Терапия

В этот раз Уён не может насладиться работой сполна: ухватившись за «ничего себе, сколько за него дают, Санни!» заказ, он и подумать не мог, что в рисовании меховых фурри может быть столько сложностей, и самая главная — фантазия заказчика. Срок в две недели, который поначалу показался вполне себе оптимальным, сейчас мигает опасным красным, потому что его катастрофически мало. — Нет, ну ты видел? Уён драматично хватается за запрокинутую голову, глазом кося в сторону пришедшего с печеньками и кофе Сана. В большом мягком халате тот кажется таким уютным и очаровательно тёплым, что Уён не может не зацепить пальцами пояс, чтобы потянуть любимого на себя и ткнуться носом в ворс. Чужие пальцы заботливо ложатся на макушку, перебирая волосы и поглаживая кожу головы. — Давай перерыв? — предложение, от которого не отказываются. Они перемещаются на кровать. Уён сербает кофе, прижимается к тёплому боку и едва ли не мурлычет, потому что Санни — воплощение идеала — поглаживает его за ушком. Они были созданы друг для друга, Чон уверен в этом, как и в том, что всё же домучает этот заказ и со спокойной совестью потащится с любимым вкушать алкоголь и отрываться до потери памяти. Последнее условие обязательное, потому как вспоминать свои «шедевры» после этого он не собирается. Дорисовали, скинули, забыли. — Санни, ты не представляешь! — жалуется он, надеясь разделить собственную горечь с близким человеком. — Это так сложно! И как это так изъебнуться надо? Смотри, что пишет! Уён достаёт телефон, пролистывает пару сообщений и, повысив голос, зачитывает: — «Хочу, чтобы они одновременно проглатывали друг друга и совокуплялись, но при этом было видно, как всё происходит изнутри. И чтобы именно мышь глотала динозавра!» Вот как это так? Санни? Наверное, Уёну всё же надо было сперва подготовить Сана к подобному откровению и только потом шокировать. А так приходится вспоминать уроки первой медицинской помощи, помогая справиться с попавшим не в то горло печеньем. И ещё с полчаса приводить в чувства объятиями и поцелуями, надеясь на восстановление чужой психики. — Пожалуйста, не рисуй такого. Вообще откажись от этой работы, — просит Сан, на что Уён драматично вздыхает: — Я должен. — Но он же извращенец! — А я тебя люблю! Сильно-сильно и глубоко-глубоко! — идёт в наступление. Сан плавится, прижимает к себе и лишь просит не забывать о собственном здоровье. Уён отмечает его лицо губами — нежно и сладко, наконец развязывая пояс и распахивая халат, чтобы напрямую прижаться к горячей коже. Как ни странно, но с работой он справляется за пару дней до дедлайна.

***

— Мне страшно. Хонджун накануне сказал матери, что приедет — обрубил для себя все пути отступления. Сонхва рядом — словно стена, в любой момент готовая защитить, и до сих пор не верится, что теперь они вместе. Не как клиент и товар, а просто — вместе, рядом, друг для друга. Сложно принять такое, когда несколько лет подряд твердил, что счастье для кого угодно, но не для него. Когда приучил себя не верить в сказку, а она случилась — ворвалась в его жизнь вкусом пирожных и порванной подтяжкой. Он всё ещё не уверен, что заслужил. — Давай я. Сонхва зажимает звонок, и в груди становится тесно: страх накатывает волной, зажимает в тиски, не давая двинуться с места. Хонджун пытается сосредоточиться на руке, что обхватывает его плечи. Теперь он не один, и вдвоём справиться гораздо легче. Вот только когда дверь открывается, и он видит мать — кажется, нисколько не изменившуюся за это время, в голове выбивает все мысли и слова, оставляя лишь настойчиво стучащее сердце. — Здравствуйте, — первым нарушает молчание Сонхва. — Добрый день. А Хонджун при звуке её голоса — не через динамик телефона, а сейчас, вживую, впервые за последние годы ощущает себя Джуни — тем самым мальчишкой, который потерялся много лет назад. Срывается навстречу, на грани слышимости шепча: «Мама». Так давно её не было, так устал быть сам по себе. О нём беспокоились, его ждали, и он снова здесь. И мамины руки, обнимающие в ответ, тому подтверждение. Их уводят внутрь. Кружится голова, вновь слишком много эмоций для того, кто собирает себя заново. Хонджун слышит голос брата, видит его — отпечатком профиля контакта в подкорке, но теперь в реальности спустя столько времени. Так хочется поговорить, узнать, потрогать, заново вспомнить всё, но с другой стороны тянет сбежать назад, на кухонный диванчик, свернуться там под пледом и лежать сутки или даже двое. — Я рядом, — шепчет Сонхва, беря его за руку. Завтра они вернутся. Хонджуну всё ещё сложно назвать чужую квартиру своим домом, но там ему гораздо комфортнее, чем здесь. Потому что не надо притворяться, лгать и придумывать несуществующее прошлое. Он никогда не осмелится рассказать матери обо всём, что с ним произошло, и какую роль в этом играет приехавший с ним мужчина. — Джуни? Сухёк смотрит мягко, и Хонджун вновь ощущает себя ребёнком. Провинившимся, но заслуживающим прощения. Он же правда может начать всё заново? — Всё хорошо? Может быть, когда-нибудь он всё же доверится брату — эта мысль помогает немного успокоиться. Не сейчас, позже, и надеется, что тот не станет его ненавидеть. Просто другого выхода не нашлось. — Да, всё хорошо. Мама, конечно, бухтит по поводу того, что сын так долго не объявлялся, наказывает Сонхва следить за своим обормотом и просит привозить его почаще. И Хонджуну кажется, она понимает, что происходит между ними двумя, но тактично об этом молчит. И за это он безмерно ей благодарен. Им стелят в комнате Джуни. Сонхва устраивается на полу, желает спокойной ночи, когда Хонджун решается: — Иди сюда, — и двигается к стене. Мужчина не противится, перебираясь на кровать. Хонджун прижимается, ища успокоение в чужом тепле. Потребность быть кем-то, а не просто воспоминанием, уверить себя, что сейчас всё иначе. Что он свободный, а не услуга в чеке. — Спасибо, котик. — Тебе спасибо, — шёпотом в макушку. — За что? — За тебя, — такой простой ответ. Хонджун фыркает, в противовес этому ощущая разливающееся внутри тепло. А Сонхва не перестаёт удивлять: — Я поцелую тебя на ночь? Противиться невозможно. — Хорошо, — приподнимается, получая целомудренный чмок в щёку. Непривычно. Но так приятно. Он засыпает почти мгновенно.

***

— Пойдём встречать рассвет на крыше? От сладкого шёпота по спине бегут мурашки. Сан бы не поднимался в такую рань, ему бы ещё пару часов поспать перед работой, но не в силах отказать любимому человеку. Поднимается, чтобы принять душ и согнать остатки сна. А Уён, оказывается, и не ложился вовсе, хотя обещал, и Сан, если честно, немного на это обижен. Но все обиды сходят на нет, когда такой заботливый Уён хватает плед, впихивает в руки Сана кружку с горячим кофе и ведёт за собой наверх — уставший, но такой счастливый. Небо над головами насыщенно-тёмное, с отливом синевы, и только к горизонту, где крыши соприкасаются с вязкой звёздностью, виден проступающий ореол рассвета — пока ещё бледно-жёлтый, совсем-совсем ранний. Уён расстилает плед на притащенных кем-то давно досках. Прохладно, свежо, и хочется удержать это мгновение в лёгких как можно дольше. Сан и сам не понимает, почему. Может, внутренний романтик виноват, может, дело вообще в том, что если рядом Чон, то хочется как можно больше времени вместе, на двоих. — Ёна? Рядом, плечом к плечу, смыкая расстояние до врастающих друг в друга душ. Уют на кончиках пальцев, любовь — до самого необъятного неба и даже выше. — Да, мой ангел? — Ты не знаешь, какое сегодня число? — Двадцать третье, день дедлайна. Недолгое молчание. — Сегодня день рождения Ёнсу. Чашка с кофе согревает руки. Уён кладёт голову на его плечо. — Ты про неё совсем ничего не рассказывал. Знаю только, что она вырастила самого замечательного ангела на земле. Сан слышит в чужом голосе улыбку. Он и сам не знает, почему не рассказывал о Ёнсу всё это время. Может, виной всему была неуверенность в себе, в том, что их отношения надолго, а доверять свою душу другому человеку страшно. Потом уже даже не думал об этом, да и Ён не спешил делиться прошлым, и они принимали это друг в друге, живя настоящим. — Может, устроим утро откровений? — Уён словно читает его мысли. — Думаю, мы уже на той стадии, когда голожопые фотографии детства воспринимаются с умилением, а взрослые обнажённые задницы вызывают восторг, — он поднимает голову, ловит чужой взгляд и подмигивает, заставляя ощутить прилив жара к щекам. Сан обожает этого человека. До глубины души, сердца и даже вселенной. Если Уён скажет, что будет прыгать в водопад, Сан последует за ним вне контекста и сомнений. Пускай, если это называется глупостью, тогда он готов стать хоть трижды придурком. — Мне вечно ставили в пример старшего брата, — Уён возвращает голову на плечо, негласно начиная. — Джэён умный, смотри, будь таким же, будь учтивым, папа вас на смену готовит, вы всё же из семьи Чон! А я даже думать не хотел о том, что мне надо будет большую часть жизни в офисе жопу просиживать, казаться умным и вообще каждый день грести какие-то бумаги. И ладно, если бы мою креативность хотели бы поощрить, но им подавай то, что проверено годами. То есть стулья — это вот безо всяких вывертов, мы же взрослые рассудительные люди, зачем витиеватые спинки? Ткань — приглушённых тонов, никаких салатовых или ядрёно-розовых, и вообще фу на твои изыски, это вульгарно. Я так хотел творить, а меня запирали в рамки. Сан слышит недовольство и касается губами чужой макушки. В ответ вздыхают, прижимаются теснее. — Не холодно? — С тобой тепло. Наверное, им стоило бы раньше прийти к этому разговору. Или сейчас — самое то? Когда точно знаешь, что человек рядом — неотделимая часть тебя, которому можно довериться — безоговорочно, не боясь ошибиться. Сан не думает, что даже сейчас готов рассказать всё-всё: к некоторым воспоминаниям и самому возвращаться не хочется. Например, говорить об изредка мелькающем в его жизни отце. — От меня отказались ещё до моего рождения, — начинает несмело, вертя в руках чашку. — Мама испугалась делать аборт, папе я не был нужен. Ёнсу забрала меня почти сразу, она двоюродная сестра моей матери. У неё самой не было детей, она и не хотела. Говорила, что меня к себе забрала, потому что я не виноват в том, что никому не нужен. Он чувствует лёгкое поглаживание по спине и рад, что есть, с кем разделить глухую тоску по человеку, которого больше нет рядом. — Ёнсу всегда была на моей стороне, даже если знала, что я не прав. И о моей любви к мальчикам тоже знала. Она была идеальной мамой, самой лучшей. Я думал, мы всегда будем вместе, как против целого мира вдвоём. Сан делает паузу: ему необходимо совсем немного времени. Вспоминать Ёнсу — ту самую, тоненькую и сливающуюся с белыми простынями, больно до сих пор. Как закатывала глаза и говорила, что справится, и Сан верил ей, потому что она никогда не лгала. Просто молчала о том, что происходило с ней, а он не догадывался спросить. — У неё была почечная недостаточность. Она ходила на диализ, но так, чтобы я об этом не знал. Даже когда её в больницу положили, она говорила, что всё в порядке, так надо. Я только после её смерти узнал, что ей требовался донор. Тихая боль скапливается солью в уголках глаз. — Давай сходим к ней сегодня? Уён трётся носом о плечо, обнимает, и Сан тянется с ответными объятиями. Он бы ещё многое хотел рассказать, но на сегодня лимит исчерпан, так что потом, когда-нибудь. — Отпросись сегодня, не ходи на работу. И невозможно отказать.

***

Сонхва нравится ощущать себя здесь и сейчас, в данный промежуток времени. Как сейчас, когда Хонджун спит, положив голову ему на колени, и перебирать пальцами окрашенные синим пряди можно считать за медитацию. Фоном — дорама по телевизору, свет приглушен, а завтра никуда не бежать — выходной. Вибрация телефона сообщает о входящем. Послание от Уёна — лаконичное: «Угадай!» После, через мгновение: «Мы в клубе». Следом: «Не поверишь, кого встретили!» Сонхва ждёт продолжения, намеренно читая, но не отписываясь. Знает, что порой его ответы не нужны вовсе, а Уён не в силах сохранить интригу, когда самого распирает от невысказанных новостей. «Хён!» «Твой бывший, который отличник Хёнсоль, теперь совсем не отличник». «Ты знал, что он проколол себе уши?» «А ещё у него неплохой пресс. Говорю тебе, как ценитель». «Он часто носил кроп-топы?» «Что?» Это уже не выдерживает Сонхва: ему кажется алогичным всё, что пишет сейчас Уён. Хёнсоль и клуб, куда тот отказывался ходить, потому что по его словам там громко, много незнакомцев и вообще ошиваются те, у кого нет личной жизни. «Уже-не-твой Хёнсоль ходит тут с бородатым мужиком». «Таким, с вайбами типичного байкера». «Бицепсы — как два тебя в обхвате». «Шея и руки в татуировках». «Они танцуют!» Дальше Чон подозрительно молчит, а Сонхва понимает, что ему становится беспокойно. Как бы там ни было, но даже сейчас Хёнсоль для него не посторонний. И что за мужчина рядом с ним? Не ввязался ли тот в плохую компанию? Если бы не прикорнувший на коленях Хонджун, мужчина уже бежал бы по направлению к клубу, чтобы удостовериться, что с его бывшим всё в порядке, никто не причинит ему вреда. Сердце беспокойно бьёт по рёбрам. «Хён!» «Ты не поверишь, но он мне рукой помахал!» «Этот день надо обвести маркером!» «Он пьяный?» «Нет, вполне себе ничего». «Похож на адекватного и трезвого». «О, боже, они идут к нам!» «Уён?» «Ты ещё там?» Но ему никто не отвечает. Неизвестность нервирует, и Сонхва не понимает, как ему реагировать на такого Хёнсоля. Есть, конечно, вариант, что Уён обознался, может, это кто из его бывших пассий. Всё же видели друг друга лишь по фотографиям да пару раз издалека. Но прекрасно понимает, что Чон уверен в своих словах. Хонджун вздыхает, переворачивается, утыкаясь лицом ему в живот, жмётся ближе, и мысль о бывшем смещается на периферию. Пальцы осторожно гладят щёку, едва касаясь, мягкость кожи отзывается щемящей теплотой в груди. Сонхва уверен, что влюблён — теперь уже безвозвратно, и все эти розы и бусинки уже не для всех. Вновь вибрация телефона отвлекает его. «Мы разговаривали!» «Хён!» «Он спросил о тебе, поздравил нас с Саном». «Его мужик нам коктейлей ещё заказал». «Не-твой-уже Хёнсоль только сок пил». «А потом они ушли». «Мы в шоке». «Санни говорит, ты тоже». «Ты же в шоке?» Сонхва надеется, что Хёнсоль и правда благоразумный взрослый, а потому не станет кидаться в отношения лишь для того, чтобы было. Но такой типаж мужчин, описанный Уёном, его никогда не привлекал. Это бунт? Желание что-то изменить? Или правда решил в отношения, всё взвесив? — Котик, ты же не спишь, — сонный голос Хонджуна вырывает его из мыслей. — Я мешаю? Тыльной стороной ладони Сонхва проводит по плечу, наполовину скрытому под футболкой. Хочется нежить, целовать и оберегать, как будто в этом весь смысл бытия. — Нисколько. Давай завтра сходим в кино? Хонджун молчит, и мужчина уже думает, что тот вновь заснул, когда ответом прилетает: — Только не на китайский боевик, хорошо? — Тогда на глупую комедию? Ему угукают в живот. Сонхва ощущает себя как никогда счастливым.