Охра

      Деревня Маодзун, несмотря на поздний час, даже не собиралась спать. Путники еще задолго до точки назначения увидели огромных и поразительно суетливых для такого размера светлячков — в темноте так выглядели керосиновые лампы, с которыми жители, от мала до велика, вышли из своих домов. Побег Ки Юй не остался незамеченным. Кэйа сперва хотел добродушно поддеть девочку, мол: «Не умеешь ты, барышня, сбегать! Всю деревню разбудила!», но затем не без стыда вспомнил, как прошел их с Альбедо побег. Масштаб целого города не шел ни в какое сравнение с маленькой деревенькой, поэтому пришлось прикусить язык, надеясь попутно на то, что испереживавшаяся родня не выльет на них с Альбедо ушат с невысказанным беспокойством и испугом за своего ребёнка.              Поселение было совершенно крошечным, его легко можно было охватить взглядом, если взобраться на не самый выдающийся холм. Большую часть занимали рисовые поля, а маленьких, но прочных домиков, на вид было не больше пятнадцати. Деревня была зажиточной, Ки Юй не соврала. Несколько колодцев, зелёные сады, водяное колесо — даже родной Спрингвейл не мог похвастаться таким уютом. То ли дело было в бумажных фонариках, украшающие крыши домов, то ли в столах снаружи, ломящихся от спелых фруктов, но Кэйе внезапно стало стыдно за свои подозрения. Обычная деревня с обычными людьми. Кажется, имея дело с Фатуи и Похитителями Сокровищ, он стал слишком подозрительным, воспринимая любое предложение помощи как потенциальную угрозу. Кэйа посмотрел на шагающего рядом Альбедо. Тот выглядел всё еще настороженным и обеспокоенно поглядывал на девочку, явно чего-то ожидая.              — Ки Юй! Ки Юй, где ты пропадала? Боги, мы уже не знали, что и думать! — беглянка тут же оказалась в объятиях огромного мужчины, которого при должной близорукости легко можно было спутать с бурым медведем. У него была косматая голова, густые усы и солидная борода, переходящая в куцую косичку на самом кончике. Ростом отец Ки Юй тоже обделен не был. Даже Кэйа, который никогда не считал себя низкорослым, вынужден был запрокидывать голову, чтобы посмотреть в глаза; черные, как жуки-скарабеи, они добродушно блестели из-под кустистых бровей и не сразу обратили внимание на спутников дочери. Он присел на колени и начал обеспокоенно рассматривать лицо девочки на предмет травм, и только убедившись, что в ближайшие минуты умирать она не планирует, обратил внимание на притащившихся следом незваных гостей. Как стремительно летящий в лицо мяч, Ки Юй мастерски перехватила взгляд отца.              — Папа, это Кэйа и Альбедо из Мондштадта. Они помогли мне отбиться от дикого кабана, поэтому я предложила отдохнуть пару дней у нас. На окраине же есть незанятый домик, да, да? — она сложила руки в умоляющем жесте. Подумав о том, что их подвиг мог быть более внушительным, чем победа над диким кабаном (почему не три кабана?), Кэйа решил представиться самостоятельно.              — Мы держим путь в Разлом, экспедиция от Ордена, — он протянул руку для рукопожатия, немного беспокоясь о том, что ему со всё тем же добродушным лицом передробят кости. Рукопожатие, однако, вышло на удивление деликатным. Смятение мужчины длилось не больше нескольких секунд. Услышав об Ордене, он заулыбался и с готовностью схватился за протянутую руку.              — Сыны самой Свободы! Добро пожаловать в нашу деревню. Чувствуйте себя как дома, гостеприимство — наименьшее, чем я могу отблагодарить вас за спасение Ки Юй. Меня зовут Ки Шан, я помощник нашего Старейшины. Сейчас ему нездоровится, но завтра, я уверен, вы с ним познакомитесь. Скажите, вы голодны? Может, хотите пить? Вам мигом доставят всё необходимое в дом, — Ки Шан засуетился, считая взглядом собравшиеся возле них макушки; пока зеваки смотрели на странников, мужчина выбирал, кого можно выцепить для роли служки. Дети — все как один с черными, как смоль, волосами — смотрели на белокурого Альбедо с благоговейным трепетом, чего-то стесняясь и перешептываясь. Наверняка к ним редко наведывались люди из чужих Земель, поэтому вид незнакомцев казался для них экзотичным.              — Ох, нет-нет. Нам бы оставить где-нибудь лошадей и, если можно, одежду на смену, пока не высушится наша. Мы совсем недавно перекусили, так что нуждаемся только в крыше над головой, чтобы не покусали насекомые. Надеюсь, мы вас не стесним, — поспешно добавил Альбедо, явно чувствующий неловкость от упорного внимания к их потребностям. Кэйа же напротив, окончательно растаял от такого тёплого приёма. Уже через десять минут они с Ки Шаном басовито хохотали над похабной шуткой про корень имбиря. «Я всё понял, Альберих! Еды не надо, воды тоже, но рисовое вино — обязательно. Вот посмотрел я на тебя и сразу понял — хороший ты парень! И друг у тебя такой интеллигентный!», — и хлопал по плечу Кэйю так, словно тот был набатом. Альбедо тем временем присел на корточки, и, мягко улыбаясь, позволял трогать свои волосы. Самый смелый оказался самым маленьким — он начал капризничать на руках у матери, а когда его поставили на пол, деловито подошел к Альбедо, напоминая неуверенного в своих ногах ягнёнка.              — Ки Вучжоу! Нельзя! — шикнула женщина и попыталась потянуть малыша за ручку, но Альбедо жестом остановил ее.              — Нравятся? — вполголоса спросил он и добродушным псом склонил голову, чтобы ребёнку дотянуться до волос было проще. Увидев, что загадочный молодой человек не кусается, не ругается и открыто проявляет дружелюбие, Альбедо облепили хихикающие дети. Кэйа видел, как к Альбедо тянутся маленькие ладошки, ладошки перепачканные в земле, ладошки перепачканные в ягодах, ладошки уверенные и ладошки робкие, однако Альбедо совершенно не боялся запачкаться. Он периодически спрашивал: «Как на ощупь? Как ты думаешь, в чем различие между твоими волосами и моими? Чья текстура мягче? «Что такое текстура»? Смотри, если...»              Альбедо всячески поощрял детский интерес к исследованию и анализу, потому что, как он однажды сам сказал: «Взрослея, мы теряем страсть узнавать. Если бы взрослые со своим опытом сохранили детскую любознательность, мы бы давно раскрыли все тайны Тейвата». Кэйа не мог определить, любит ли Альбедо самих детей или любит их потенциал к развитию, как не мог и не умилиться тому, что тот в рекордно короткие сроки стал карапузным любимчиком. Воистину, красота — страшная сила. Когда Кэйа прощался с Ки Шаном, Альбедо махал рукой маленькой девчушке с большими и красными щеками — она крайне расстроилась его уходу, поэтому ее уголки губ так сильно тянулись вниз, будто пытались выскочить за границы подбородка. Альбедо приподнял руку, его пальцы зажглись слабым сиянием, как и всегда, когда он собирался воспользоваться элементальной магией, но в последний момент он передумал. Рука безвольно опустилась вниз. Кэйа наблюдал за ним, слушая Ки Шана вполуха, лишь иногда вставляя глубокомысленное «ох, это да» и «что, правда?».              Альбедо, наверняка желавший подарить девочке кристалл в форме цветка или животного, боялся. Болезнь высасывала из него не только силы и здоровье, но и уверенность в себе. Альбедо раньше — тихая гавань, тысячелетняя гора. Альбедо — белый снег, черный уголь. Альбедо уверен в своих действиях абсолютно всегда и никакие ошибки его не пугают, потому что они забираются друг на дружку и образуют ступени, по которым можно дойти до небес. Альбедо сейчас — молния перед могучим горном грома, ледяное озеро по весне, стоящий на месте ураган. Многие люди готовы отдать всё за глаз Бога, но не получив его, просто живут дальше. Отними Глаз Бога у человека, который привык к нему — результат будет совершенно иной. Даже Дилюк, избавившись от метки Пиро, всё равно вернулся к ней, как к несправедливо оставленному другу. Что чувствует сейчас Альбедо? Видит ли он в руках своего друга скрытый за спиной нож?              Они шли мимо домиков аккурат в конец деревни, именно там их ждало радушное пристанище. Кэйа без всякого стеснения оглядывался, жадно вдыхая неизвестную для себя культуру: всё незнакомое, яркое, красивое. Он был в Ли Юэ несколько раз, но отдыхал исключительно в центре города, уют крохотных деревенек пролетел мимо него разноцветным шелковым платком. Сейчас он поймал его в воздухе и жадно рассматривал. Он спросил у Ки Шана, почему выбрано именно такое расположение домов.              — А у вас в Мондштадте не так? — удивился Ки Шан, а затем пояснил: — Мы строим жилища по северо-южной оси, фасадом к югу. Многие даже не знают, зачем, повелось уж так. На самом деле это обеспечивает тепло зимой и спасение от жары летом. Видишь, какие у нас карнизы? Как выступают? Они защищают от прямых солнечных лучей. А зимой солнце наоборот низко, его лучи нагревают помещение.              — А это? — Кэйа остановился около невысокого каменного столба в высоту не больше четырех футов. Потрескавшийся и засаленный, он выглядел чудесным образом инородно в этом благоденствии самой деревни, словно мертвый кролик посреди цветущей поляны. На самом столбе изображалось что-то смутно похожее на схематичную крышу с вертикальной линией под ней. Кэйа хотел было дотронуться, но Ки Шан перехватил его руку.              — Это наш тотем. Чужакам нельзя прикасаться к нему, не обижайся.              — Какие обиды? Я всё понимаю.              — Воздушные кинжалы! — поразительно прытко к ним, опираясь на посох, подошла пожилая женщина. Иссушенная и древняя, она напоминала те самые вяленые плоды на деревьях цинсинь: время сплело у нее на лице паутину в виде глубоких морщин, а слепые глаза — всё равно что у мёртвой рыбы — смотрели мимо них. — Воздушные кинжалы! Страшно, страшно, — начала причитать она, запуская свободную руку в седые спутанные волосы. — Нам не нужно столько, зачем нам? Зачем нам? Зачем нам?              — Ки Юй! Ки Юй, подойди сюда и забери бабушку! Это моя матушка. Сознание покинуло её ещё десять лет назад, скорее всего она просто испугалась неизвестных людей, не обращайте внимания. Сами понимаете, мы редко принимаем у себя гостей, живём сами по себе, счастливо и дружно, поэтому и связи с внешним миром практически не поддерживаем, — он замолчал, дожидаясь, пока Ки Юй уведет женщину подальше. Они вновь продолжили путь. — Что ж, вот и ваш дом, — объявил Ки Шан, когда они остановились около замыкающего жилища. — Совсем скоро вам занесут постельное белье со сменной одеждой, а на заднем дворе вы найдете бочки с водой, если вдруг захотите освежиться. Как проснётесь, приходите в центр деревни, в это время мы обмениваемся едой на завтрак.              Дом был просторный и ожидаемо пустой. Гостей они и правда встречали крайне редко, пыль нежным ковром расстелилась на тумбах из розового дерева и ручках шкафа, но это было такой мелочью, что если бы не Альбедо, который задумчиво провел пальцем по пыльной поверхности, Кэйа не обратил бы на это внимания. После сотни проведённых под ночным куполом ночей, от тебя, как рудимент, отваливается придирчивость.              Положив сумку в угол комнаты, Кэйа улегся на застеленный циновкой пол. Уже во много крат лучше, чем трава. Сухо, нет комаров, а еще риска, что на твое беззащитное тело наткнётся дикий кабан или хиличурл. Кэйа сладко потянулся и зажмурился, чувствуя, как в темной комнате на него постепенно наваливается тучная туша сонливости.              — С этой деревней что-то не так, — тихо пробормотал Альбедо, не поворачиваясь. Он копался в своей сумке не для того, чтобы найти что-то, скорее всего его просто успокаивало шебуршение.              — Ты так думаешь? — протянул Кэйа, поворачиваясь на бок и подпирая рукой щёку. — По мне так обычная деревня. Ки Шан выглядит простым мужиком.              — Или хочет казаться таковым, — блекло исправил Альбедо, отстав наконец от многострадальной сумки. Он бросил ее в тот же угол, что и Кэйа и, подобно ему же, лёг на пол.              — Даже если так, что мы можем сделать? Подождем день-второй и отправимся в путь, нельзя терять время, — Кэйа пожал плечами. — Думаешь, Ки Юй здесь обижают?              — Вполне может быть. Я не знаю, как тебе это объяснить, — Альбедо тоже повернулся лицом к Кэйе, — слишком... утопично. Всё будто бы ненастоящее, вылизанное.              — После родного Спрингвейла так действительно может показаться, — рассмеялся Кэйа, но, увидев серьезный взгляд Альбедо, мигом уронил уголки губ на место. — Понял, понял, но что мы можем сделать? Прийти к Ки Шану и сказать: «Прости, мужик, как-то у вас здесь слишком замечательно, рассказывай свои грязные секреты»? Альбедо, я понимаю, что ты капитан следственной группы, но сейчас ты в завязке, понял меня? Ты разве что капитан по спасению своей жизни и на этом всё. Да и не факт, что твое чутьё не подвело тебя в этот раз. Ки Юй выглядит любимицей, ее искали всей деревней.              Альбедо помолчал, а затем, как кот, который всё не может найти комфортную позу, улёгся на спину.              — Просто что-то в поведении Ки Юй... хорошо, ты прав. Ты устал и должен отдохнуть.              — Мы.              — Что?              — «Мы» устали. Не делай вид, будто этот путь дался тебе легко, из твоих синяков под глазами можно делать фиолетовую и синюю краску. Нет, не смей! — Кэйа взмахнул указательным пальцем, когда Альбедо открыл рот. — Ты сейчас хочешь сказать, что из синяков под глазами нельзя сделать краску?              — Да.              — Не дай Архонты в деревне начнётся засуха от того, какой ты душный, Альбедо. Потом еще объяснять людям...              Альбедо помолчал несколько секунд, а затем звучно прыснул в кулак.              — Кэйа. Знаешь, я рад, что мы...              — Молодые господа! — раздался рядом с дверью девичий крик. — Молодые господа, я принесла одежду и постельное белье, я могу войти?              — Да, конечно, — дружелюбно отозвался Альбедо.              — Чему ты рад? — нетерпеливо поинтересовался Кэйа вполголоса, пока не вошла девушка.              — Потом.              — Когда потом? Давай сейчас.              — Кэйа! Поговорим об этом потом.              «Потом» затерялось где-то между толстых одеял и подушек-валиков, Кэйа так и не узнал, чему рад Альбедо, но само слово отдалось теплом на кончиках ушей. «Рад». Не то «рад», что отскакивает от зубов заученным звуком, а то «рад», которое живет в морщинках, когда улыбаешься. Кэйа наблюдал за тем, как Альбедо проводит рукой по жесткой подушке (такой убить проще, чем заснуть на ней), а сам думал только о том, что Альбедо чему-то там рад. Чему-то, связанному с Кэйей.              — Я пойду спать в другую комнату, — обхватив руками подушку с одеялом, сказал Кэйа. Альбедо приподнял брови.              — Зачем? Просто останься здесь. Что-то не так?              — Да нет, я просто... привык спать один, — не моргнув и глазом соврал он, легко пожимая плечами. — Да и тем более, вдруг ты храпишь? А я сплю очень чутко.              — Я не храплю, — совершенно серьезно ответил Альбедо.              — Ты ведь живешь один, откуда ты знаешь, что не храпишь? Нет-нет, не хочу рисковать своей (возможно единственной) возможностью выспаться.              Расположившись в другой комнате, Кэйа почти сразу же пожалел о том, что настоял на своём. Эгоистичная часть всё же стремилась к спокойствию. Такому спокойствию, когда открываешь глаза, а кто-то лежит рядом; его грудь мирно вздымается, лицо расслаблено, а дыхание медленное и глубокое. И какой бы кошмар ни посетил ночью, как бы ни вцеплялся в шею, оставляя отметины — увидев близкого человека рядом, невольно успокаиваешься.              Он переоделся в сменную одежду. Ткань, лёгкая и текучая, как шёлк, казалась непривычно нежной после той одежды, которую он привык носить. Широкие штаны с очень низким шагом висели мешком, зато просторная рубаха оказалась очень удобной. Остаток верхней одежды, к которой Кэйа пока не притрагивался, лежала многослойным пирогом рядом с его ложем на полу: цветастая двубортная кофта темно-бордового цвета, широкий пояс, подобие халата. В отличие от центра Ли Юэ, где подавляющая часть населения одевалась более свободно и открыто, деревня Маодзун чтила традиционные наряды.              Сна не было ни в одном глазу, поэтому Кэйа прислушался к тому, что происходит в соседней комнате. Альбедо не спал. После шороха одежды (надо думать, он тоже переоделся) раздался скрип перьевой ручки о бумагу, Альбедо снова что-то документировал.              «Знаешь, Кэйа, я рад, что мы...», — улетело семенами одуванчиков из сердца и засело в голове. Что бы Альбедо ни имел тогда в виду, хотелось сказать «я тоже».       

***

      — Кэйа, знаешь, где ты?              Кэйе было все равно, где он. Минутой ранее он убил брата и отца, а затем судорожно пытался вытереть кровь с рук о кипенно-белого цвета рубашку. Его трясло, пот градом катился с лица. Сердце прыгало с обрыва, пересекало тысячу ступенек, подпрыгивало и притворялось мёртвым, а внутренности ползали в желудке, как черви. Было больно. В глазах алые вспышки, в ушах крики родных. Тошнотворная симфония из образов, запахов и звуков. Он знает этот запах. Сладковатый... нет, приторный, с кислинкой. Запах трупа, который полежал уже пару часов — в таком состоянии он увидел Крепуса в восемнадцать лет. Мозг так хорошо запомнил эти ноты, что воспроизводил их буквально каждое сновидение. Если бы трупный запах можно было сыграть на скрипке, из ушей бы пошла кровь.              Кэйа пытается сделать рывок, чтобы вырваться, отвоевать свое право на то, чтобы побыть одному, но его держат неожиданно крепко. По волосам словно проходится пёрышко — не сразу догадаешься, что это чьи-то пальцы.              — В безопасности. Ты в безопасности, — вкрадчивый голос такой тихий, что его можно спутать с шелестением ветра, но от того ценней, что Кэйа может его слышать. Он жадно хватает губами воздух, слепо таращится в темноту, пытаясь понять, что произошло. Это был сон? Или он просто отключился после того, что натворил? Зачем он это сделал? Какой ему был смысл... убивать? Почему?              — Кэйа, ты меня слышишь?              — Да.              — Мы находимся в деревне Маодзун. Ты спас меня и мы отправились в долгое путешествие, чтобы узнать причину моего состояния. Ты помнишь? Мы пошли следом за Ки Юй, потому что подумали, что ей нужна помощь, но оказалось, что здесь живут хорошие люди.              У Кэйи в голове копошатся личинки, роют болезненные тоннели, пробираются сквозь них, выедая мясо. Иначе почему так больно? В голове, в сердце, в лёгких.              — Я во всём виноват, — надрывно шепчет он и снова делает рывок, чтобы куда-то побежать.              — Ты ни в чем не виноват.              Щелчок.              Это предложение подействовало как самая нежная в мире оплеуха. Кэйа судорожно выдохнул и первом делом дотронулся до глаза, чтобы удостовериться, что повязка не соскользнула.              Его голова лежала на коленях у Альбедо; тело, напряженное как тетива, в любой момент было готово стрелой отправиться куда-угодно, лишь бы сбежать от своих видений. Кэйа вытащил из-под себя руку и вытянул ее перед собой, чтобы посмотреть на ладонь. Чистая. Ни капли крови.              Он порывисто перехватывает руку Альбедо и тянет на себя. Уткнувшись носом в его запястье, Альберих делает медленный вдох. Знакомый запах самодельных красок подгоняет красочные воспоминания, где они вдвоем пьют чай на Драконьем Хребте и разговаривают о делах Ордена, вкладывая в каждое слово чуть больше «себя», чем необходимо. Альбедо пахнет уютом и безопасностью; Кэйю вытряхивает из коробки беспокойства, и он ничком приземляется в действительность. Не спокойную, но и не страшную. Там, где рядом Альбедо, а они сами — в странной деревне с милыми домиками.              Сердце перестало раз за разом сбрасываться с обрыва, дыхание не спешило покидать лёгкие, а красные вспышки потушил прохладный и спокойный голос. За минуту ему стало хорошо. Спокойно. Он в безопасности. И Альбедо рядом с ним тоже в безопасности. Кэйа никому не навредит.              В теле не было сил. Она теплилась только в голове, которую он попытался приподнять, а затем обессиленно уронил обратно на колени. Чужая рука убрала прилипшие ко лбу волосы, моргать стало удобнее.              — Я злюсь на тебя, Кэйа, — сказал вдруг Альбедо. — Мне кажется, что ты поступил нечестно.              — Что? — сипло переспросил Кэйа.              — Ты сказал сегодня, чтобы я не уходил на свой «дурацкий Хребет». Попросил, чтобы я не держал тебя за слабака, а сам ушел в другую комнату, зная, что тебе будет плохо. Разве это честно? Я так не думаю.              — Это другое, — пробормотал Кэйа.              — Не вижу никакой разницы. Наш симбиоз должен основываться на взаимной поддержке, иначе это будет считаться паразитизмом. Будь готов предоставить мне то, что требуешь от меня — доверие.              — Во имя всех Архонтов, Альбедо, — Кэйа тихо рассмеялся, — ты что, правда отчитываешь человека, который только-только мучился кошмаром?              — Ты бережешь меня от осознания того, что тебе тоже может быть плохо?              — Я не...              — Не нужно оправдываться. Просто больше так не делай. Это моя просьба.              Чувствовать — не так сложно, как наблюдать. Чувствовать — не так сложно, как попросить о помощи. Когда болит, всё вообще предельно просто. Болит — больно, а больно — терпи. У этой цепочки никому не нужной жертвенности кто-то должен выдернуть звено и сказать «больше так не делай».              Кэйа слабо кивнул и прикрыл глаза, чтобы выстроить мысли в стройный ряд, но вместо этого забылся крепким и спокойным сном. Ему ничего не снилось. Темнота, в которой он находился, была бархатной, прохладной и мягкой. Она обволакивала, давила на веки, пока темно-оранжевые блики не начали путаться в ресницах тонкими нитками — там, за пределами мира снов, рассвело.              Он обнаружил себя посреди комнаты. Накрытый одеялом, Кэйа не сразу понял, где находится, поэтому попытался спустить ноги с кровати, как обычно делал это в общежитии Ордена, но когда пятка больно ударилась о пол раньше положенного, мгновенно вспомнил, где он находится.              Произошедшее ночью упало на его голову осиным гнездом, Кэйа тихо взвыл и запустил руку в волосы. Жгучий стыд обдал его своим жаром, отчаянно хотелось сунуть голову в ледяную прорубь, чтобы перестать прокручивать в голове короткие фрагменты: обеспокоенный голос, ласковые, почти снисходительные прикосновения. Альбедо слышал? Видел? Кэйа, наверное, снова скулил ночью, как псина, не давая спать. Какой смысл вообще уходить в другую комнату, если он не может держать себя в руках? Кэйе хотелось немедленно встретиться с Альбедо, а потом долго и неловко просить прощения. «Должно быть, выглядело отвратительно», — на языке крутилось то, что он запретил совсем недавно говорить самому Альбедо.              В поединке с верхней одеждой Кэйю ждал примерно такой же успех, как и в сражениях с Дилюком — проигрыш за проигрышем, криво повязанный пояс, слетающая с плеч кофта. Альбедо в доме не оказалось, как не оказалось и его одежды. Тот наверняка встал пораньше, чтобы постирать ее и вывесить сушиться. Кэйа недовольно подумал о том, что Альбедо мог бы и разбудить, но возникшие в памяти слова «будь готов предоставить мне то, что требуешь от меня» мгновенно потушили праведный гнев. На его месте Кэйа бы тоже не смог разбудить.              В дневном свете деревня Маодзун напоминала что-то среднее между ностальгической утопией и сказочной фантазией — детский смех, мелодичное пение женщин, занятых работой и громогласный хохот мужчин со стороны полей. Завтрак давно перекатил шарик солнца обеду, макушку беспощадно припекало. Если бы у Кэйи были часы, они показывали бы примерно два часа дня.              Найти Альбедо оказалось так же просто, как и солнце на небе. Повернуть голову вправо, увидеть в одном из садов оптовое количество детей разных калибров — и вон он. Что-то сосредоточенно объясняет, показывает кисточкой. Поверх белой рубашки на нём была бронзового цвета кофта с широкими рукавами. Альбедо был в целом намного опрятней и спокойнее, чем взъерошенный Кэйа, который разве что наспех расчесал волосы пальцами. А еще Альбедо выглядел... счастливым. Скорее всего потому, что на короткое время у него снова появилась цель.              Чтобы понять, чем занимается Альбедо с его личной армией в крохотных сандаликах, Кэйа подошел поближе. Достаточно, чтобы слышать, что происходит, но недостаточно, чтобы его заметили под сенью кроны фиалкового дерева.              — Вы добыли то, что я просил? — спросил Альбедо, демонстрируя в руках янтарный кусочек, который блестел драгоценным камнем. — Похожий на карамель клейкий сок на деревьях называется камедью. Камедь — важный компонент для создания красок. Вы можете представить создание красок, как трехлистный клевер. Три листочка, три составляющих. Нам нужен пигмент, камедь и мёд. Пигмент мы совсем недавно отыскали. Покажите мне, какого цвета? Как красиво! Дай посмотреть поближе, — он аккуратно взял осколок глины у мальчика с перепачканными щеками. — Это очень полезный цвет. Ореховый. С его помощью можно нарисовать практически всё на свете, даже море. Ох, а это? Это цвет майского жука. Насыщенный, богатый. Таким цветом можно нарисовать любой горный пейзаж, особенно если писать с видов Ли Юэ.              Кэйа подпёр плечом ствол дерева, чувствуя, как по лицу расползается глупая улыбка. Пусть Альбедо и говорил, что не привык действовать сам, но всё же возиться с малышнёй — его осознанный выбор. Более того, этот выбор, кажется — лучшая паллиативная помощь. Альбедо, взахлеб рассказывающий о красках и хвалящий детей за то, что они приволокли ему куски земли, выглядел совершенно здоровым. Да, бледным, да, худым, но это ничто по сравнению с тем, как горят голубым пламенем глаза.              — Альбедо очень добрый, — шепотом произнесла неожиданно подошедшая к нему Ки Юй. В ее руках уже были половинки скорлупы грецкого ореха, которые она наполнила краской — коричневой и желтой. — Я увидела, как он рисует и попросила научить меня, а потом понабежали другие.              — Альбедо рисовал? — на выдохе спросил Кэйа. Рисовал! Кэйа поднес обе руки ко рту и уткнулся в них носом, крепко зажмурившись. Он рисовал не в горячке приступа, а просто... просто потому что захотел.              — Да. Наш тотем, — ее лицо на миг словно оказалось в тени грозовой тучи, но она тут же просияла. — Мне нравится рисовать портреты. У меня есть лучшая подруга... она очень красивая, знаете? Как куколка! Я рисую ее почти каждый день, но всё равно получается не так, как я хочу. Альбедо дал мне несколько советов.              — Жаль, что Альбедо не разбирается в красоте, — Кэйа закатил глаза. — Тогда бы он рисовал не какие-то тотемы, а меня.              А потом был обед. «Эй, полегче, малыши, на правах верного товарища с ним сижу я, понятно?» — объявил Кэйа, пытаясь отвоевать себе место за длинным столом рядом с Альбедо. Не получилось. Один хитрющий малец сел на пол и начал громко плакать, размазывая краску по лицу, Альбедо же посмотрел на Кэйю с такой укоризной, что пришлось стыдливо сесть между добродушно выглядящих парней, плюс-минус ровесниками самого Кэйи.              Старейшиной оказался среднего роста мужчина. Спокойный и блеклый, как зимнее небо, он обладал острыми скулами, впалыми щеками и тяжелым взглядом. Его звали Шу Бэй, и, как выяснилось, вся деревня была общиной, состоящей из двух семей — Ки и Шу. Семья Ки в подавляющем большинстве носила красные одежды, а Шу — жёлтые. Пообщавшись с представителями обоих родов, Кэйа не заметил кардинальной разницы ни во внешности, ни в характере, разве что семейство Шу казалось более... статным. Они вели себя спокойно, едва ли не величественно, вежливо смеялись над шутками, но никогда не шутили сами и вообще предпочитали больше слушать, чем разговаривать.              — Надеюсь, вы чувствуете себя комфортно? — спросил Шу Бэй, наливая Кэйе рисового вина в чашку. — Вас никто не обидел? Не смутил?              — Нет, что вы, — Кэйа покачал головой. — Мы отдыхаем здесь всей душой. Еще лучше будет только, если скажете, как мы сможем отблагодарить вас. Негоже пользоваться вашим радушием и не предложить ничего взамен. Альбедо может сделать любую настойку, а я очень сильный, если вдруг нужно помочь с ремонтом или работами в полях.              — Господин Альберих, это очень мило с вашей стороны, но наша помощь абсолютно безвозмездна. Как вы видите, деревня не бедствует, в случае недостатка рабочих рук, мы нанимаем работников из соседних деревень. Поэтому набирайтесь сил и отправляйтесь в свою экспедицию. Вы держите путь в Разлом, верно?              — Да, экспедиция от Ордена, — Кэйа пригубил вина и тут же по неведомой причине подавился то ли воздухом, то ли слюнями. Переведя взгляд на Альбедо, Альберих столкнулся со взглядом, который, если бы в руках Кэйи был топор, перерубить получилось бы далеко не с первого раза — таким он был жестким и непреклонным. Прокашлявшись, он демонстративно отставил от себя бутылку и занялся поглощением аппетитного вида морковки в липком соусе.              Кэйа испытал странное чувство. Ненавидящего контроль Альбериха будто бы наполнили шарики, которые надувают во время Луди Гарпастум, а по венам пустили безалкогольные, но бесспорно вкуснейшие коктейли из «Кошкиного хвоста». С тех пор, как началась его алкогольная лихорадка, никто еще ни разу так красноречиво не смотрел на него. Во взгляде этом не было брезгливого раздражения как у Дилюка, не было и щемящей жалости, как во взгляде Джинн, когда она находила его под дверьми штаба. Альбедо смотрел так, что не хотелось злиться, не хотелось упрямиться. Хотелось сказать «спасибо». И испытать подобное хотя бы еще пару раз.       

***

      Вечер всё никак не желал наступать своим ботинком на горизонт. Кэйа вернулся в их с Альбедо гостевой дом довольный и хмельной, с мешочком под мышкой. Он застыл позади занятого записями Альбедо, громко откашлялся, а когда тот обернулся, с глупой интригой в голосе протянул:              — Угадай, что я нам принёс?              — Ты что, снова пил? — Альбедо тяжело вздохнул. — Кэйа, нельзя расслабляться. Я всё еще не дове...              — «Клацки»! — тоном, будто объявляет победу на рыцарском турнире, гаркнул он. Кэйа высыпал из мешочка металлические камешки диаметром не больше полутора сантиметров, следом за ними змеёй выскользнула плетёная длинная веревочка. Альбедо был недоволен, зато Кэйа, будучи в восторге от их грядущего досуга, принялся раскладывать всё это добро на полу.              — Ты что, забрал это у детей? — уточнил Альбедо, а Кэйа в ответ в ужасе схватился за сердце:              — Забрал?! Как я мог? Нет, сэр! Отвоевал. Я же сильный, это было не так сложно, — он махнул рукой, а затем недовольно добавил. — Я шучу, шучу. Этот мальчишка, Ки Хи, предложил мне сыграть. Я выиграл, а он, само великодушие, одолжил мне игру на денёк. Брось, Альбедо, иногда нам нужно расслабляться. Давай сыграем? Например, на желание? Смотри, всё очень просто.              Игра «Клацки» включает в себя длинную верёвочку и двадцать восемь магнитных камней. Верёвочкой очерчивается круглое поле, а далее игроки ходят по очереди. Один ход — один магнитик в любое место круглого поля. Цель игры — избежать того, чтобы магнитные камушки притянулись друг к другу, но сделать так, чтобы соперник оказался в невыгодном положении. Проигрывает тот, у кого первого «клацнут» два (или больше) магнитика.              Альбедо долго сопротивлялся, в основном потому, что был глубоко обижен на Кэйю, который несерьезно относится к их нахождению здесь. Кэйа возразил, что не может с подозрением относиться к месту, где его так щедро поят рисовым вином. В итоге путём долгого нытья («Альбедо! Альбедо-о-о! Мастер Альбедо? Господин Альбедо?») и обилием тактильных контактов («Кэйа, убери голову с моего плеча, будь так любезен») Кэйа одержал победу.              На самом деле Кэйа давно не развлекался... вот так. Вечера в таверне переплетались вьюном с разговорами о прошлом и нынешнем, с новостями и сплетнями, но никогда не были настоящим развлечением. Когда последний раз Кэйе вообще было весело? Он никогда не скажет об этом вслух, да и если подумает, то только стыдливо, как о преступлении, но... Кэйе на самом деле было весело, когда он сражался на мечах с Дилюком. Азарт, веселье, сбившееся дыхание и воображаемые клубы пара из разгоряченного рта — такими были поединки с Дилюком. Но еще было нечто, что нравилось ему до дрожи в пальцах. Шахматы.              Кэйа умел играть в шахматы на таком же уровне, на каком мог играть и любой человек. Дилюк раскалывал его тактику, стирал в порошок, а затем победоносно отряхивал руки с ничего не выражающим лицом. Никто и никогда не ответит на вопрос «нравилось ли Дилюку побеждать?». Он никогда не улыбался победе, не расстраивался проигрышу. Роль Дилюка — быть идеальным и это получалось у него лучше всего. Ведь идеальные никогда не будут злорадствовать после выигрыша, а в случае проигрыша будут улыбаться и поздравлять соперника, верно?              Сейчас перед ним не шахматы, да и Альбедо — не Дилюк, но давно забытое чувство предвкушения интересной игры выло и вибрировало в сердце. Хотелось схватиться за него и расхохотаться, мол: «Ты живое! Вон, бьешься, я тебя подловил. Ты не отвалилось за ненадобностью, прошлое не отрезало тебе язык. Ты здесь, со мной. Давно не виделись!»              Они решили играть до десяти очков. На желание. Альбедо добавил, что ему нечего предложить, Кэйа в свою очередь парировал: «Не тебе решать, что ты мне можешь или не можешь предложить»              Так и начали играть. Альбедо отнесся к игре точно так же, как относится ко всему — серьезно. Он лег на живот, твердой рукой выставляя свои магниты на свободные участки. Кэйа же расслабился, улегся на бок, подпер рукой щеку, а свободной делал ходы с довольной, заранее победоносной ухмылкой.              Они шли нос к носу и, когда у обоих было по девять очков, посерьезнел даже Кэйа, напряженно смотря, как Альбедо примеряется. Если тот сейчас поставит свой магнит и магнит этот не притянет другие — Кэйа точно проиграл, свободного места не осталось.              Альбедо уверенной рукой тянется к единственному безопасному островку. Кэйа набирает в легкие воздух и выпаливает:              — Ты красивый.              Клац. Клац. Клац. Клац. Сразу четыре магнита соединились друг с дружкой. Альбедо поднял на Кэйю растерянный взгляд, наполненный такой несправедливостью бытия, что Альбериху почти что стало стыдно.              — Что?.. — спросил Альбедо.              — Что? — Кэйа невинно пожал плечами. — Просто факт.              Совершенно искренний факт, который вытолкнуло хмельное сознание. Альбедо, с неподдельной концентрацией возившийся с этими несчастными магнитами, и правда казался очаровательным. У Альбедо кожа, как фарфор, чудесные глаза с заточенным в них летним небом, а еще тонкая, изящная шея. Кэйа смотрел на звезду на ней и думал о том, какая же она на вкус. Как охра?              У Альбедо волосы в творческом беспорядке, но стоит только их пригладить, как что-то неуловимое теряется. Торчащие пряди, как колосья пшеницы под солнечными лучами — вот где хранится волшебство. Альбедо пахнет старыми книгами, мелом, а иногда сессилиями. Кэйа готов говорить «ты красивый» каждый день, но у них, кажется, совсем иного толка отношения, да? Те отношения, когда они гладят друг друга по спине, говоря, что всё будет хорошо, но и те, когда оба не уверены, можно ли звать друг друга «другом».              — Ты поступил нечестно, — беззлобно хмыкнул Альбедо.              — Красивый ты, а нечестно поступил я? — хитро протянул Кэйа. — В «клацках» все средства хороши. В правилах разве было указано, что нельзя разговаривать? Нет! Значит, я действовал строго по регламенту.              — Я уже говорил, мне нечего тебе предложить, — Альбедо задумчиво щёлкнул пальцем по камешку, и он с чудовищной громкости клацаньем спровоцировал миграцию на левую сторону поля.              — Желание это не всегда что-то материальное, душнильная моя душа, — нравоучительно ответил Кэйа. — Я просто хочу, чтобы ты честно ответил на один компрометирующий вопрос.              — Но я мог ответить на любой твой вопрос и без игры, — растерянно возразил Альбедо, а Кэйа в очередной раз еле сдержался, чтобы не закатить глаза.              — Альбедо, я охотник. Я не хочу ответы на вопросы, которые, как капуста, стоят и кричат: «Вот он я». Мне нужен, понимаешь, ответ на вопрос, как дикий кабан, чтобы охотиться за ним.              — Я ни разу не видел кричащую капусту. Ладно, я понял, не смотри на меня так. Что же ты хочешь узнать?              Кэйа, бесконечно довольный своей идеей, снова откашлялся. Чтобы придать ситуации серьезности, он сел на полу как следует.              — Ты когда-нибудь целовался?              — Нет, — Альбедо равнодушно пожал плечами. К сожалению Кэйи, там не было и намека на смущение. Более того, Альбедо куда более живо ответил бы на вопрос, каких конкретно пауков он любит есть. — Это всё?              — Ты сказал, что твой язык устроен по другому, поэтому мне интересно, что происходит во время поцелуя с твоими рецепторами? Они расщепляют чужой язык на составляющие?              — Понятия не имею, я же не целовался. Хочешь проверить? — Альбедо со всё тем же постным лицом посмотрел на Кэйю. — Тогда я смогу сказать тебе наверняка.              Сердце Альбериха вместе со способностью внятно складывать звуки в слова объявили бойкот. Он моргнул, коснулся шеи и растерянно покачал головой. «Почему ты качаешь головой, идиот?», — вежливо спрашивает голос в голове, а Кэйа и сам не знает. Кэйа весь — пропитанный алкоголем корж, он привык, что люди откусывают и довольно жмурятся, не ожидая, что вместо молочной пропитки будет огненная вода. Он привык, что он инициатор, художник, рисующий на щеках красным. Садовник, в конце концов, заставляющий пламенные цветы распускаться, но никак не потерявший способность говорить юнец, глупо пялящийся в пол и трущий шею с такой отдачей, будто хотел развести костер.              Верно. С чего бы Альбедо смущаться? С чего бы вообще воспринимать шутливый вопрос серьезно? Он не наивный мальчишка, интересующийся сердечными делами в силу природного любопытства. Кэйа вообще сомневался, что Альбедо знакомы романтические волнения или же присущие другим людям физиологические желания. И если бы Кэйа не был раскочегарен распитой на двоих бутылкой рисового вина, никогда бы не спросил ничего подобного, потому что знал — не светит. То есть, конечно, светит. Светит, как солнце, как светлячок, как светяшка ночами в Вольфендоме, светит красиво и до безумия ярко, только вот не ему. В этом страшно признаваться даже самому себе.              — Кэйа? Что с тобой?              — Эх, Альбедо-Альбедо, — Кэйа запрокинул голову и, выставив руки назад, оперся на них. — Ты и правда удивительный.              — Потому что не целовался? — рассеянно спросил он, перебирая пальцами магнитики.              — Даже не знаю, — искренне признался Кэйа. — Еще один кон? Не на желание, просто так.              — Давай.              К тому времени, как Кэйа с Альбедо выдохлись, и игра опротивела им назойливой мелодией, повторяющейся из раза в раз, уже стемнело. Ужин им принесла девчушка из семьи Ки. Кэйе показалось, что именно эта семья отвечает здесь за радушие, поскольку ее сестра навестила их вчера, чтобы отдать постельное белье.              Заправив животы рисовыми клейкими лепёшками и куриными ножками в сладком соусе, они решили, что встанут на рассвете и, попрощавшись со старейшиной, отправятся в путь дальше. Как бы ни хотелось остаться в этой тихой гавани подольше, не нужно забывать о том, что Альбедо в любой момент может стать хуже. Долгое затишье всегда самое страшное.              

***

             Кэйа не соврал, когда сказал, что чутко спит. Поверхностный сон стал его нежеланным товарищем в течение всего осознанного возраста, поэтому приглушенные всхлипы и тихие девичьи голоса заставили его откинуть одеяло и сесть на спальном месте, сонно оглядываясь. Альбедо в нескольких метрах от него тоже привстал и уставился на Кэйю.              В этот раз они спали в одной комнате. Молчаливо, не сговариваясь. Альбедо не упоминал о том, что произошло прошлой ночью, поэтому чувство неловкости сошло до минимума; разве что Кэйа, когда алкоголь окончательно выветрился, стал чуть менее разговорчивым. Когда Альбедо снова засел за записи, Альберих не издал и звука, смотря на чуть сгорбленную над низким столиком спину.              Сейчас же, приставив указательный палец к губам, Кэйа бесшумно поднялся на ноги и, даже не накинув сверху спальной одежды халат, подошел к окну. От деревни стремительно удалялись две худенькие фигуры, в одной из которых безошибочно можно было узнать Ки Юй. Вторая же девушка казалось незнакомой, по крайней мере Кэйа не видел ее. Они о чем-то переговаривались, махали руками, тянули друг друга в стороны. «Мое ли это дело?», — думал Кэйа, пока Альбедо бесшумно выскользнул из дома. Капитан следственной группы, чтоб его! Кэйа пошел следом.              Они шли мимо рисовых полей, намочили ноги и несколько раз чуть не упали, вовремя хватаясь друг за друга, благодаря молчаливыми кивками. Если бы девушки не были заняты каким-то чрезвычайно важным разговором, они легко бы обнаружили слежку, но, кажется, им было не до этого.              Остановились они только тогда, когда рисовые поля закончились и началась аллея песчаных деревьев. Спрятавшись за одним из таких, Кэйа с Альбедо опасливо выглянули. Оба чувствовали себя крайне глупо, но при этом что-то подсказывало им, что если они и смогут найти какую-то зацепку перед отъездом, то сейчас самое время.              — Шу Мэйфэнь! Почему ты не смотришь на меня? Я же хочу поговорить, пожалуйста! — умоляла Ки Юй, протягивая к подруге руки, но та отстранялась от той, как от прокаженной. — Ну прости меня, ладно? Прости. Умоляю, прости.              — За что простить? За то, что ты приволокла сюда чужаков? Или за это? — Шу Мэйфэнь резко дернула Ки Юй на себя и задрала ее рукав до локтя. — Если так хотела сбежать, то почему не сбежала? Почему не была эгоисткой до конца?              — Ты не понимаешь, они могут нам помочь! Альбедо... я слышала, как он говорил о том, как заговаривал лаву, путешествовал в бездне, ломал как орехи законы природы. Шу Мэйфэнь, позволь мне рассказать им! Они помогут, они хорошие.              — Ты... ты Невозможная. Наивная. Дура, — отчеканила Шу Мэйфэнь. — Почему ты просто не можешь жить так, как жили наши предки столетиями подряд? Знаешь, что будет, если вмешаются чужаки? Он будет в гневе. Тебе недостаточно того, что происходит сейчас? Его жажда и так с каждым годом всё сильнее, как ты... как ты посмела? — она снова отшатнулась и закрыла лицо руками. — Всё, что от тебя нужно было — терпеть и ждать. Неужели так трудно? Почему ты такая невыносимая? Ты специально это делаешь, да? Чтобы я чувствовала себя виноватой?              — Шу Мэйфэнь! — Ки Юй, шмыгая носом, схватила ее за обе руки, не давая вырваться. — Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой, потому что... если кто и виноват во всём этом, то я. Ты ведь сама сказала. Притащила чужаков, пытаюсь... пытаюсь уничтожить всё, что строили наши предки. Но неужели в тебе не осталось её?              — Её?              — Надежды.              Шу Мэйфэнь истерично расхохоталась. Каждый смешок надсадный, хриплый, всё равно что плевок. Вскоре смех перешёл в рыдания. Она обняла себя руками и присела на корточки.              — Надежды?! Дура! Какая же ты наивная дура! Блевать от тебя тянет. Стоишь вся в синяках, а говоришь о надежде! Надежда?! — крикнула она, и от ее крика разлетелась куча светлячков над их головами. — Этот фрукт здесь не растёт, Ки Юй. У тебя голова... забита только твоими идиотскими картинками. Как тебе поможет то, что ты рисуешь меня? Как мне это поможет? Таскаешь мне изрисованные бумажки, как собака, в надежде, что я поглажу тебя по голове! Тебе самой не противно? Не надоело унижаться? Позоришь свою семью, меня позоришь. Я тебе никогда не прощу того, что ты сделала в тот день. Опоила меня... думала, скажу тебе спасибо? Думала, кинусь тебе на шею: «Ах, Ки Юй, ты такая хорошая подруга, Ки Юй!»?              — Прекрати... не говори так... — Ки Юй беспрерывно вытирала мокрые щёки. — Я хотела как лучше, я хотела...              — Хотела что? Поиграть в героиню, чтобы потом сбежать? Бросить меня здесь?! У меня кроме тебя никого нет, тупая ты дрянь! — взвизгнула Шу Мэйфэнь. — Знаешь, что я почувствовала, когда ты убежала? Что всё было зря. Потому что всё, что я делаю, всё это — для тебя. Для того, чтобы ты, дура, жила! Жила хоть как-то! Чтобы мы... мы, — она хлопнула себя по груди. В темноте не видно, что выражало ее лицо, но дрожащий голос, похожий на острые осколки стекла, был ёмким и лаконичным. — Чтобы мы жили. Чтобы всё было как прежде.              — Прости! — крикнула Ки Юй. — Я же просила прощения уже столько раз, почему ты не прощаешь меня?!              — Потому что это мое право! Мое право не прощать тебя. Мое право ненавидеть тебя. Мое право, слышишь?! Не хочу тебя знать. Катись к своему Альбедо, если надо, проси у него помощи, делай, что угодно, а от меня отстань. Мы больше не подруги. Не подходи ко мне. Не таскай свои блядские рисунки. Просто исполняй ту роль, которая тебе выпала, чтобы защитить нас. Я не хочу тебя знать и мне... мне жаль, — пауза была такой внушительной, что деревья вокруг даже перестали величественно шуршать листьями, — что мы вообще подружились десять лет назад. Не иди за мной.              Шу Мэйфэнь зашагала обратно в деревню. На полпути она обернулась и, Кэйа готов был поклясться, ее взгляд скользнул как раз по тому месту, где прятались они с Альбедо. Она ничего не сказала, просто продолжила свой путь.              Ки Юй упала на колени, спрятала лицо в ладонях и горько заплакала.              — Дочка, — скрипучий голос заставил их обоих вздрогнуть. Кэйа ударился головой о дерево и, резко обернувшись, увидел перед собой ту самую старушку, матушку Ки Шана. Она ухватилась за локоть Альбедо и с несвойственной для старушки силой потащила его в сторону домов. Альбедо попытался вяло обороняться:              — Простите, но, кажется, вы меня с кем-то спутали...              — Шу Сян, девочка моя, совсем я слепая стала, не могу повесить талисманы, ты ведь мне поможешь? — ее слепые глаза замерли, будто прозрели, но через секунду она вновь залепетала. — Духи замучили, я их гоню-гоню, а им как об стенку горох! Без твоих ручек ничего не получается, Шу Сян.              Кэйа открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Альбедо осадил его взглядом, всем своим видом говоря: «Мы. Идём. С. Ней».              Через четверть часа, наполненной причитаниями, жалобами на духов и больную спину, они оказались около небольшого, но ухоженного дома. Сад, несмотря на то, что старушка явно была не в состоянии им заниматься, пышно цвёл: оранжевые плоды хурмы с глянцевыми бочками поблескивали в лунном свете, фиалковая дыня почти что сливалась с темнотой, но ее душистый запах всё равно выдавал её.              Старушка засеменила к дому, не отпуская локтя Альбедо. Последний беспомощно обернулся через плечо, кивнул и глубоко вздохнул. Кэйа не совсем понимал, зачем им помогать полоумной старушке, но с серьезным Альбедо решил не спорить, слишком уж категоричный у него был вид.              — Смотри, Шу Сян, вот это, — она продемонстрировала несколько красных картонок на подвязках с непонятными символами, — повесишь на уголок крыши. Да только смотри покрепче завязывай, чтобы ни ветер, ни дождь не смогли сорвать! А вот это... вот это повесишь внутри дома. Я сейчас принесу стремянку.              — Давайте я, — встрял Кэйа и тут же пожалел об этом. Старушка побледнела, раскрыла широко слепые глаза и осоловело на него вытаращилась.              — А ты кто?! Что ты здесь делаешь?! Ты не Шу Сян!              — А у вас глаз-алмаз! — одобрительно воскликнул Кэйа. — Я... я друг Шу Сян. Мы познакомились на тропе в деревню Маодзун.              — Правда? — благо, старушка упрямицей не была, сразу же приветливо заулыбалась и похлопала Кэйю по плечу. — Тогда тащи стремянку. Она во-он в той комнате.              Пока Альбедо с Кэйей, обмениваясь красноречивыми взглядами, возились с талисманами, старушка присела на табурет в саду, блаженно смотря на плоды хурмы. Она шумно вздохнула — грустно-грустно, словно только что вспомнила о том, что потеряла разум, — и вдруг заговорила.              — Проклятое это место, да-а-а-а... столько зла нет ни на земле, ни в бездне. Страшные вещи, какие же страшные вещи!              — Почему проклятое, бабуль? — полюбопытствовал Кэйа, не отвлекаясь от прикрепления талисмана. — Что здесь происходит?              — Уже и не вспомнить, когда всё началось, да и началось ли вообще. Знаешь, нам история эта из уст в уста передается веками, наверное, столько раз она претерпела изменения, что в ней ничего подлинного уже и не осталось. Меня за это по головке не погладят, за то, что я тебе это рассказываю, но что уж мне терять? Сам видишь, выгляжу я так, будто совсем скоро устраивать похоронный обряд. Умирать, конечно, не хочется, а куда деваться?.. О чем я говорила-то?              — Проклятое место, — напомнил Альбедо, расправившись с талисманами. Кэйа придерживал стремянку и, протянув руку, помог алхимику спуститься. Они оба присели на крыльце, терпеливо ожидая, пока старушка сосчитает каждый листочек на дереве, прежде чем заговорит.              — Тогда наша деревенька совсем крохотная была. Два дома и всё, представляешь? Бамбуковые хлипкие домишки не могли перенести ни холод, ни жару. Земля хуже, чем соль — ничто на ней не росло. Ни рис, ни фруктовые деревья, ни овощи, ни цветы. Земля, словом, только чтобы хоронить в ней, ни на что другое годна она не была. В доме ближе к северу жила семья первая, а ближе к югу — вторая. Они умирали от голода, не понимали, что же дальше им делать. А потом... — взгляд старушки потух и снова заскользил по плодам хурмы, обласкивая каждую взглядом. Кэйа с Альбедо молча ожидали, задержав дыхание. — А потом, — снова включилась она, — их заметила неизвестная Богиня. Долго наблюдала она за людскими страданиями и в один день спустилась на землю в виде безобразной слепой старухи: её рот был полон гнилых зубов, вещи пахли сыростью, а под ногтями скрывался траур. Первым делом старуха постучала в тот дом, что был ближе к северу. Хозяев не смутило ее одеяние и запах, приняли ее как родную. У них ничего не было, кроме старого риса, но они щедро поделились им. Перед тем как лечь спать, старуха положила рядом с собой мешок с золотом, но никто на него не позарился. Подумала тогда Богиня, что это — хорошее место и надо благословить его плодородием. Осталось наведаться только в дом на южной стороне. Там к ней отнеслись с брезгливостью, но всё же приняли у себя и точно так же накормили. Но жадность... — она снова замолчала, однако в этот раз чуть уверенней и звонче — глаза ее начали закрываться. Кажется, старушка собралась спать.              — Бабуль! — прикрикнул Кэйа, тут же получив по плечу от Альбедо. — А что дальше?              — Что? — она раскрыла сонные глаза и тут же испуганно вытаращилась. — А ты кто?              — Повторение — мать учения. Я друг... — он споткнулся, судорожно вспоминая имя. — Друг Шу Сян. Вы рассказывали про неизвестную богиню и вторую семью, у которой она остановилась.              — Да что там рассказывать? — она махнула рукой. — Убили они старуху, едва увидев ее мешок с монетами. Подумали, что на эти деньги смогут купить еды, да закололи ее ножами всей семьей, чтобы украсть денег. Тело выбросили со скалы, для зверей диких.              — И Богиня разозлилась?              — Разочаровалась она, разочаровалась, сынок. Место делят одно, а семьи две. Одни хорошие, другие плохие. Черное и белое. Явилась Богиня в своем истинном обличье и наложила на одну семью проклятье, на другую — благословение, да не просто по отдельности, а взаимосвязанно. Тогда-то и появился наш тотем посреди деревни.              Большего добиться они не смогли, старушка забылась крепким сном и Кэйе пришлось нести ее на руках в дом. Альбедо услужливо раскрывал двери, а позже заботливо накрыл одеялом. К своему дому они шли молча и не переглядываясь. Их несогласованное затишье разбавляли только сверчки, перебивающие друг дружку в ночной синеве.              — Надо поговорить с Ки Юй, — подытожил Альбедо около дома. — Кажется, я всё понял, но для целостности необходимо больше информации от человека, который заинтересован в помощи.              Ки Юй уже ждала их на крыльце.