочу думать о том, что может произойти, если в один хреновый день он перестанет… ну, просто быть. В голове материализуется совсем уж непрошеная картинка того неДжона, лежащего на собственном диване в собственном доме, в собственной же блевоте и следом уже Джона собственные слова, что нас с Эми бы никогда не бросил, вот ведь я удумал. Последняя уже пустая бутылка (даже странно, почему они не самовосполняются в лучших традициях) издает неприятный звук, чересчур громкий в гулкой тишине вокруг, когда я опускаю её на стол. Я даже не заметил, когда джукбокс перестал исторгать стрёмные звуки синтипопа. - Того, что я увидел, было достаточно. Тебе не интересно, хотя бы, что я по этому поводу думаю? Джон не ведётся. - Ну, узнал ты что-то новое - не такое уже, кстати, и новое, - Джон как-то криво усмехается, и я с невольным изумлением отмечаю, что это самое близкое, что я видел в нём к смущению. - По крупному счету это ничего не меняет, Дэйв. Что тебе вообще приспичило узнать, кроме того, что я отличный парень и охрененный друг? Тут у меня преимущество, я в кои это веки знаю больше о том, что происходит, или думаю, что знаю, впрочем, дикой смеси в крови в общем-то без разницы. Алкоголь и недосып в организме объединяют усилия и давят куда-то в область затылка, где всё ещё мерзко гудит головная боль, и толкают вперёд, предположительно, совершить какую-то очередную хрень. Например, протянуть руку через стол и провести открытой ладонью по вечно заросшей щеке Джона. Зрачки у него раздуваются как от этой его сраной наркоты, но он не дёргается, не удивляется, не усмехается, не делает ничего из этого, даже руку мою не стряхивает, только говорит как-то задолбанно: «Дэвид, не хочешь ты этого». Почему так раздражает, когда Джон пытается в рассудительность? Если уж я непременно вознамерился похерить всё нормальное, что ещё осталось в моей жизни, то мне просто, блин, необходимо втащить в это и Джона. Ирония, как вы понимаете, заключается в том, что сейчас он фактически и есть всё нормальное в моей жизни, и мне совершенно плевать, что одним только фактом своего существования он вполне способен бросить вызов самому концепту нормальности. Поэтому я говорю: «Точно. Мне это нужно». Вот так просто. В принципе других более сложных мотивов или объяснений мне не требуется. Упорно верю, что и ему тоже. Это и есть мой способ добиться своего? Молодец, Дэвид, так держать, давай добавим в длинный список собственных грехов манипуляцию друзьями. Джон смотрит на меня серьёзно, и я снова патологически не способен прочитать эмоцию. Как же это работает в конце-то концов? - Окей, давай сделаем это! С энтузиазмом, чрезмерным, чтобы быть правдоподобным, Джон решительно кивает самому себе, щелчком отправляет скуренный до фильтра бычок в сторону, хватает меня за запястье и, поднявшись, подаётся вперёд точно так же, как с присущей ему безбашенностью любит кидаться в самую гущу событий, без малейших сомнений относительно того, чем это для него (а заодно и для окружающих, да что там - для всего мира; спойлер: ничем хорошим) в конечном итоге может обернуться. И в этом весь Джон. Чёртов придурок. Я зеркалю его движение и успеваю зарегистрировать, как дыхание у Джона сбивается, и что от него пахнет сигаретами и дешёвыми монстробургерами, от Джона пахнет... Поцелуй выходит сбивчивым, совершенно нелепым и донельзя коротким. Но от него меня вышибает напрочь. Я цепляюсь внезапно вспотевшими ладонями за плечи Джона и не успеваю додумать непонятно откуда в моей голове взявшуюся и совершенно неуместную мысль, что я, в общем-то, не против и застрять в этом месте на подольше - на пару минут, на ближайшее навсегда - когда слышу крики и звуки всеобщей суматохи снаружи. Со стороны улицы слышится отборный мат и звуки падения человеческих тел, звон стекла об асфальт. Время разморозилось, толпа у входа рухнула. Это более чем отвлекает. Понимаю, что ладони до сих пор лежат у Джона на плечах и медленно опускаю их. - Вот и всё, – говорит Джон, и в состоянии минутной дезориентации я не могу понять, о чём он, пока в нос не ударяют запахи сырой ржавчины и затушенных свечей, и я вижу, что интерьер уютной ретро кафешки исчез, и мы с Джоном стоим посреди давно и основательно обгоревших внутренностей здания, некогда ею являвшегося. – Кажется, халява закончилась, – договаривает Джон, глядя на толпу. Я продолжаю смотреть на него. Всходит солнце. Мужики продолжают громко материться.