Ржавый лёд

      ***

      Мокрый асфальт у метро, где останавливался аэроэкспресс, помнил шаги тех, кто уехал и не вернулся.       Месяц назад я жил наизнанку, дышал незаметно в надежде, что боль решит, будто я давно уже неживой, и оставит меня в покое. Вчера — мечтал выплеснуть Саске в лицо горечь пережитого в одиночестве. Сегодня — щурясь, разглядывал выпуклые буквы над туберкулезно-зелёным зданием вокзала. Выглядел он бледным и опустошённым, словно когда-то давно договорился о встрече с особенным другом и потерял надежду увидеться вновь, а теперь — равнодушно повис над перекрёстком, глядел куда-то далеко, за подпаленный горизонт. Сдался, может быть.       А я ждал Саске.       Октябрело, но, словно осень неверно перетасовала карты, воздух пах ноябрём — небо разразилось юным и мелким, похожим на тополиный пух, снегом. Слева от меня какая-то девочка с наивно распахнутыми серыми, почти бесцветными и смутно знакомыми глазами пересчитывала мелочь, беспокойно поглядывая на светофор. Кто-то курил — воняло дымом и мокрым табаком, как у электриков в цехе. У ног охранника сидел старый пёс, провожая пассажиров умными печальными глазами. Под ногами умирали листья. Боковые стёкла проехавшего мимо автобуса перечеркнули кривые ручьи. Алый свет фар дрожал в лужах колотыми рубинами, как памятный разбитый витраж. На мокрой лавочке съёжилась брошенная газета. Подтаявший снег, свинцовый дождь, простуженный гудок аэроэкспресса…       Воздух пах осенне-зимней сыростью, куртка Саске — крепкой, хорошо выделанной кожей и родным теплом.       Всё случилось само собой.       Я почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Поднял глаза. Опознал невооружённым сердцем. Саске стоял в паре шагов, спрятав руки в карманах и слегка склонив голову вбок. Почти такой же, каким я оставил его в памяти, знакомый до слёз. Тёмные джинсы, новая куртка. Мучительной красоты лицо. Опалённые чёрными прядями скулы, чёрная пропасть на месте глаз, выжженная дотла.       Город под небом мгновенно оттаял. Ветер ударил в спину, невидимый крюк подцепил под рёбра, и меня потащило вперёд. Я оступился и пропал.       Его шея сохранила знакомый запах — металлической прохлады, горькой свежести. Целый миг я тонул, бесконечно куда-то падал, захлёбывался, обнимал крепко и в ужасе, что Саске меня оттолкнёт или просто исчезнет. Щекой ощущал намокшие пряди его чёлки, пальцами — складки футболки под курткой, плотно облепившей тело.       Я не видел за его спиной мокрые огни трамвая, не видел виниловые лужи, не видел их глянцевый гудрон, я не видел и распадался на частицы спутанного хаоса — безоружный, растерянный, а потом весь стаял, сдался и рассыпался в обхвате любимых рук, заключивших мои плечи в ненадежное кольцо.       Я, оказывается, скучал.       С тех пор, как я его обнимал, прошёл, наверное, целый век — и за этот век я не успел забыть ни тепла его рук, ни его привычки крепко удерживать мой затылок ладонью.       — Пойдём, — сказал Саске и оторвался от меня. — Здесь толпа.       Но миг лопнул и — всё пропало.       Таксист неопределённого возраста с абсолютно серым лицом мазнул по нам мутным равнодушным взглядом и скрылся за демонстративно поднятым автомобильным стеклом.       Город вымерз. Загудели машины, тротуары отзеркалили огни светофоров, замигали витрины закусочных и магазинов. За мгновение на места вернулись антенны, линии электропередач, трамвайные пути, рекламные билборды. Саске сказал — пойдём отсюда, мы пошли, и по воздуху поплыло бесконечное множество лестниц, домов, цветного стеклопластика, железных урн, сырого бетона…       Голова опустела, словно мысли вымел ветер. Меня будто осушили, я ни во что не верил, мы куда-то шли.       Частью сознания я отказывался понимать, что он здесь — здесь, в городе, где никакого Саске быть не должно. Другой частью — не помнил себя от радости и бесконечно счастлив был видеть его снова, словно и не было между нами ни расставаний, ни ссор.       Мою боль скинули с пьедестала, разбили старательно возведённые витрины — и недосягаемость, неприступность Саске испарилась, как осенний дым. В мгновение ока он вернулся в тело земного человека. Вот он, вот его узкое лицо с застывшей пасмурно-задумчивой маской — я помню его таким с детства, — слегка сведённые к переносице тонкие брови, руки, плечи, прохладный спокойный голос, короткие, лаконичные ответы: да, он ненадолго, как договаривались, да, не против пройтись и потом куда-нибудь зайти.       Не он меня мучил всё это время, а я — себя. Всё оказалось проще, чем я себе навыдумывал. Все эти месяцы мы были в равных условиях.       Обожгло стыдом, как ледяной водой окатило.       Мы шли, я о чём-то болтал без устали, боясь остановиться хоть на секунду. Молчание означало бы: мне придётся выслушать Саске. Я не был уверен, что готов. Кто знает, как долго я смогу оставаться рядом после услышанного — возможно, гордость не оставит мне ни секунды. Но пока Саске молчал, я мог говорить.       — Остановимся где-нибудь, я покурю, — сказал он, доставая из кармана куртки пачку.       — Точно, — вспомнил я, — на ходу же курить нельзя… Я и забыл уже.       Мы свернули в незнакомый парк. Пока шли, я изредка поглядывал на Саске. В нём что-то неуловимо изменилось, но что — не мог определить. Кроме сомкнутой линии губ, неподвижной, как застывший металл, — незнакомого и чужого выражения на родном лице — он остался прежним. Отпечаток жизни, разбросавшей нас по разным городам, был почти неразличим, и всё же — смотреть было больно и невыносимо.       Шум оживлённых улиц сменился размеренной тишиной; тенистые аллеи парка змеились вокруг островков с деревьями, неспешно перешёптывались опавшие листья. Мы остановились у спрятавшейся от людских глаз скамейки.       Белые пушинки снега кружились вокруг, ложились Саске на ресницы, плечи…       — Ты привёз сюда зиму, — уронил я, провожая глазами снежинку, не пожелавшую сесть на мою подставленную ладонь. — Полторы недели назад я без куртки ходил. А теперь — вон.       Я демонстративно набросил на голову капюшон. Саске со спокойным вниманием проследил за моим движением и отвернулся.       — Конохамару сказал, ты уволился? — спросил я, пытаясь заполнить молчание.       — Ты феерично выступил, — оценил Саске и хмыкнул. — Никто всерьёз слухам не поверил, конечно, но…       Он коротко покачал головой. Я скривился, но промолчал. Дурацкий был поступок, согласен. Но хоть Киба от этого немного выиграл: перевернул всё с ног на голову, но заниматься стал тем, о чём давно мечтал, а я — навсегда понял, как проще и легче быть честным и собой, и с остальными.       — Извини, — выдавил я. — Я не думал о последствиях. Мне казалось — я так всё решу…       — Отчасти решил, — непонятно с чем согласился Саске.       Я не стал уточнять.       — Ну и как, — спросил Саске спустя недлинную паузу, глядя вглубь аллеи, но прозвучало так, словно ответ он знал заранее, — тебе здесь?       — Нормально, — ответил я. — Хорошо.       Не говорить же, что, выходя на улицу, каждый раз разрывался на две половины: на «до Саске» и «после Саске». В далёком отсюда крошечном северном городе — живёт та, что «до». Здесь — «после».       Не говорить же: молился, чтобы однажды они срослись в сплошное «после», порой — чтобы никакого «после» не существовало вовсе.       Не говорить. Ещё и тон этот — будто опять нужно оправдываться…       — Дореволюционная архитектура, панельки с квартирами стоимостью как в небоскрёбах рядом. — Я переступил с ноги на ногу, спрятал в карманах руки. — Кота забрал, живу вот. Не знаю, что ещё сказать. Ещё здесь полно баров, закусочных, музеев и кофеен с тыквенным латте…       — Музеи тоже с тыквенным латте?       — Кофейни. Не придирайся к словам.       — Говори тогда нормально.       — Саске… — Я устало вздохнул. — Тебя бесит, как я разговариваю, или ты злишься, потому что я уехал?       Саске промолчал. Достал из кармана сигареты, склонился над дрожащим жёлтым огоньком зажигалки.       Я вдруг подумал: злится, наверняка злится, и злость эта резко показалась чужой, отжившей своё, как когда-то любимая песня, но изрядно поднадоевшая. Нет у Саске больше власти. Я безнадёжно оторвался, словно перепрыгнул на другой край пропасти — дела мне давно нет до его недовольства. Всё давным-давно в прошлом, Саске в прошлом, и любил я его — прошлого, того, с кем когда-то работал, дворовых котов подкармливал, жил в панельке на бескрайнем крайнем севере… Пока он не сказал: «Никаких нас, Наруто, никогда не было».       И горько, и стыдно стало за объятия при встрече.       — Я не злюсь. — Саске стряхнул пепел; этот пепел, казалось, обращался в слова: — И меня не бесит, как ты разговариваешь.       Ветер подхватил этот пепел и вместе с мелкой снежной крупой помёл по пустому парку.       На мраморную неподвижность лица Саске упала усталая тень, в полуденных сумерках под занавесом длинной челки пропала линия губ. Ретушь длинных ресниц, тонких, и белоснежные, почти прозрачные веки… Из-под них чёрным, влажным блеском вспыхнули безжалостной красоты глаза.       Душа пересохла, короткая вспышка раздражения забылась одномоментно. Нет, Саске не прошлое.       Как-то вышло так: до сих пор люблю.       Память хранила его таким — таким я воспроизводил его тысячи раз ночью и днём, а теперь он стоял передо мной, настоящий и живой. Протяни руку и дотронься.             Мысль, преступная, запретная, закралась под кожу: плюнуть бы на все эти разговоры, поцеловать — прямо здесь, уехать вдвоём на такси домой, а там — будь что будет. Как-нибудь распутается, решится, рассосётся…       Сердце захлебнулось от горя и радости одновременно. Так с собой я поступить больше не мог.       Я задумчиво попинал носком кроссовка бордюр в лоскутках мокрых листьев.       — Судя по всему, я сейчас должен спросить: «А что тогда тебя бесит?», но если я это сделаю, всё будет по-старому. Снова буду чувствовать себя так, будто насильно выбиваю из тебя слова. Помнишь наш разговор по телефону? — Я поймал его взгляд и продолжил, с мясом выдергивая из себя слова: — Я сказал, что согласен с тобой встретиться, но и это уже огромный, блять, шаг навстречу, Саске. Вот, смотри. Я здесь. И готов выслушать всё, что ты мне скажешь.       Небо нахмурилось и нависло над нами, молчаливое, но живое. Зароптали листья, ветер сгрёб слова и пронёсся сквозь меня, словно сквозь пустоту. Я зябко повел плечом. Мир вокруг отсырел, огрубел, как кора, и вот-вот собирался исчезнуть.       — Ничего ты не должен, — вполголоса произнёс Саске, выпустив в сторону струйку дыма.       Я ничего не сказал. Я не знал, что говорить.       По пожухлой траве прошла жёлтая рябь. Сгорбленный осиновый лист упал в лужицу и поплыл по свинцовой глади крошечным парусником, причалив к моему кроссовку. Я перевёл взгляд вверх, а Саске посмотрел мне в глаза.       Бархатная мгла, как с лепестков чёрных орхидей, траурный перелив вороновых крыльев — думал ведь, как это всё сделать своим, как вернуть?.. Как вновь обладать губами, тонкими и сомкнутыми прохладным молчанием, полуночным цветом глаз, в которых погибал свет, как сделать так, чтобы видеть их каждый день, кому продать душу? В каждом его микродвижении, вздохе, повороте головы рождалось неведомое волшебство, лишало возможности дышать и думать. На него хотелось смотреть, не моргая, без сна и отдыха, смотреть вечность и знать, что она никогда не кончится.       Саске повел затянутым в кожу плечом, снова на автомате стряхнул с сигареты пепел.       — Я не злюсь, что ты уехал, — добавил он. — Я хочу, чтобы ты вернулся.        В интонации Саске — тень непривычного и забытого, принесенного на кончике железным гулом причалов, где под ржавыми баржами хрустели льды, тоже ржавые, обнажая чистую, как слёзы, изнанку.       — Куда?       — Ко мне.       Утихли звуки, ветер доносился словно из другой вселенной. Мир замер — внутри, снаружи. Тишина не прекращалась, и только эхо доносило фантомный гул льда.       — Не понимаю. — Я опешил, вцепившись глазами в огонёк на конце его сигареты, как в поплавок. Он был похож на раскалённую кровь под запёкшейся коркой.       — Что именно?       — А зачем ты… — Горло сжал спазм. Взгляд царапнула непроницаемая темнота глаз — и невидимые тоненькие иголочки нервной дрожи впились с спину. — Почему — сейчас?       Саске щелчком выбросил окурок. Заговорил, словно звук крючками цеплялся за горло, тщательно вымеряя интервалы:       — Я говорил тебе. Если бы я не ушёл тогда…       — Помню, — выдавил я через силу, не дав договорить. Саске смотрел прямо и молча. — А сейчас что изменилось? Передумал? Как ты это представляешь? Посмотри.       Я развел руками, словно пытался объять ими целый город:       — Если бы ты не ушёл тогда, меня бы здесь не было. Мне бы жизнь свою заново перекраивать не пришлось — ни дом продавать, ни переезжать…       Слова липли друг к другу колючками репейника, и я бы рад остановиться, заткнуться и обдумать услышанное, но они, как печатная машинка со спущенным рычагом, раскрутили валик, выплеснулись и бесконтрольно замолотили — как по клавишам:       — Ладно, нет. Не так. Нет, знаешь… Плевать. Ты не можешь просто приехать и сказать это, как ни в чём не бывало. Понимаешь?       Мы замерли друг напротив друга — оба, словно нас изнутри забетонировали, залили кипящим сплавом, — замолчали, словно боялись, что вместе со словами изо рта хлынет кровь.       Ветер вспорхнул подстреленной птицей, потянулся в низкое из тончайшей органзы небо, с неба ссыпался раскрошенный мел — пробник зимы. Осень встала на крыло, однобоко освещенный тротуар нервно подмигивал светофорами.       Я слишком сильно тебя люблю, чтобы отказать, сказал я Саске. Но и себе больше не враг, чтобы — вот так — просто всё бросить и…       Небо смеялось, латало город колючим снегом, собирало облака в объятия. Боль оттаивала, выходила, обретала голос, и я услышал ответ, беглый, как обрывок чужого сна: клочок тени под дохлым фонарём — это слепое пятно, Наруто. Прошлому нет места в настоящем: был бы способ от него избавиться, но его не существует. Неважно, сколько обезболивающего ты выпьешь, — рано или поздно ты поймёшь, что таблетки не помогают, а болит не голова и не тело. Нет разницы — свободен ли ты, на автомате ли идёшь до работы, нет разницы — сколько раз ты обманывался, верно ли твоё представление о себе, — допускаешь, не всё кончено.       Распахиваешь окно, куришь — в комнату заползает сырой кислород. Сырой кислород тянется за спиной — с утра до ночи, с утра до ночи — ни на шаг не отходит, не покидает, вцепляется в штанину, как бешеная псина. Не всё кончено. Думаешь: не повторять старых ошибок, изолировать себя, запечатать и никогда не вытаскивать наружу. Тебя больше не держит в равновесии — компас исчез, ты там, где тебе быть не положено. Не всё кончено.       Я просто нервный, нервный и безжизненный по природе, и дно во мне пустое — в силу обстоятельств и собственных поступков. Говорят, из-за нехватки пространства люди, сосуществующие в клеточной близости друг к другу, уже не распадаются. Но что делать, когда не знаешь, кому принадлежишь — себе или другому. Что — если день — и не сможешь уйти. Что — если день — и от тебя ничего не останется. Потом понимаешь — вопросы попадают в цель и оборачиваются стрельбой по самому себе: и на дно уже уходят сердце и разум.       А когда опомнишься… что делать, когда опомнишься, Наруто?       — Казалось, тебе будет плевать. — Саске продолжал смотреть куда-то вглубь парка, докуривал вторую сигарету. — Прошло бы ещё немного времени — я бы себя потерял. А ты — хрен по тебе скажешь, что тебя заботило, а что нет… Тогда я сказал — ничего не изменится. Изменилось всё. И я, может, уже ничего не боюсь.       Пальцы дрожали.       — Я думал, — вдруг задумчиво добавил Саске, — никаких нас не было. А оказалось, кроме нас не было ничего.       Он сделал последнюю затяжку. Окурок алой кометой разбился об асфальт и во вселенной сгорело время, исчезло пространство, прошлое перестало существовать.       Осталось только моё сердце под тонкой алой кожицей и снег. Розовый от крови, как соцветия яблони.       Саске сделал шаг первым. По губам осторожно, спрашивая разрешения скользнуло дыхание. Я тоже давно ничего не боюсь, Саске, повторял я про себя, потому что в ту секунду понял — честным стоит быть не только со всеми вокруг, но и с собой.       После меня обволакивало, накрывало родным, любимым запахом, теплом любимого тела, ощущением любимых рук, губ, взбило лихорадкой — сколько же, сколько оказалось во мне было этой любви, сколько её, закристаллизованной, растаяло и вбросило в кровь убойной дозой адреналина… Я льнул ближе, врастая в Саске, растекаясь в нем безропотным сплавом железа и воздуха, — и почти перестал дышать. Меня кружило ощущение исполненной близости, я забрался руками под его куртку, сходил с ума от невозможности поверить в то, что он рядом, что все это происходит на самом деле.       Символы истерзанного прошлого исчезли, я гладил складки футболки, и уже не боялся, что он пропадёт.       Однажды я встретил человека, из глаз которого на меня смотрела любовь, сколько бы раз я не пытался заморозить себя под толстым слоем льда, я неизбежно слышал треск.       Позже, многим позже я получил ответ.       — Ты спрашивал, почему я ушёл, — однажды сказал Саске вечером. Мы сидели на кухне, в кружке остывал чай. — Я хотел доказать себе, что никому не принадлежу.       Я поднял на него глаза:       — Доказал?       Саске покачал головой.       — Наруто, ты… удивительный. На всю голову. Где бы я тогда был.       Я лениво фыркнул и опёрся локтем на кухонный стол. Рыжий кот прыгнул мне на колени, а с колен — на подоконник. Из-за окна виднелись высотки, дома, медь вечернего неба — совсем не северная, другая — высокая, не падающая ниц.       Я только недавно начал замечать красоту города, открывал её заново, будто мы знакомились вновь: мы с ним, а он — с нами. К тем старым дням, когда хотелось как по пунктиру вырезать ножницами ноющую тоску в сердце и вставить вместо него новое, лишь бы не болело, не тревожило, осталась только присыпанная пеплом благодарность. Время за руку привело к моменту, когда всё стало просто и понятно. Здесь хотелось теплее и проще жить, здесь хотелось больше не оборачиваться.       Все истории рано или поздно завершаются, а боль выплакивается…       Переворачивалась с боку на бок осень, торопилась стать зимой. Рядом, как гейзер, бурлила кофемашина. Колено Саске мягко касалось моего под столом. Я подумал немного, улыбнулся:       — Со мной.       У этого города было сердце.       Я поставил на стол недопитую кружку — чай качнулся и опал на дно маленькой волной, вспыхнув багрянцем. Сквозь жалюзи пробивался закат, и я тихо наблюдал, как полоски света пересекают домашнюю футболку Саске.