Терапия

— Мы точно всё взяли! — заявляет Уён, поднимая два полупустых рюкзака. — С остальным нам поможет Джон. Он уже забронировал нам номер в гостинице, обещал познакомить со своим мужем, поводить по городу, ну, ты понимаешь, достопримечательности всякие, магазины там… всякое разное… Санни, эй! — чуть тише, мягче. Он плюхается на покрывало рядом с Саном, скидывая рюкзаки на пол, хватает любимого за щёки и чмокает в нос. Хочется — так много всего хочется, кричать особенно, чтобы все знали, все слышали, чтобы альвеолы разрывало! Но часть разума противится этому, пока Санни в таком состоянии, и растормошить его оказывается очень и очень сложно. — Хочешь, не полетим никуда, я прямо сейчас всё отменю? Сан выдыхает едва слышное «не», но продолжает смотреть в одну точку. Сердце его бьётся быстро-быстро, Уён даже ладонь прикладывает к чужой груди. Выдох. Главное, самому не поддаться чужому состоянию, а так они вместе, они справятся. — Хэй, Санни, всё будет хорошо, верь мне, — шёпотом. — Нам надо немножко поспать, через девять с половиной часов поезд. Приготовить тебе чай? Успокаивающий? — Не надо, — отвечает Сан, с трудом поворачиваясь к Уёну, и утыкается лицом в его плечо. — Просто так много всего… не успеваю. — Чего не успеваешь? — За тобой не успеваю, — в его голосе слышны нотки, так похожие на усталость. — Я, наверное, ещё даже не понял, что мы улетаем, что неделю нас здесь не будет, что там мы станем… супругами. Как будто персонажи какой-нибудь книжки. — Ага, для которых я рисую. Вот нарисую нас, как мы с тобой на закат смотрим, всё такое красивое, пламенем солнца опалённое. А на фоне какой-нибудь Ёсан с перьями в волосах и заднице бегает. Недолгое молчание — наверное, осознание и — о, ужас! — представление подобного. И Уён всерьёз задумывается это изобразить, а потом ещё и самому Ёсану за деньги втюхать: на, смотри, у меня до сих пор моральная травма после тебя! — А он там ещё зачем? — наконец выдаёт ошеломлённый Сан. — Не знаю, — пожимает плечами Уён, а губы растягиваются в улыбке. — Но скажи, это в его стиле? Сан фыркает: — Боже, это ужасно, — и срывается на смех, а Уён не может не поддержать, заваливая любимого на постель. Они и засыпают так спустя совсем недолгое время — связанные объятиями, теплом и той самой пресловутой красной нитью судьбы. Сан будит его за полчаса до будильника — не специально, просто роняет телефон на пол. И Уёна будто подгоняет кто, хочется куда-то бежать, а потому даже не даёт Сану время на раздумья, хватая за руку сразу же, как они собираются. Такси уже ждёт: Уён, конечно, хотел бы пешком, срываясь на бег, но Сан пока ходит с трудом, его необходимо беречь. Так что рюкзаки в руки, шлёпки на ноги — и вперёд, чтобы приехать за полтора часа до отбытия. Становится легче — успели, да и Сан заметно успокаивается. Они покупают кофе и дожидаются поезда до Сеула, чтобы оттуда прямиком до Канады, где их будут ждать. Уже опытный Уён предусмотрительно выбрал в самолёте места, где можно спокойно вытянуть ноги, да ещё в передней части: вдруг никогда не летавшего в другой конец света Сана укачает? Заодно прихватил таблетки, а Сан тем временем беспокоился о рационе Уёна, который мог забыть поесть просто потому что. — Но нас же будут кормить в самолёте, — смеялся Чон накануне вечером, наблюдая, как Чхве упаковывает парочку контейнеров с пирожками. — А если забудут? Я должен быть уверенным, что ты поел. — Беспокоишься обо мне? — лез с обнимашками Уён, потираясь щекой о плечо. Сан вздыхал, поднимая глаза к потолку, а сам прижимал к себе, улыбался и принимал поцелуи. Уёну нравится целоваться — по-всякому, лишь бы много и с любимым человеком. И теперь, перед посадкой, пытается урвать поцелуйчик — один, ещё один, парочку сверху и с десяток в благоприятный путь. К счастью, большую часть пути что на поезде, что в самолёте оба проводят, слушая аудиокнигу на двоих или музыку и изредка засыпая. Сан оказывается стойким к морской болезни, лишь немного кружится голова. В целом перелёт проходит без проблем, но стоит самолёту сесть, как Сан хватает Уёна за руку — так крепко, что Чон стискивает зубы. — Прости, — совсем тихо бормочет Чхве, слегка ослабляя хватку, а сам бледный, точно призрак. — Санни? — Уён хлопает глазами, не понимая, на что получает ответ — едва слышный: — Я… кажется, я встать не смогу… Сан пробует подняться, хватаясь за ручки кресла, и Уён видит, как трясутся его руки. Чон подрывается с места, чтобы помочь, пытаясь не поддаваться панике. К счастью, их сосед сзади — высокий плечистый мужчина — замечает чужую проблему. Он вежливо спрашивает, что произошло и может ли помочь, и Уён кивает, не в силах сказать даже слова, но слышит голос Сана. И не сопротивляется, когда его просят отойти, лишь стискивает по рюкзаку в каждой руке, наблюдая, как мужчина помогает Сану встать и ведёт на выход. Чон следует за ними, мало соображая, и выдыхает, когда они оказываются на земле. Оказывается, Сан переволновался и переволновал самого Уёна, ничего опасного и ужасного: проходит несколько минут, прежде чем Сана осматривают, вкалывают успокоительное и отпускают. Уён, конечно, рад, что всё относительно хорошо, но повторения подобного его сердце точно не выдержит. И шепчет, что всё хорошо, когда Сан просит прощения, целует в щёки и гладит по голове. Джон находит их в зале ожидания спустя минут сорок, запыхавшийся и тоже едва не словивший пару инфарктов, потому что считает себя ответственным за гостей, которые впервые в этой стране и ничегошеньки не знают, особенно языка. Он сам этнический кореец, живший в Штатах и переехавший в Канаду ради любимого человека — тоже вообще-то корейца, и откуда их столько? Джон познакомился с Уёном около года назад: искал художника, который мог бы исполнить его заказ с достаточно оригинальными открытками на свадьбу. Знакомый посоветовал обратиться к «одному из твоих, корейских, я у него фуррей заказывал, обалденно!» А после уже Джону написал Уён — голосовое, чтобы со всей душой, где, захлёбываясь эмоциями, рассказал о желании расписаться с невозможно обожаемым человеком. И, конечно же, Джон откликнулся — не мог не. Со своей стороны подготовил необходимые документы, организовал подходящую дату и друзей молодожёнов в количестве двух штук — себя и мужа. — Вы… — с лёгким акцентом произносит Джон — такой высокий, останавливается напротив и переводит дух, — вы только прилетели, а я уже готов отослать вас обратно! — Эй, нельзя нас обратно! Уён смеётся: его наконец немного отпускает, он может выдохнуть, мимолётно вспоминая, что не написал любимому хёну. Но это потом, всё потом, а о том, что произошло, они Сонхва рассказывать не станут, во всяком случае пока. У Джона собственная машина — большая такая, серебристая. Уён не разбирается в марках, он просто может сказать, что она выглядит офигеть как богато и стильно. Они едут в гостиницу, по пути забегают в супермаркет, где около часа выбирают продукты. Джон что-то рассказывает фоном, но Уён не запоминает. И уже в гостинице, сбросив рюкзаки на пол, он помогает Сану разобрать продукты, а после плюхается на постель, не переодеваясь, не принимая душ, и вырубается.

***

Сану стыдно. Он понимает, что по сути не виноват, но дурацкая совесть грызёт, и даже целительные слова Уёна о том, что ничего страшного не произошло, что незачем извиняться, не дают полностью отпустить и принять. Особенно то, каким слабым он себя почувствовал: ощущение, что ноги полностью состояли из желе, и встать на них казалось невозможным. От воспоминаний о произошедшем к горлу подкатывает волна страха, и Сан пытается сглотнуть неприятный комок. Он не знает, что делать, чтобы такого не повторилось. Сан хотел бы позвонить Сонхва, спросить: тот хоть и стоматолог, но, может, разбирается в психологии? Или просто попить успокоительных, оно само пройдёт, надо только дождаться церемонии, и они с Уёном станут мужьями… Мужьями… Это одновременно такое вроде бы близкое, но слишком далёкое слово, не облачённое в материальное, будто призрак. Вроде ничего в нём ужасного, но Сан слышал истории, когда пары, годами жившие вместе в любви, расходились после свадьбы. А ещё грызёт что-то непонятное, не даёт полностью принять, словно если согласишься с тем, что будет, всё станет совсем-совсем иначе. Но это же глупо, правда? Это же только бумажки и колечки, а их с Уёном связь в тысячу раз крепче. Сан выдыхает и оглядывается. Уён спит рядышком: руки прижаты к телу, ноги вытянуты, лицо на правую половину вжато в подушку. Сан знает каждую его родинку, царапинку, каждый изгиб смуглого поджарого тела. Футболка задралась, обнажая часть спины, и Сан кладёт ладонь на прохладу кожи. Он поговорит с самым близким для него человеком, который так трогательно сопит, что нельзя не оставить лёгкий поцелуй на щеке. Поговорит, и тогда станет понятнее и легче, и проблемы будут не такими громоздкими. Вместе всегда проще. Осталось только дождаться пробуждения и решиться.

***

— Ну, прости, что не отзвонились сразу, но ведь отзвонились же! Прилетели, устали, завалились спать, а теперь, бодрые и свежие, будем готовиться к новому дню. Уён валяется на постели, бездумно смотря на кремовый потолок. — Меня ты и за меньшее готов растерзать, — вздох Сонхва кажется осязаемым. — Я рад, что у вас всё хорошо. Церемония послезавтра? — Да какая там церемония! Клоунов из тортика не будет, зал цветами не осыпали, скромненько и тихо, даже Джон в шоке был! Сказал, что ожидал от нас большего, хотя бы ритуальных песнопений! — Уён хрюкает, едва сдерживая смех. Сейчас ему легко и светло, гораздо лучше. Глубокий сон помог, ещё и Сан под боком придремал — вообще идиллия! Сейчас он в небольшой кухне, прикреплённой к их номеру, а тем временем Уён охреневал от количества сообщений от друга и набирал его номер, чтобы отчитаться и успокоить. — Я рад, что у вас всё хорошо. — А как же иначе? Конечно, всё хорошо, даже замечательно! Перелёт прошёл без проблем, сейчас что-нибудь перекусим и отправимся гулять по окрестностям. — Не сомневаюсь… — Как твой ненаглядный? Как вы там вообще, на другом конце света? — он не может остановиться, переводя разговор: упоминание перелёта немного колет, даже если они его пережили, даже если всё сейчас "всё хорошо, даже замечательно". — Собираемся спать. Джуни сегодня весь день учил… — Передай ему, пусть не перенапрягается. Всё, хён, мне пора, там Санни один, без меня, наверное, уже скучает. Хорошенько выспитесь! — Обязательно. Хорошего дня. — Без тебя он не настолько хороший, но мы справимся! Чмоки, хён, покааа! Уён ещё громко чмокает в трубку, отключает соединение и наконец отбрасывает телефон, выдыхая. — Санниии! Санни, мне без тебя холодно, одиноко и грустно, иди сюда! Он выжидает пару минут, но ответа не получает. Поэтому, поднявшись, шлёпает по тёплому под дерево полу в кухню. Ему нравится наблюдать, как Санни готовит. Как он сосредоточен, как ходят под кожей мышцы, особенно когда тот в майке или вовсе в одних штанах, без верха. Вот и теперь Сан, увлечённый, нарезает помидоры и поглядывает на плиту, где уже жарится мясо. Уён наваливается сзади, обнимает поперёк живота и целует в плечо. — Санни, я тебя звал. Разве ты не слышал меня? — Подожди немного. Я сейчас, — бормочет, отстраняясь. Он скидывает нарезанное в салатницу и переворачивает мясо. Не смотрит в ответ, и Уён прекрасно понимает, когда любимый человек просто увлечён готовкой, а когда всё… не очень просто. — Я решил приготовить что побыстрее. Садись, я скоро… — Что произошло? Уён касается руки — осторожно, чтобы лишь дать понять, что всё хорошо, он рядом, можно довериться. Сан громко выдыхает. — Дай мне пару минут, — он смотрит в ответ, пытаясь улыбнуться. Уён не понимает, но кивает, отходя к столу, чтобы не мешаться. Сан тем временем расставляет приборы, выключает плиту, раскладывает мясо по тарелкам и наконец присаживается напротив. — Чайник поставить забыл, — почти сразу прерывает тишину, но Уён останавливает: — Чайник я точно сам поставить смогу. Пожалуйста, Санни, — он чувствует, что разговор необходим, без него никак, а чайник подождёт, — скажи мне, что случилось? — Мне стыдно, — шепчет Сан, уткнувшись взглядом в тарелку, — за то, что произошло в самолёте. — Ну и дурак, — вздыхает Уён, в пару шагов обогнув столик и присаживаясь рядом на корточки, чтобы попытаться заглянуть в родные глаза. Ладонь ложится на ладонь Сана, чуть сжимает. — Я, конечно, чуть не сдох от ужаса там же, но ведь и ты тоже. Да ты, наверное, больше меня испугался! В этом нет ничего постыдного, Санни. Сейчас же всё хорошо? — Я не знаю, — ещё тише, — что, если вдруг мы распишемся и потом… разойдёмся? — Почему? Уён подносит кисть Санни к своим губам, не отводя взгляд от глаз напротив — две звезды в огромном мире. — Я не знаю, — спустя некоторое время отвечает Сан, и Уён растягивает губы в улыбке, не в силах сдерживаться. — Если мы разойдёмся, у меня сердце остановится, веришь? А ещё я тебе сейчас как скажу одну такую мудрую мысль, что ты сразу все свои проблемы забудешь, — заговорщически шепчет Уён, прикладывая руку Санни тыльной стороной ладони к своей щеке и потираясь о неё, прикрыв глаза. — Её часто один философ повторяет. Он выдерживает паузу, захватывая чужое внимание. — Он говорит: «Не грузись, котик». Не грузись, Санни, всё будет замечательно, верь мне!

***

Сан верит. И когда Уён шлёпается перед ним на колени, толкая пламенные фразы о единении душ и тел, а женщина — родственница мужа Джона Марка, которая и проводит скромную церемонию бракосочетания, — едва успевает закончить официальную речь. И когда оба ставят подписи, подтверждающие, что теперь по документам они одна семья. И когда все присутствующие — Джон, Марк и эта славная женщина — поздравляют, а у Сана шум в ушах и лёгкая дезориентированность перед глазами. Он будет верить любимому человеку эту жизнь и все последующие. Как и Уён — безоговорочно, не размениваясь по мелочам, отдавая всего себя. «Потому что созданы друг для друга? Как две половинки одной задницы?» «Лучше два крыла самолёта». «Ангельские крылья?..» — Хён, ты слышишь меня, хён? Солнце заливает улицу, а они такие молодые, такие яркие и счастливые. Сонхва рад за них — несомненно, как и они за него, и вообще они сейчас такая большая и несомненно дружная семья. Сан кричит, что Уён падал перед ним на колени, Уён орёт, что обязательно нарисует и их историю, и историю хёна с его Джуни, а фоном смеются наблюдающие за ними Джон с Марком, тоже, кажется, безумно счастливые. — Знаешь, Санни, — горячо шепчет Уён вечером в гостиничном номере, медленно входя в пылающее желанием тело, — мы всегда будем вместе… хоть с бумажками, хоть без. — Может, скажешь об этом после? — Сан облизывает губы, переплетает пальцы свои с пальцами Уёна. Ему нравится ощущать спиной тяжесть его тела, нравится обожать и быть обожаемым, нравится отдавать и забирать — всё до единого дыхания и сердцебиения в унисон. — Всегда, — и смачный чмок в ухо — противный, щекотный, заставляющий смеяться и стонать одновременно. Страхи растворяются с последним лучом затухающего солнца. Пока Уён сваливает в душ, Сан в порыве пишет в телефоне сообщение — на самом деле в никуда, пусть у него и есть свой адресат. Так, заметка, которую никто не получит. «Привет, мама! Мы с Уёном сегодня стали мужьями. Я так волновался, а теперь ощущаю спокойствие, как будто всё и дальше будет хорошо. И будет, я верю Уёну. Он — моя вселенная, и если бы вы познакомились, думаю, вы бы подружились. Когда вернёмся, обязательно снова тебя навестим. Я расскажу, как этот дурачок на колени передо мной падал, представляешь? Я об этом хёну рассказал. Я очень счастлив, так безумно счастлив! Спасибо тебе за это». Ночью на телефон приходит уведомление, и Сан, едва разлепив глаза, шарит в его поисках, попутно стараясь не разбудить Уёна. И с удивлением отмечает сообщение от незнакомого номера. «Так держать!» — и эмодзи, показывающий большой палец. Сан смаргивает, разблокировывает экран, но ничего не находит, никаких новых сообщений — во всех мессенджерах пусто, и во входящих тишина. Наверное, приснилось. В Сеул они возвращаются спустя несколько дней, и Сан уверенно ступает на землю без посторонней помощи.