Терапия

Хони смотрит на светящийся в полумраке телефон, где на экране — уже заученный номер с подписью «Хва» и дурацкой котячьей мордашкой напротив. Как же наивно… Он стирает мордашку, однако теперь имя кажется неполным. Одиноким. Вздохнув, Хони возвращает котика, отбрасывает телефон на другую сторону кровати и закрывает ладонями лицо. Глупости, какие глупости! Нужно оборвать эту связь, сказать «было классно, но зашло слишком далеко, давай разойдёмся» и забыть. А возможно ли? Забыть — такого вежливого, заботливого, домашнего, лезущего в самую душу. Еду предлагающего, будто Хони обычный человек, как все, кто вокруг. Со статусом знакомого, даже друга. Из горла вырывается смешок. Тянуться к тому, что в скором времени станет только воспоминанием… — Ты чего не спишь? — слышит сонное с кровати напротив. Минги не спит чутко, но то ли опять ему сложно уснуть, то ли Хони ведёт себя слишком громко. В этой общаге «все свои, никого лишнего». И им удобно, и Юнхо их контролировать проще. — Я тебе мешаю? — руки безвольно опадают. Немного, но стыдно. Хотя бы потому, что днём у него была возможность поспать за счёт клиента после насыщенного дня. И в расписание этого дня вошло знакомство с родителями Сонхва. Родителями! С ума сойти… — Не мешаешь, — из-под одеяла выглядывает взлохмаченная помятая мордашка, — но ты всё равно ложись, вырубаться на члене такое себе. Или тебе сейчас идти? — Нет. — Мммм… Спи тогда, — зевок. — Уже ложусь. Ты тоже спи. — Угум… Минги вновь скрывается под одеялом, заворачивается гусеничкой и прилипает к стенке, только ступни торчат. Хонджун подбирает телефон, выключает ночник и тоже лезет под одеяло. После гибели Вонмина жизнь превратилась в блюр с вырванными клоками воспоминаний, которые можно переставлять, сшивать или разрывать, но целостности всё равно не получится, и каждый вариант будет казаться правильным, потому что Хони не помнит последовательности. А тут случился Сонхва, его пирожные, дурацкий поход в кино, а ещё «не называй себя товаром». Но ощущать себя человеком не очень получается. Поэтому Хони остаётся при своей философии. Так проще.

***

Он тонет в этих глазах, этой нежности. — Можно, сегодня я буду любить тебя? Про любовь давно никто не говорил — лишнее, глупое и не относящееся к самому Хони. Иногда, самую малость, хотелось вновь ощутить себя важным и любимым. Даже если и на одну ночь. А после вспоминать, как что-то особенное, что никогда уже не повторится. — Тебе можно всё. Мягко, чтобы забыл Хёнсоля, который уже и не его. В чужих глазах — целый мир, и Хони хотел бы запечатлеться там маленькой искоркой, о которой вспоминают в лучшем случае пару раз в год. — Мне надо в душ, котик, ты у меня сегодня третий. Я пропах чужими духами, такое себе для страстной ночи. Чтобы ничего и никого лишнего, чтобы только вдвоём, здесь и теперь. — Тебе помочь? Такой заботливый, понимающий, слишком прекрасный для этого мира. Идеальный. — Я быстро, не стоит. Тёплая вода успокаивает. Хони не торопится, пытаясь гелем и шампунем стереть запахи и фантомные касания других, чтобы хоть ненадолго ощутить себя чистым. Тем, кто нужен и важен, пускай даже на одну ночь. Хони не жадный, ему хватит. Он стирает мутную плёнку с зеркала, чтобы взглянуть на себя. Что же, это лучше, чем было до: никакого макияжа, только бледность кожи, немного синевы под глазами, которую можно списать на особый стиль — повседневно-уставший, пик сезона. «Сегодня ты не совсем, но всё ещё шлюха». — Хони? Сонхва застывает в дверях, и Хони не может не улыбнуться. Этот мужчина такой домашний, уютный, такой свой — дурацкое слово, которое именно сейчас кажется правильным. Хони сцепляет пальцы в замок над головой, тянется, давая себя рассмотреть. Оценить. Он всё ещё товар. И знает — видит во взгляде напротив, — что он нравится, что его хотят. Полотенце лишь слегка прикрывает, но большего им и не нужно. — У меня ещё роза на левой лопатке. И пускай это не любовь, а всего лишь утешение, но Хони безумно хочется, чтобы всё случилось, даже если после не будет ничего. — Почему ты раздетый? — Могу одеться ради тебя, котик. Но я решил, что так тебе понравится больше. Это всего лишь секс, просто секс, там ничего большего и нет. Нельзя приближаться, мотыльки сгорают от встречи с огнём, но пока ещё просто тепло, можно же помечтать? «Не забывай, кто ты». Хочется коснуться, прижать и никуда не отпускать, и Хони идёт на поводу желания — цепляется за чужие руки, притягивая — ближе, насколько возможно. «Ты же вспомнишь потом обо мне?» Поцелуй в подбородок — насколько возможно нежно. Успокоить мысли, чувства — не только чужие. Стать панацеей от тревог. — Как ты хочешь? — уже привычно спрашивает Хони, кладя ладони на грудь Сонхва. Ощутить биение — такое быстрое, и кажется, словно собственное сердце подхватывает этот ритм. — А как хочешь ты? А как хочешь ты… Отзвук чужих слов сваливается, точно лавина, погребая под собой, оставляя один на один с осознанием себя. Своей сути. «Как хочу?..» Горло сжимает. Слова, мысли — всё рассыпается карточным домиком, на мгновение оставляя ничего. Ещё никто из них не спрашивал, чего хочет он. Никому не было нужно. — Чтобы нам обоим было хорошо. Можно? — Да, я… Конечно, можно. Ощутить себя нужным. Желанным. Не просто как вещь, а как человек, которого можно любить. Обман, конечно, но Хони посылает к чёрту долбаное осознание действительности. Сейчас он хочет верить в эту ложь. Прикосновение к руке — несильное, аккуратное, словно это имеет значение, словно он сам имеет значение. Касание губ — почти незаметное, всего лишь выдох, но только от этого дрожь по телу. Хони вздрагивает, неверяще глядя на Сонхва, и тут же зажмуривается, отворачиваясь, ощущая, как сдавливает грудь, как тяжело становится дышать. Пульс бешено стучит в виски, приходится сделать медленный выдох, чтобы постараться прийти в себя. — Ты в порядке? Такой заботливый. Нежный. Правильный. Так хочется хоть немного рядом, так хочется просто забыться и представить, что они вместе. Пара. Хони мотает головой, стараясь избавить себя от дурацких мыслей, тянет к себе. — Продолжай. Его поцелуи — мягкие и сладкие, россыпью по шее и груди, залечивающие раны и забирающие боль. Хони отдаёт всего себя, лишь крепче цепляется, стоит чужим рукам подхватить его, уволакивая в сумрак спальни, где Хони осторожно укладывают на постель — обнажённого полностью, ведь полотенце потерялось где-то по пути. — Как тебе хочется? Голос тише, ниже — мурашками по спине, и Хони не может не притянуть, накрывая чужие губы своими. Чтобы жарко, чтобы так хорошо, как не было никогда. — Я не знаю, — шепчет, на мгновение прервавшись, утопая в чужих глазах, что сейчас кажутся бездной. — Наверное, много целоваться. Я так хочу целоваться с тобой… Они ещё успеют, а пока можно просто любить — прикосновениями, дыханием изучая черты лица, медленно сливаясь с полумраком, растворяясь и становясь единым с человеком, что утром вновь станет чужим. Кончиками пальцев по груди — ощутить тепло тела даже через ткань, напитаться им, обхватить ногами — ближе, насколько возможно, не давая отстраниться даже для того, чтобы раздеться. Наверное, больше никогда не будет такого — откровенного, заботливого, точно из фильма, которые Хони почти перестал смотреть. Он тянется губами к шее, целует и покусывает, ощущая чужую дрожь, жалея, что не может себе позволить оставить яркость засосов — заклеймить собой, пусть и на время. — Ты такой сладкий, котик, такой вкусный. Я так тебя хочу… Хони не может молчать, его переполняет — теплом, нежностью, даже на кончиках пальцев покалывает. Сбывшаяся ненадолго мечта, которой отдаётся в эту ночь, как отдаётся и Сонхва — тот нежен, такой хрупкий на самом деле, хотя и кажется стеной. Хони хотел бы его оберегать, хотел бы всегда рядом быть. Чтобы никаких Хёнсолей, но он не имеет на это прав. Лишь временная мера. Хони ненадолго отстраняется, тяжело выдыхая ртом, наблюдая, как Сонхва раздевается — быстро, немного путается в штанах и едва не падает. Тянется к тумбочке, перебирая в ящиках, и возвращается с двумя пакетиками. — Может, ты что-то хочешь? Что-то особенное? — голос Сонхва дрожит. — Только тебя. Не беспокойся, котик, ты не сделаешь мне плохо, — он улыбается и протягивает руки, чтобы обнять и коснуться губами щеки. Сонхва движется плавно, словно река, он течёт с кровью и становится необходимой частью жизни одного глупого дурацкого Хони, который давно перешёл все видимые и нет грани. Они яд друг для друга, от которого так сложно отказаться. Секс с ним кажется сном — самым приятным за все последние годы, самым чувственным и необходимым. Хони кусает — снова, чтобы как можно дольше стиралось напоминание об этой ночи.

***

Он просыпается ближе к обеду в чужой постели, отдохнувший и спокойный. Такое приятное чувство, как будто больше ничего не надо, как будто всё правильно. Потягивается, нащупывая телефон у кровати, и лезет в чат, чтобы почитать последние новости. Первое, что бросается в глаза: «Минги в реанимации. Кто на замену?» Сердце словно пережимает кто. Хочется написать, спросить, что произошло, но пальцы тыкают не туда, мимо нужных клавиш. Он стискивает телефон руками, руки пережимает ногами, воздуха становится так мало, и он заставляет себя дышать, пока телефон разрывается перепиской. Хони не хочет смотреть, не хочет знать, он просто хочет в их комнату в общежитии и не хочет одновременно. А ещё — боится, что вскоре скажут, что в комнате останется он один. Приходится заставлять себя собирать вещи, одеться и покинуть чужую квартиру. И вновь в его ладони ключ, от которого бы избавиться, который именно сейчас жжётся почти до боли. Нужно отвлечься. Он принимает один из срочных заказов, даже не глядя на адрес, и по случайности это оказывается совсем недалеко, минутах в десяти ходьбы. Минги смеялся, что когда-то его вырубило от недосыпа на члене заказчика, а тот решил, что довёл парня до экстаза, и в порыве заплатил ещё сверх, гордый собой. Хони объезжает незнакомого мужика, вспоминая эту глупую историю, он не может перестать думать — даже когда его называют «элитным общественным сортиром». Это же правда, они все такие, оказавшиеся здесь, под крылом Юнхо. А на правду не обижаются, её принимают и говорят «спасибо». Хони уходит, не получив разрядки, даже не возбудившись, но ему всё равно. Сообщения в чате постепенно утихают, о Минги и его состоянии больше ни слова. Оставшаяся часть дня свободна, но её некуда деть. Секс помочь не может, он только больше грузит. Хони необходимо уйти как можно дальше, чтобы никого, совсем никого. В парке их не так много, можно забраться вглубь, осесть на скамейку, что он и делает. Тишина забирается под кожу, мысли по кругу — бесконечность, где смешиваются голоса, черты лица, куски историй, и всё словно бы разрозненное, но как будто бы цельное. Хони не замечает, как начинается дождь, не знает, сколько здесь сидит, зачем. Он лезет в карман и вспоминает, что таскает с собой чужие ключи. Они — часть не его жизни, нужно избавиться и вернуться в свой мир насовсем. В сообщениях — мелькнувшее и мгновенно сместившееся вверх «да жив он» и «там голова разбита была, столько кровищи и рёбра всмятку». Усталость не даёт подняться. Хони набирает номер почти вслепую, прижимает телефон к уху и слушает мелодию — что-то лёгкое, а после её прерывает такой знакомый голос. — Да? Хони прикрывает глаза, облизывает мокрые губы. Нужно разорвать, забыть, исчезнуть. Они совершенно разные, им нельзя вместе. Никак. — Привет, котик. Я… У меня твои ключи, мне бы отдать их. Он смотрит перед собой. Мимо проходят люди — редкие фигурки, иногда разноцветные, иногда не очень. — Приехать к тебе? Если продолжить так сидеть, можно заболеть. Воспользоваться чужой добротой в последний раз. Самый-самый последний. И забыть. — Тут дождь начался, а я без зонта. Забери меня? Я скину геометку. — Хони? Сонхва идёт улыбаться. Тогда его лицо кажется светлым, как будто посреди непогоды загорается солнце. Сейчас, он, похоже, совсем не улыбается. Так нельзя. — Да? — Пожалуйста, никуда не уходи. Не уходи. Красивые слова. Не для Хони, но если бы представить, что для него, что его просят остаться навсегда… — Хорошо. Этой ночью он снова принимает чужую заботу и остаётся у Сонхва до самого утра. Он не может уснуть, мысли не перестают звучать в его голове, перекрывая друг друга. Хони сотню раз лезет в телефон, и лишь утром выдыхает, когда видит «живой, перевели, даже в себя пришёл». Теперь остаётся только уйти, но он не может просто так оставить: идёт будить хозяина квартиры, ему же на работу сегодня, а время будильника прошло. Хони запомнил. Он не ощущает усталости, он себя не ощущает. Просто есть. Просто надо выдрать с корнем все те розы, что дали цветение в его душе. Просто жить дальше. — Сонхва? Кажется, впервые называет по имени. Непривычно, как будто сделал шаг навстречу, а нужно уходить, даже бежать. — Да? Взгляд оленёнка, попавшего в свет фар, — первое, что думает Хони, увидев его таким. Беззащитным. Удивлённым. Искренним. Такому не место среди грязных, ему бы крылья и ангелом лететь. — Ты… ты очень хороший, знаешь же? В тебя нельзя не влюбиться. Сонхва выдыхает. — Спасибо. И Хони тоже становится легче: теперь он может уйти. Жаль, забыть не получится — ласку, тёплые руки, огоньки в глазах, которые иногда вспыхивают, озаряя лицо. Но так нужно. Едят в тишине. В чате без изменений, только кто-то вкидывает, что Минги так один из постоянников приложил. «Там без согласия ещё двое были, Ги вспылил и послал». «Деньги были внесены, они его по кругу». «Когда сопротивляться перестал». «Так Ёсан сказал». А спустя несколько минут появляется полное имя, фото и адрес с предупреждением «код красный» — значит, он теперь в списке запретов у Юнхо, официально. Хони почти не ест, так, перехватывает немного, а после помогает убрать со стола. Вибрация отвлекает от почти идиллии, Хони кусает губу, ловя личное оповещение о срочности. Значит, вызвали персонально его. — Мне пора обслуживать члены. Теперь они явно из разных миров: Хони вновь в своём, «сортирном», а у Сонхва пусть остаётся его, светлый и яркий. Глупо влюбляться в того, кто не сможет ответить взаимностью, зато Хони смог ненадолго почувствовать себя нужным. Правда, больно немного, но это терпимо. Это пройдёт. Пройдёт же, да? Пальцами едва касается щеки. Прохладная, кожа мягкая, чуть шершавая. — Сонхва? — Да? Им обоим трудно, Хони видит это. Поэтому надо уходить: нельзя и дальше очернять чужую жизнь. Вырвите уже сердце кто-нибудь… — Спасибо, что был со мной, — едва касаясь губами подбородка. — Не вызывай меня больше, хорошо? Он уходит сразу же — стремительно, боясь, что может снова стать слабым перед этим взглядом. И тогда выбраться станет гораздо сложнее.

***

Вечером его тянет в бар. Отдохнуть, оттянуться и забыться. Машет рукой почти неизменному Ёсану, который здесь как местная достопримечательность, и готов влиться в пока разрозненный танец на пару человек, когда замечает чужой взгляд и почти сразу — его обладателя. Последний из списка «код красный» — тот самый. Он даже повыше Минги будет, да и шире раза в два, а то и три. По бокам два охранника — это с ними он хотел?.. Мужчина останавливается у стойки, и Хони видит, как меняется настроение Ёсана, как тот закатывает глаза и наверняка отвечает, что если сломал игрушку — пошёл прочь. Разговор продолжается, и как же это бесит! Да, товар! Но живой же… Пальцы хватают бутылку с ближайшего стола. Хони не думает, что будет после. Сейчас это фильм, а он всего лишь герой фона, который ошеломительно спокойно врывается в чужое пространство с желанием разбить бутылку о чужое лицо. Ему не хватает совсем немного, когда руку перехватывают, пережимая, и отшвыривают в сторону, на один из столов. Выше виска прожигает острой болью, и Хони чувствует, как по прижатой к голове ладони стекает кровь… А после — больница, вынужденный отдых и парень с сотрясением и поломанной ногой, которого зовут Сан.