Когда умер мой кот

Ни для кого не секрет, что любая человеческая эмоция имеет свой срок, самый короткий из которых принадлежит страсти. Знал ли об этом Джисон? Ох, разумеется. Разумеется. Но также он знал, что счастье — это не эмоция; и ближе всего к ней стоит радость, которая — как прозаично — длится немногим дольше страсти. Кажется, он читал об этом пару лет назад. Кажется, он должен помнить об этом. Кажется?  — Ты в порядке? — спросил его Минхо, когда Хан — снова — задумался на долгие минуты. Джисон вздрогнул.  В пятничный вечер они находились в кругу друзей, как и в конце любой другой недели. Чан вновь создавал что-то смутно похожее на порядок, пока остальная часть компании отчаянно пыталась противостоять этому: разбросанные по квартире Феликса бутылки красноречиво подтверждали безуспешность попыток. Из разных углов слышались то ли крики, то ли мольбы о помощи — среди которых особенно чётко выделялся писк Чанбина — пока за барной стойкой на кухне погибал Джисон. У него никогда не умирали коты, друзья или близкие. Он не знал, что такое похороны, реактивная депрессия и три таблетки транквилизатора для успокоения. Нет, не знал. Но Джисону было известно о том, что погибать можно и без следов земли на лице, напоминающих о трупном окоченении, потерях и отчаянии. Если быть честным, то для всего перечисленного достаточно лишь одного: человека. Сам Хан прекрасно знал это на собственном опыте. Единственная надгробная плита, которую он видел, предназначалась для него самого — «скоропостижно скончался вследствие навязчивых мыслей; друг, сын и последнее место для вашего варианта» — и Джисон долгими годами приносил к ней букеты из завядших одуванчиков, рыбьих голов и потерянных надежд. Он задыхался в собственном сознании, скованный по грудной клетке, где трепетало сердце, полное страхов и сомнений. Он задыхался в черепной коробке, где на повторе было одно и то же, одно и то же, одно и то же, но разными словами, разными репликами, разными интонациями – пожалуйста, хватит – разными мнениями. Он задыхался.  Именно тогда Минхо задал вопрос.  Он сделал это, как и всегда, осторожно: подошёл тихо, спросил шёпотом и посмотрел этим своим заботливым взглядом, от которого у Джисона клетки на молекулярном уровне претерпевали изменения, подобные раковому перерождению; и волнуя, и восхищая. Тогда Хан ответил: — Не уверен, – и натянул на губы полуулыбку-полуразочарование. Картонный стаканчик с изображением По из «Кунг-фу панды» в руках Хана оставался полон так же, как и полчаса назад. И если Джисон попробовал бы объяснить в чём дело, то не уверен, что смог бы. Проблема была не в физическом недуге, нет: его руки на месте, оба глаза видят, а органы поддерживают жизнедеятельность организма. Он абсолютно в порядке. В полном. (И дрожащие пальцы, удерживающие изображение панды за вытянутые в шпагате лапы, врут). (И хоть Джисон врать себе не привык, в этот раз очень хотел бы). Иногда проблема — в нас самих. Иногда проблема в том, что мышление играет с нами злую шутку: создавая проблему там, где её нет.  Минхо смотрел на растерянный вид парня — в голове он долгие два месяца называл его «своим», ощущая приятное тепло то ли в горле, то ли в сердце — и подмечал детали, что ранее были ему незнакомы в образе Хана: поджатые губы, сосредоточенный взгляд, напряжённые челюсти. Джисон был счастлив восемь недель, пятьдесят шесть дней, тысяча триста сорок четыре часа и около пяти тысяч секунд.  Но теперь мы осведомлены: у любой эмоции есть свой срок.  Минхо не знал причин отчаяния, что троакаром проникает в полости организма Джисона, не знал наверняка о мыслях, что рождаются в его голове, не знал о демонах, суккубах и падших надеждах в его сознании. Нет, он не знал, но этого и не нужно было, чтобы помочь. Потому что это его решение. Потому что Джисон — и есть его выбор. И Минхо не сомневался в этом ни секунды. Поэтому он взял Хана под руку и под очевидно ничего не объясняющим предлогом – «да-да, ребят, очень жаль, но нам пора, потому что пора; Хёнджин, отвали» – довёл до дома. (Джисон был благодарен). (Наверное). Корабль не тонет на воде; он тонет, когда вода в нём. Так и Хан позволил своим мыслям стать потопом, погибелью и отчаянием: он впустил их в подкорку, дал бразды правления и слишком понадеялся на авторитет интеллекта. (Интеллект иронично смеялся в области гиппокампа).  Его психиатр называл это «мысленной жвачкой», и Джисон опускал голову в таз с холодной водой, использовал различные шампуни, пенки и маски, пытаясь избавиться от неё — густая субстанция боролась упрямо — но прекрасно понимал, что проблема – внутри; проблема – в его типе мышления. (Проблема – в нём?). И когда Минхо закрыл за собой входную дверь, Хан посмотрел на его запястья, окольцованные чёрной тканью браслетов, что сам и подарил месяцем ранее, на медовую кожу – кожу, кожу, кожу – и сказал: «Это не то, что я ожидал чувствовать». — Может быть, в этом и проблема? — ответил ему Минхо. Их взгляды встретились в тот момент, когда Джисон оказался в самом тёмном углу пещеры собственных мыслей.  Джисон всегда был такой: слишком думающий, слишком размышляющий, слишком углубляющийся, слишком, слишком, слишком. «Зачем ты задаёшь эти вопросы? — спрашивал его Чанбин. «А как мне их не задавать?» — отвечал Джисон. Тогда друг посмеялся. Но из смешного в этом было лишь то, что он не всегда мог контролировать этот процесс. Временами он падал в омут размышлений, что извечно приводили его к опрометчивым решениям – как сейчас, когда он думал: к чему эти отношения? – и одиночеству. Он брал себя за руку, заводил в тёмную-тёмную клетку на минус первом этаже и закрывал на ключ, а ключ – в реку, а река – в другом городе, а город – без имени, а имя…  – Джисон, – тихо произнёс Минхо и сделал шаг вперёд, – что с тобой происходит?  И пальцы его коснулись ладони Хана, делясь своим теплом, заботой и волнением, и проскользили к запястью, окольцовывая его нежно, осторожно, и растирали кожу медленно, говоря «я рядом», «мы справимся», «поговори со мной». Тогда Джисон, смотря в глаза напротив – карие, но подле радужки вкрапления зелёного; он заучил это в первый день знакомства – наконец, произнёс:  – Мне очень плохо, хён. И выдернул руку из чужой хватки, и отошёл на несколько шагов, и взгляд его – взгляд отчаянного, и отчаяние его – всеобъемлющее, и это делает хуже, только хуже, гораздо хуже. Он пытался говорить, но слова режут горло, слова вскрывают грудную клетку, слова перекрывают доступ к кислороду, слова, слова, слова, слова, слова, слова. Джисон в отчаянии. – Сони, – вновь услышал он голос Минхо, тихий и осторожный, словно со зверьком говорил, спугнуть боялся, – давай сядем, поговорим? Давай?  И взял его за дрожащие руки снова – холодные, беспокойные – провёл в гостиную да посадил рядом, близко-близко; руки не опустил.  – Сони, – повторил Ли, смотря на потерянного Джисона, что не сопротивлялся ни когда его вели, ни когда усадили на диван, – что тебя волнует?  И Джисон рассказал; он рассказал – сбиваясь с дыхания, ритма и понимания происходящего – о том, что не ощущает более счастья – радости – и что он безумно, безумно хотел бы вернуть время на два месяца назад, когда впервые поцеловал Минхо, когда проводил по его волосам рукой, когда смеялся и шутил, когда прижимал к стене, когда получал поцелуи-укусы в шею, когда воровал тональник Хёнджина, чтобы скрыть их, когда познакомился с мамой Ли, когда получал от неё гостинцы и приглашение заходить чаще, когда жарил яичницу и сжигал её, сковородку и – немного – кухонное полотенце, когда целовал, целовал, целовал и не думал об этом всём, не сокрушался в своём отчаянии, не тонул, тонул, тонул. И добавил:  – Если ты скажешь, что я слишком много думаю, то я ударю тебя, обещаю, – совсем тихо и отчаянно, – ибо я не умею по-другому, как улитка не пробежит марафон, а медведь не разожжёт костёр, понимаешь?  Но ладони своей из руки Минхо не отнял.  Тогда Ли посмотрел на парня, что в своей печали будто бы уменьшился в размерах, занимая вдвое меньше места; он проскользнул рукой по напряжённым плечам и притянул Джисона к себе мягко, слегка нажимая. Тепло каждого раздельно стало общим, и чужое дыхание опалило кожу Минхо в районе ключицы, проникая через фасции и мышцы к внутренним органам.  – Человек не может чувствовать счастье каждый день, Сони, – проговорил Минхо, – наш запас сил не безграничен. Бывают дни, когда становится хуже. И это нормально. Знаешь, – он прижал Хана ближе, ощущая чужую дрожь через ткань одежды, – в психических расстройствах нет ничего романтичного и простого, но иногда именно другой человек достаёт тебя со дна, – горький смешок сорвался с его губ. – То, что ты испытываешь – естественно, ведь это только начало пути, где будет много взлётов и падений; и у меня бывали — и ещё будут — дни, когда хотелось достать прошлые увлечения из карманов, отпустить горечь и забыться, но, – Минхо провёл ладонью по волосам парня, медленно перебирая их, – ведь вдвоём проще, да? Один против всего мира – жестоко даже для сильнейших. Ты не должен проходить это в одиночку.  Поднятые руки Джисона, что притянули парня к себе в более близкие объятия, показались Минхо успокоением. Он хотел верить в это, но – отчасти – понимал опасения Хана. Понимал истоки такой мысли: два утопленника и спасение – неоднозначный анекдот.  Понимал, но держался за эти тепло, нежность и присутствие. (Возможно, иногда разговор — единственный способ найти истинный покой). – Мне кажется, – уткнувшись в основание шеи Минхо, произнёс Хан, – мы рядом друг с другом, потому что несчастны без. Знаешь, как в этологии: «спусковым крючком» для животных, когда они делят окружение на «своих» и «чужих», является не соперник в целом, а какая-то его специфическая черта, например, красные перья. Наше с тобой красное перо – печаль.  И замолчал, отчаянно хватаясь за Ли.  Минхо понимал, он прекрасно всё понимал: они нашли друг друга, потому что рассмотрели собственное лицо напротив. Он осознавал, что в обществе принято сходиться на почве общих хобби или любви к путешествиям, предпочтениям во внешности, пище или запахах, когда вы оба выгуливаете своих собак, кошек или альпак, и сама судьба сталкивает ваши жизни, но. Но. Иногда люди сходятся на общей печали: в очереди за сыром, который закончился, а им чертовски хотелось отужинать им сегодня; в обществе анонимных клептоманов, где первый заметил второго во время осмотра сумки соседки; или когда вы оба видите чуть больше других, поскольку страдаете от похожего недуга.  Минхо не хотел соглашаться с устоями мира.  – И это важно? – с улыбкой на губах произнёс он. – Да, мы познакомились, потому что были несчастны; можешь называть это как угодно, но рядом с тобой я чувствую себя счастливее. Я идиот? – и ладони Ли оказались на щёках Джисона, а большие пальцы очертили линию скул, челюсти, подбородка. – Любая человеческая мысль – предпоследняя, Сони.  Широко раскрытые глаза Джисона, полные удивления и восхищения, не являлись ответом. И губы Хана, нашедшие губы Минхо – тоже. И мягкое ответное движение, что породило желание забраться на колени к Ли – тоже. Но то тепло, что разлилось по венам там, где оказались ладони Минхо; то тепло, которое появилось при первом слетевшем стоне при очередном естественном толчке вперёд; то тепло, что затмевало сознание – чёртово сознание, ведущее на минус первый этаж – и порождало чувства… возможно, это и было ответом.  Ответ, который гласил: чувства важны так же, как интеллект.  (Даже если иногда ты не понимаешь ни то, ни другое).  Джисон ещё раз коснулся чужих губ, провёл по нижней языком и мягко отстранился, смотря на парня перед собой: покрасневшие щёки, тяжёлое дыхание и всепоглощающая нежность во взгляде.  – Как ты? – тихо спросил Минхо, проводя ладонью по пояснице парня, что комфортно расположился на чужих коленях.  – С тобой лучше, но меня это ещё беспокоит, – ответил он, прежде чем провести языком по шее Минхо подле пульса.  – Богатство основано не на вещах, а на конкретном обмене между личностями, разве нет? – низким голосом проговорил Минхо, откинув голову на спинку дивана.  Приятная прохлада на влажной коже шеи вызывала дрожь.  – О Боже, – замерев, сказал Джисон, – ты прочёл Бодрийяра?  И посмотрел на парня таким счастливым взглядом, словно никогда не говорил о расстройствах, печали и отчаянии; словно всё это – повод услышать «нет» на все его «а может»; словно ему нужен был кто-то, кто убедит в своей симпатии, несмотря на трудности.  Словно Джисон очень хотел быть любимым, но не умел.  – Ты так часто о нём говорил, – улыбнувшись, ответил Минхо, – надеялся, что у нас будет больше тем для разговора.  И счастье его обрело плоть: губы прочертили дорожку от скулы к ключице, оставляя за собой напоминания о любви; руки – вовсе не такие холодные и беспокойные, как ранее – забрались под свободную футболку Минхо, вызывая волнение и трепет в чужом сердце. Ли сжал ладони вокруг талии парня, сминая одежду, сознание и последние крупицы выдержки. Он притянул Джисона к себе за шею и, смотря в глаза, произнёс:  – Тебя так возбуждают умные фразочки, Сони? – ответный толчок бёдрами и тихий стон стали ответом. – Как мило.  И улыбнулся в поцелуй, приоткрывая губы Джисона нажимом на скулы – послышался тяжёлый вздох – большим пальцем. Он прошёлся языком по ряду зубов и мягко соприкоснулся с чужим, ощущая покалывание в теле.  – Это был грязный ход, хён, – отстранившись от парня, произнёс Хан: взгляд его был затуманен, щёки заалели, а губы блестели от слюны.  – Существование предшествует сущности, – начал Минхо, широко улыбаясь, – человек не имеет природы, но приобретает её в процессе развития…  И был остановлен брянчанием пряжки ремня.  Значительно позднее, когда Джисон закончит с душем, а Минхо – с приготовлением чая, они вновь вернутся к этой теме. Кто-то скажет, что хорошее общение — это всегда самопознание, и им не нужно было встречаться у прилавка с сыром, во время выгула собак или на встрече группы двадцати вопросов, чтобы называть свои отношения правильными; для этого достаточно чувствовать покой и осознавать, что человек напротив – это твой выбор. Любовь – это всегда о выборе: сегодняшнем, завтрашнем и так каждый, каждый, каждый день. И сидя с кружкой чая, в содержимое которой падают капельки с собственных мокрых волос, Джисон, наконец, поймёт это.  Тогда Минхо спросит его: «Хочешь быть моим выбором?». У каждого человека есть своё ранение, которое он лелеет из года в год, как самое ценное приобретение за жизнь: внутренности разорваны, фасции превратились в белёсое нечто, а мышцы… Ох, Боги, от мышц ничего не осталось. И временами каждый из нас погружается внутрь себя, чтобы рассмотреть причинённый вред: всё ещё кровит. Оно всегда кровит, если быть честным. Капли багровые и блестят на свету — словно рубины — манят к себе своим безобразием и красотой. Полагаешь, что с годами проходит, но в итоге рассаживаешь своих демонов по углам стола — никогда не во главе – и миролюбиво предлагаешь чаю. Получается, глубокое ранение и есть человек. И этот человек — читать как: Джисон — вязнет в собственных мыслях, размышлениях и умозаключениях, но руку из ладони Минхо не вынимает; знает: не бросят. Возможно, это и есть ответ. Человек – усилие быть человеком.  Потому Джисон целует Минхо в уголок губы, улыбается и – смотря в счастливые глаза напротив – на вопрос парня отвечает уверенное «да».