Охра

      — Скоро ты переедешь в отдельную комнату, — грустно напомнил Дилюк. Они забрались в объятия высокой травы между Спрингвейлом и Вольфендомом. Там можно было увидеть песчаных лисичек, лакомящихся подгнившими яблоками, а еще оттуда открывался вид на Сидровое Озеро, что в закатной оранжевой дымке напоминало расплавленный янтарь. Дилюк смахнул с щеки жука, а затем задумчиво зажал меж губ длинную травинку. Он никогда не говорил о том, что чувствует. Юный Рагнвиндр был поразительно собранным и сдержанным для десяти лет, разговаривал как-то чудно, совсем как взрослый. Кэйю это пугало. Стоило Дилюку окатить его пронизывающим взглядом, в голове начинал вопить истеричный голос: «Он все знает. Он догадался. Он расскажет Крепусу, а дальше... дальше меня наверняка казнят на глазах у всего города. Так ведь поступают с предателями, да?»              Каково же было удивление Кэйи, когда он понял, что Дилюк... такой же ребёнок, как он сам. Не карликовый старичок без морщин, не колдун, обратившийся маленьким мальчиком, чтобы всех одурачить, а просто ребёнок. Об этом не узнает Крепус, не узнает и красавица Джинн, знает только Кэйа. Знает то, что Дилюк терпеть не может фехтование и верховую езду. Знает, что ему больше нравится художественная литература, нежели древние фолианты о правильном ведении боя. Знает, что когда Дилюк говорит возмущенное: «Мы не можем пойти туда, Кэйа!» в его глазах начинают сиять два азартных солнца. И сейчас в этом нарочито наставительном «скоро ты переедешь в другую комнату» Кэйа услышал по-детски обиженное: «Скоро мы не сможем придумывать ночью страшные истории и прятать под матрацами запрещенные книжки с детальными описаниями кровопролитных сражений»              — Наши комнаты находятся совсем рядом, — поспешил успокоить Кэйа, совсем позабыв, что должен подыгрывать невозмутимости Дилюка. — И мы сможем ходить друг к другу в гости. Подумаешь, стенки какие-то, неужто ты из-за них расстроился?              — И ничего я не расстроился! — возмутился Дилюк, резко садясь. От него, от греха подальше, упрыгивает в сторону сверчок. — Если ты будешь в другой комнате, то...              — То что?              — Ничего.              — Заканчивай уж, если начал!              — Если ты будешь в другой комнате, — тише продолжил Дилюк и отвёл взгляд, — то ты будешь совсем один, когда тебе приснится страшный сон. А тебе почти каждый день снятся страшные сны. Только если подуть в лицо, ты успокаиваешься и прекращаешь странно разговаривать.              — Странно разговаривать? — Кэйа почувствовал, как волосы становятся дыбом. Страх — живое облако из шмелей — облепил кожу с головы до ног. Мурашки проползли по шее оставляя за собой характерные следы. Хорошо, что Дилюк смотрел куда-то в сторону, как же хорошо.              — Словно на другом языке.              — Это лоподурка, — выпалил Кэйа, начиная отрывать траву рядом с собой. Дилюк так обомлел, что повернулся с несвойственно глупым для себя выражением лица:              — Что-что это? Лоподурка?              — Да-да, лоподурка. Такой умный, а не знаешь! В этих твоих книжках самого важного не пишут. Лоподурка это то, что человек бормочет, когда спит. Ну, знаешь, невнятное.              — Ну ты даешь, — Дилюк коротко фыркнул, но тон его уже не звучал так грустно. — Эти твои лоподурки здорово меня пугают. Как будто ты... бежишь от чего-то. Или кого-то.              — Почему ты не говорил мне, что я мешаю тебе спать? — спросил Кэйа, сосредоточенно накручивая на палец травинку. Она уже стала жухлой, пачкала зеленым кожу, но не рвалась. Дилюк посмотрел на него как на полоумного.              — Потому что мы друзья. Я рад, что так получилось. Ты ведь мог быть совсем один, а так я оказался рядом. Могу подуть тебе в лицо, ты сонно поморщишься и продолжишь спокойно спать.              — Дилюк, — тихо позвал Кэйа. Голос сорвался, задребезжал неудачно упавшей на пол крышкой от кастрюли. — А есть что-то, за что ты можешь на меня сильно разозлиться?              Дилюк задумался. Кэйа видел, как в его глазах мерцают одна идея за другой, но также Кэйа заранее знал, что это не то. Наконец Дилюк сказал, что очень разозлится, если Кэйа снова один попытается сражаться со слаймами. «Это опасно, — добавил Дилюк. — Ты пока что не владеешь клинком, тебе нельзя лезть на рожон, ясно тебе? И чего ты ревешь?»              — Не знаю, — жалобно выдохнул Кэйа, размазывая по лицу слезы. Чем сильнее он пытался успокоиться, тем чаще из груди вырывался истеричный кашель. Дилюк, подумавший сперва, что Кэйа развел нюни из-за строгого голоса, не на шутку перепугался. Как удивленный пёс он уставился перед собой, широко распахнув глаза и беспомощно протянув руку в попытке то ли дотронуться до плеча, то ли отвесить оплеуху, чтобы предотвратить подкрадывающуюся истерику.              — Ты что-то натворил, да? Может, потерял тренировочный меч, который подарил тебе отец? Просто скажи мне, мы всё решим.              «Не решим, Дилюк! Как же ты не понимаешь, что не решим?»              — Мы ведь всегда будем друзьями? — смахнув с подбородка слёзы, серьезно спросил Кэйа, подбираясь ближе. — Ты сказал, что разозлишься только если я подвергну себя опасности. Значит, из-за другого ты не разозлишься?              — Совсем сдурел! — испуганно выпалил Дилюк, отклоняясь назад и упираясь руками в землю за спиной. — Конечно, мы всегда будем друзьями!              — Ты обещаешь?              — Обещаю.              — Клянешься небом?              — Как я могу поклясться небом, если оно мне не принадлежит?              — Поклянись чем-нибудь, пожалуйста.              — Клянусь своим сердцем, так лучше?              — Лучше.              — Если когда-нибудь я не буду считать тебя другом, значит это уже не я.              

Как ты там, Дилюк? На месте ли твое сердце? Хорошо ли ты спишь? Плотно ли ешь? Не используешь ли Глаз Порчи, одержимый жаждой мести? Скучаешь ли? Одиноко ли? Друзья ли мы ещё?

             

***

             Вопрос «а как бы поступил на моем месте Дилюк?» был спутником Кэйи на протяжении всего осознанного возраста. Даже когда их пути разошлись, а характеры со времен одуванчикового детства изменились до неузнаваемости, в сложных ситуациях мальчишеский голос в голове звонко спрашивал одно и то же. Здесь бы Дилюк не паниковал, а здесь нахмурил бы густые брови и достал из ножен меч. Это раздражало в той же степени, как и успокаивало. Дилюк Рагнвиндр — светоч Мондштадта, мистер, дери его митачурлы, Идеальность. Восковая фигура, слепленная с дежурной и безжизненной улыбкой на лице, но Кэйа не заслуживает и её. Альберих ведет себя при этом как шкодливый щенок, ссущий хозяину на штанину и ожидающий реакцию с виляющим хвостом.              А как бы Дилюк поступил сейчас?              Кэйа еле сдерживался, чтобы не начать отбивать нервную чечетку зубами от холода. Костер, который чудом удалось развести из отсыревших поленьев, разрастался, разгоняя горячими языками трескучий мороз. Кэйа стянул с себя перчатки и грел руки. Альбедо сидел напротив. В его обманчиво ясных глазах, напоминающих глубокое небо, не было ни солнца, ни облаков — звенящая пустота и необычайная усталость. Только сейчас Кэйа смог подробно рассмотреть его лицо, и пока был занят процессом, всё пытался убедить себя, что дело в освещении. Этот обтянутый кожей скелет не может быть Альбедо, просто из-за теней создается подобное ощущение, правда же? Пожалуйста, правда?              — Что это за рисунки, Альбедо? — Кэйа кивнул на стены. Если бы не мрачные мотивы и явное мастерство художника, можно было бы предположить, что это дело рук Кли — штрихи импульсивные, поспешные, лихорадочные. Сложно вычленить из грязно-желтой мешанины что-то определенное: темно-оранжевое небо, ярко-желтые кометы (?) и люди. Кажется, они кричали. Кажется, из их ртов вылетали бабочки, и людям это по понятным причинам не нравилось. Альбедо в ответ вяло обернулся, подобрал к себе ближе колени и покачал головой:              — Не знаю. Я пытался записать сны в хронологическом порядке, чтобы как-то упорядочить их, но ничего не получилось. У меня плохое предчувствие, Кэйа, — Альбедо потер глаза и облизнул потрескавшиеся от мороза губы. Кэйа какое-то время не отвечал, скользя взглядом по стенам.              — Давно?              — Пару месяцев назад. Дальше — сильнее. Иногда я чувствую безосновательную злость. Хотелось бы попросить прощения у Сахарозы лично, но я не уверен, что возвращаться в Мондштадт — хорошая идея, поэтому передай....              — Не передам, — отрезал Кэйа. Вышло несколько грубее, чем планировалось, поэтому последующие слова были сказаны тихо и вкрадчиво: — Мы волнуемся. Джинн места себе не находит, у Сахарозы всё валится из рук, а еще... — Кэйа роется в карманах брюк и достает сложенный в четыре раза листок. Развернув его, он протягивает открытку Альбедо.              «БРАТЕЦ АЛЬБЕДО КЛИ ОЧИНЪ СКУЧRЕТ ВОЗВРАЩRЙСR ПОСКАРЕЕ КЛИ ОГЛУШИЛА 3 КИЛОГРАМА РИБЫ» — для наглядности снизу была нарисована гора рыбы; наверху стояли два страшненьких человечка: один повыше, другой совсем крохотный. Ошибки были исправлены слабым нажатием ярусом выше, Лиза очень деликатно сохранила авторский стиль отправительницы, развернув при этом буквы «я» в нужную сторону. Кэйа знал, что Альбедо нужно меньше секунды для того, чтобы проглотить страницу книги, но самодельную открытку он рассматривал долго. Щупал взглядом, поднес к глазам поближе и улыбнулся так мягко, что на короткий миг будто бы разгладились впадины на его щеках, будто посветлели темные круги под глазами. Кэйа, почувствовавший себя лишним, отвернулся в сторону, изучая то, как изменилась пещера с тех пор, как он был здесь последний раз. Помимо очевидных изменений декора в виде настенной живописи, явно выделялся алхимический верстак — совершенно нагой он стоял неприкаянным гвоздем. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к очевидному выводу: Альбедо уже долго не занимался алхимией. Не рисовал. Судя по бумагам на столе, он делал какие-то записи, но не более того. После недолгого изучения Кэйа нахмурился; пещера была абсолютно пустой и плоской. С таким же успехом она могла принадлежать Тимею, Лизе или самому Кэйе, потому что была лишена личных вещей. Нет мелочей вроде снятых и аккуратно уложенных на край стола перчаток, как обычно. Нет разноцветных склянок в шкафу, нет свитков, нет ингредиентов, плавающих в баночках. Пещера Альбедо стала просто безымянной пещерой на Драконьем Хребте.              — Ты собирался уйти, — Кэйа хотел задать вопрос, но вопросительная интонация потерялась где-то в области горла, зацепившись о разросшуюся в нем колючку. Даже уставший Альбедо остается самим собой — он никогда не оставил бы после себя творческий хаос, только то, что может понадобиться другим: вон, котелок всё еще стоит, стоит и несколько ящиков наверняка с чем-то, что может пригодиться Сахарозе, стоит доска для записей без записей.              — Да.              — Куда?              — Куда-нибудь подальше. Я слишком близко к Мондштадту. Глупо было бы рисковать жизнями горожан ради собственного комфорта, — Альбедо проявлял поразительное равнодушие к собственной персоне. Кэйа начинал раздражаться.              — Ты даже не знаешь, что с тобой, а уже решил заживо себя похоронить? Альбедо, это несерьезно.              — Ты слишком драматизируешь, никто не собирался себя хоронить. Вот именно, я не знаю, что со мной, именно поэтому мне нужно держаться подальше от людей. Особенно от Кли. Что если я?..              — Что если ты что? Сорвешься? Накричишь? Богов Ради, Альбедо, такое случается. Ты не думал о том, что ты просто устал?              Альбедо критично поджал губы, но ничего не ответил. Вместо этого он начал выпутываться из служившего коконом плаща, а когда тот слетел на землю, стащил с правой руки перчатку. Кэйа не сразу понял, почему Альбедо протягивает ему руку и только потом неприлично чертыхнулся, забыв, что нужно держать себя в руках.              — Что это?              — Я не знаю.              — Тебе больно?              — Немного.              — Я могу... дотронуться?              Альбедо молча кивнул. Кэйа осторожно коснулся Альбедо чуть выше его запястья. Кожа на ощупь точно фарфор — прохладная, гладкая и жесткая. Паутины трещин поползли под свободный рукав рубашки, кое-где образовались «сколы», обнажая мясо, подсвечивающееся слабым желтым светом. Альбедо не рисует, не работает, не живёт не потому, что у него плохое настроение и он устал, а потому что ему элементарно больно. Больно шевелиться, больно держать в руках кисть и даже когда его касаются вот так, только подушечками пальцев — ему тоже больно, пускай он в этом никогда и не признается.              Кэйа изучал руку еще несколько минут, давая себе время на то, чтобы как-то собрать в осознанную кучу мысли. Одно было совершенно ясно — Альбедо нужно забрать домой. Даже если он представляет какую-то опасность для окружающих, нельзя допустить, чтобы он находился здесь, или, что еще хуже, попытался изолировать себя еще качественнее.              — Это по всему телу? — уточнил Кэйа, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично.              — Нет, пока что только правая рука. Всё началось с пальцев, я думал, что это из-за раствора, который я случайно пролил на запястье, но позже стало очевидно, что здесь нет совершенно никакой корреляции. Больше чем повреждения на коже меня беспокоило мое ментальное состояние. Иногда мне кажется, будто я что-то слышу. Или что-то вижу.              — Что-то?              — Короткие видения, которые умещаются в одно моргание. Они навещают меня, стоит только мне закрыть глаза, и не так важно одно это мгновение или несколько часов беспокойного сна. В этом бреду я обычно вижу, как кому-то... причиняю вред. Даже сейчас.              — Хочешь навредить мне? — спросил Кэйа с неуместными нотами веселья. Нервное. Кэйа привык улыбаться. Это его универсальный ответ на любой стресс. У него есть улыбка страха, улыбка гнева. Улыбка — прочный щит, который позволяет обмануть незнакомого человека, а иногда и близкого. — Зато у вас с Дилюком найдется больше тем для разговоров, как считаешь?              — Кэйа, я говорю про другое, — с нажимом ответил Альбедо, словно пытался что-то разъяснить очень глупому и непоседливому ребенку. Он выглядел расстроенным из-за того, что его слова не воспринимают всерьез, поэтому Кэйа со вздохом покачал головой и выдохнул:              — Я прекрасно понимаю, о чем ты, но мы должны прекратить говорить об этом с благоговейным ужасом. Твое состояние становится хуже не только потому, что с тобой что-то случилось. Ты практически не ешь, уверен, что не спишь, торчишь в ледяной пещере без медицинской помощи и без самого примитивного общества. Вы с Лизой — самые умные люди во всём Мондштадте, если не Тейвате, не оставляй нашу очаровательную библиотекаршу одну на этом поприще гениев, подумай о своем физическом здоровье. В Мондштадте Орден, Джинн, даже тот же Дилюк, неужели ты думаешь, что в случае чего мы не сможем справиться с одним полуразвалившимся алхимиком? — Кэйа слабо улыбнулся, на лице Альбедо же промелькнуло смутное сомнение. Наверняка он думал об этом не один день. Кэйа уверен, что при всём желании не сможет сказать Альбедо что-то новое, всё это давно томилось в котелке под крышкой, которую Альбедо боялся сдвигать. В таких ситуациях, как эта, подтверждение собственных догадок нужно сильнее обычного.              — Ну же, Альбедо, — Кэйа пододвинулся чуть ближе. — Мондштадт не рассыпется прахом, пока ты отдохнешь в госпитале и мы подумаем, что делать и где искать помощи. Неужели ты не веришь мне?              — Я верю тебе, но не верю себе. Простишь ли ты себя, если по моей вине что-то произойдет? Мне легко перенести, что ты будешь ненавидеть меня, но я не хочу, чтобы ты ненавидел себя. Не хочу, чтобы ты делил со мной ответственность. Будет лучше, если ты вернешься и доложишь Джинн, что не нашел меня на Хребте, — голос Альбедо звучал так равнодушно, что в какой-то момент Кэйа понял, что обречен — спорить бесполезно. У Альбедо найдется тысяча и один аргумент, охапка заумных слов и нечеловеческое терпение, но что у Кэйи, кроме дурацкой бравады и плоских шуток?              — Архонты свидетели, я обожаю слушать, как ты разговариваешь, но сейчас ты упёрся как распоследний осел. Не хотел спорить с заболевшим человеком, но ты меня вынуждаешь, — Кэйа потянулся к перчатке и принялся сердито натягивать ее на руку, периодически бросая короткие взгляды на Альбедо. — Боишься, что я буду себя ненавидеть? Думаешь, если я просто брошу тебя в таком состоянии, то смогу жить свою прекрасную жизнь без уколов совести? Неужели ты думаешь, что мне настолько на тебя наплевать? Я не смогу ненавидеть себя сильнее, чем сейчас, это физически невозможно. Я и так уже... — он сцепил зубы и последующие слова выцедил как из ситечка, — я и так уже бросил тебя пару недель назад. Знал, что что-то не так и бросил. Больше я этой ошибки не допущу. Ты пойдешь со мной. Это не обсуждается.              — И что же ты, повезёшь меня силой? — Альбедо сдержанно улыбнулся и склонил голову набок. — Путь неблизкий, будет сложно везти сопротивляющегося человека.              — Звучит, как хорошая авантюра, но нет. Я останусь здесь, пока ты не согласишься, — Кэйа пожал плечами и демонстративно принялся укладывать меховую накидку на полу. — Раз ты такой непроходимый упрямец, придется умереть вместе. Ах, как холодно, — резко сменив тон, Кэйа драматично приложил тыльную сторону ладони ко лбу и зажмурился. — Кто же будет узнавать первые сплетни в тавернах во славу Ордена? Кто же еще будет портить настроение Дилюку своим видом? Как же не хочется умирать таким молодым и красивым, — Кэйа издал горестный стон и приоткрыл один глаз, оценивая обстановку: Альбедо возвел глаза к потолку и заулыбался. Сложно сказать, что он испытывал на самом деле, но эта улыбка была пропитана щемящей ностальгией.               — Боже, Альбедо, в Мондштадте фестиваль, а ты сидишь здесь как сыч. Неужели тебе ни разу не хотелось сходить на танцы? — в тот день было пасмурно, но тепло. Солнце заглядывало в прорези облаков, в чем-то разочаровывалось и ложилось спать снова. Впрочем, на Драконьем Хребте не было видно и этого. Альбедо хмурился и пытался нарисовать древо Ванессы, но каждый раз, когда Кэйа начинал говорить, тяжело вздыхал и откладывал кисть. Кэйа знал, что сегодня его не ждали, но это не мешало ему лукаво улыбаться и подпирать плечом стену: — Сдалось тебе это дерево, может, нарисуешь меня?              — Я уже рисовал тебя.              — Тот уродливый схематичный человечек не я. Хочу полноценный портрет, как у Хоффмана, чтобы хотя бы был нос. Или я тебя не вдохновляю? — Кэйа уложил подбородок на голову Альбедо, задумчиво рассматривая дерево в ореоле кристальных бабочек. — Может, если я разден... ай! — Альбедо резко привстал на цыпочки, и челюсть Кэйи захлопнулась со звоном капкана. Он только чудом не прикусил язык, но это не помешало ему с преувеличенной болезненностью взвыть и схватиться за щёку. — Так нельзя!              — Ты мне мешаешь, — мягко напомнил Альбедо. — Если тебе так нравятся танцы в городе, то что же тогда ты делаешь здесь? Неужели в борьбе приоритетов выиграла игра на моих нервах?              — Ты меня обижаешь, Альбедо, я ведь хочу как лучше. Никогда не видел тебя на танцах и с цветочным венком в волосах, уверен, тебе просто диво как пойдет. Это просто, смотри, — Кэйа перехватил перепачканную в красках руку Альбедо; зелёная клякса отпечаталась на большом пальце Кэйи. — Готов поспорить, ты просто боишься, что у тебя не получится, вот и избегаешь. Посмотри в глаза своему страху.              — Но я не боюсь, я просто не хочу, — возразил Альбедо.              — Тогда посмотри в глаза мне. В глаз, — весело исправился Кэйа, а сам с деловитым видом жениха, которого вот-вот поведут показывать невесте, распрямил плечи и уместил руку на талии Альбедо. — Вот так. А теперь нам нужна музыка.              — Нет, я не буду.              — Ну же, вместе!              — Просто отпусти меня и дай мне дорисовать.              — Нет-нет, давай, подхватывай! «И вот однажды на рассвете, с клинками вместо звонких нот...»              В тот день выяснилось, что они оба совершенно не умеют петь. Под нескладный ритм было сложно танцевать, зато было легко смеяться. Альбедо забавно морщил нос, когда сдерживал смех, зато Кэйа без стеснения сгибался пополам, чтобы расхохотаться.              На руках из-за зелёной краски будто бы проросли листья, они молчали каждый о своем, но всё равно напевали «Балладу оруженосца». Всё было хорошо.              — Ты сказал, что ненавидишь себя, — вдруг подал голос Альбедо, мешая палкой поленья. — Сказал, что бросил меня. Но ведь я сам велел не приходить, ты не мог знать, что мне стало хуже. Разве ты не злишься на меня?              — Злюсь на тебя? — опешив, переспросил Кэйа. — С чего бы мне злиться на тебя?              — Я дал тебе повод думать, будто мы близки. Люди переживают, когда теряют контакт с близкими, а позже переживание переходит в раздражение.              Что-то в этой формулировке заставило сердце Кэйи сжаться. «Я дал тебе повод думать, что мы близки» А как же на самом деле? На самом деле они... кто они? Кэйа никогда даже в мыслях не смел сказать, что они «друзья». Альбедо, казалось, был слишком независим для любых социальных взаимодействий и, несмотря на дружелюбие и вежливую улыбку, держал всех на расстоянии вытянутой руки.              — Я не злюсь, Альбедо. Переживаю, но не злюсь.              — Жаль.       

***

      Первая миссия — это всегда страшно. Даже если эта миссия — просто оставить ветчину в качестве экстренных запасов. Энди провалил три вступления в Орден, потерял три года, поэтому был самым старшим — на фоне восемнадцатилетних юнцов, в свои двадцать три он чувствовал себя неуютно, хотя внешне едва ли можно было на глаз определить их разницу в возрасте.              На общей фотографии новоиспеченных рыцарей есть те, про кого скажут что-то вроде: «Боже, посмотрите на его сильные руки! Наверняка он легко управляется с двуручным мечом» Есть те, про кого скажут: «Ох, посмотрите, забился в угол, птенчик, такой робкий! И что он забыл в рыцарях?» Про Энди же ничего не скажут вовсе. Ни высокий рост, ни рыжие волосы не выделяли его из толпы новичков. Он и один-то оказался на миссии лишь по той причине, что все разделились по парочкам, а ему, как одиночке, дали самую душную, самую незанимательную миссию, которую только можно представить.              Старый рысак Луди еле перебирал копытами; иногда останавливался посреди дороги справить нужду, игнорируя то, что на закате в их сторону бежит хиличурл с факелом. Ни пинок в бок, ни натягивание поводьев — ничего не могло нарушить умиротворенного благородства Луди, который хорошо умел только одно — клянчить пронзительным ржанием сахар. «Во всяком случае, — думал Энди, — это лучше, чем необъезженная кобыла Дэни, которая первым делом скинула его с себя и бедняга сломал два ребра» Луди был неприлично старым, но воспитанным рысаком, который не позволял себе ломать наезднику кости.              Соскользнув с седла, Энди поправил массивный рюкзак, весивший как сам Энди в худшие времена. Присев на корточки рядом с пустой металлической коробкой, он принялся выкладывать ветчину и бруски хлеба, воровато оглядываясь. Хребет излюбленное место не только племён хиличурлов во главе с агрессивными шаманами, но еще и курорт для Фатуи, которые за каким-то лядом разбивают лагеря во время сотни экспедиций неизвестного назначения. Не сказать, что встреча с ними — гарантированная стычка, в конце концов им удается уживаться вместе с их послами в Мондштадте, но это не отменяет того, что Энди понятия не имеет, как себя с ними вести.              Услышав писк, Энди резко вскинул голову, озадаченно оглядываясь. Звук шел от заледеневшего озерца, которое он планировал избегать — в кривых шалашах вокруг ютилась по меньшей мере дюжина хиличурлов, а у Энди с собой только лук, которым он не умеет пользоваться, да меч, который в ответственный момент выскальзывает из запотевших рук. В такие моменты он всегда думал о том, как было бы здорово, будь у него Глаз Бога. Наверняка стал бы лучшим рыцарем, может, правой рукой самой Джинн или Кэйи.              Жалобный писк стал громче. Горная лисичка, когда-то определенно белая, надрывно кричала около берега, привлекая внимание монстров. Пока что они относились к ее завыванием индифферентно, пускай самый ближайший уже начал дергать ухом в сторону звука.              — Нет, Энди, тебе это не нужно, — пробормотал он себе под нос, а сам смотрел на лисичку. Почему она просто не уйдет? Застряла? Может, ее дети провалились под лёд? В сумерках было плохо видно, но ей определенно что-то мешало убежать. — Нет-нет, мне это не нужно. Я просто оставлю здесь ветчину и уйду. Ей-Богу, вот возьму и уйду!              Уже рядом с лисицей стало очевидно, что каким-то образом ее пушистый хвост примерз ко льду. Энди, передвигавшийся на корточках, посмотрел в глаза-бусинки и с досадой покачал головой. Как же она так?.. Если он бросит ее здесь, то она точно не выживет.              — Yaya ika kundala! Yaya ika kundala!!! — заверещал дежурный хиличурл. Энди вскочил на ноги, бросился наутёк, но на полпути передумал, доставая лук и стрелы из колчана. Пятеро всполошившихся хиличурлов — не так много. Если он справится со всеми, то сможет поискать фею или соорудить тепловую бутыль, чтобы помочь своей новой подруге, которая, словно понимая, что ей собираются помочь, притихла и перестала надрываться.              Руки дрожали. Прицел скакал кузнечиком вверх-вниз, а монстры приближались. Радовало только одно — рядом не было митачурлов или, что еще хуже, магов бездны, встреча с которыми для обычных людей почти всегда заканчивается летально.              — Расслабиться. Расправить плечи. Не уводить руку вправо. Вздохнуть. Прицелиться, — командовал Энди себе под нос, после чего полетела первая стрела. Она просвистела совсем рядом, заставив хиличурла отскочить в сторону и разозлиться еще сильнее. — Спокойно, спокойно. Они еще далеко, а у меня много стрел. Все получится, Энди. Расслабиться. Расправить плечи. Не уводить руку вправо. Вздохнуть. Прицелиться.              В этот раз всё получилось. Стрела пронзила хлипкую маску, хиличурл пробежал еще несколько метров и упал замертво. Энди, не ожидавший, что и правда попадёт, выронил лук, чувствуя, как в груди всё начинает дрожать из-за необъяснимого страха. Он только что... убил?.. Сам?.. Без приказа? Он убил. Стрелой в голову. Разве Энди не должен чувствовать триумф, так почему же он не может заставить себя поднять лук с заснеженной земли?              Хиличурлы обступили мертвого товарища, вцепились лапами в уши, начиная их подергивать. Они что это... скорбят? Энди раньше не присутствовал на других миссиях и понятия не имел, как проходит зачистка лагерей. Его начало подташнивать.              — Простите, я не... я не хотел. Я просто...              — Зачем же сделал, если не хотел? — раздался прохладный голос за спиной. Энди от него весь съежился, не решаясь повернуться. Знакомый тембр звучал чужеродно, неправильно. Его голос не должен так звучать. Остальные хиличурлы тем временем остановились и не двигались.              — Мастер Альбедо, — Энди наконец повернулся и приветственно кивнул, поджимая губы. — Не ожидал вас встретить. Вы разминулись с сэром Кэйей? Он держал путь к вам.              — Я спросил: зачем же ты сделал это, если не хотел? — повторил Альбедо, спускаясь к озеру по оледеневшим камням. — Какая-то темная сущность захватила твое сознание? Ты не отдаешь отчета своим действиям?              Вновь начал идти снег. Энди заметил, что здесь почти постоянно идет снег, а небо белое-белое, будто Селестия разлила молоко. Вокруг только заснеженные горы, глухие и безразличные к его необъяснимому страху. Альбедо никогда не причинит вреда, так почему же трясутся поджилки на ногах?              — Я... хотел помочь лисице и растерялся, когда они побежали в мою сторону. Разве я сделал что-то не так? — осмелев, спросил Энди и нахмурился. — Мы ведь каждый день зачищаем их лагеря, что плохого, если я у...у...убил одного? — он слишком поздно понял, как цинично звучат его слова. Лицо Альбедо изменилось. Его глаза в этой мертвой белизне казались еще более светлыми, пронзительными, жуткими.              — Жизнь лисицы была для тебя ценнее жизни хиличурла? С чего ты взял, что он хотел напасть?              — Не знаю, я... они же всегда нападают, да? Если бы они не нападали, мы бы не зачищали лагеря вокруг города. Это какая-то проверка? Я не совсем понимаю, о чем мы... — он не закончил.              Испуганно потянулся к своей шее.              Ладонь сразу же ощутила кровавое тепло.              Глотка Энди заулыбалась беззубой ярко-красной улыбкой, выплевывая фонтаном кровь.              — Альбедо, вы... — где-то во впадине ключиц булькнуло, Энди беспомощно закрыл обеими руками шею, словно пытаясь вдавить кровь обратно, но силы оставляли его стремительнее, чем он думал. Ноги подкосились. Приземлившись на лед рядом с белоснежной лисицей, последнее, что увидел Энди, были ее глаза-бусинки.              «Я должен был просто доставить ветчину, но и этого не смог», — раздался раздосадованный голос в потухающем сознании.              Энди Колингвуд был убит неподалеку от Окрестностей Погребенной Столицы. Он не успел выпустить сигнальную ракету, также как и не успел выполнить свою первую и последнюю миссию. Лисица рядом с ним занервничала, топчась в луже крови, испуганно смотря на человека, который убил ее спасителя.              — Мой друг умер, чтобы жила ты, — заговорил человек, а после с легкостью разморозил лёд, сковывающий хвост. — Беги.              Лисица первым делом лизнула Энди в холодную щёку и побежала в сторону Солёных Земель.              Началась метель.