Охра

             Я помню день, когда мы познакомились, так же ярко, как любой человек запомнил бы встречу с косматым солнцем. Сколько нам было тогда? Мне семь, а ей восемь. У неё рот был всё равно что забор, в котором кто-то проделал лаз, чтобы пробираться на огородные грядки — она смело выдирала зубы, а затем демонстрировала кулак, в котором сжимала окровавленные кости. Я же наоборот закрывала рот обеими руками, мучаясь с молочными зубами, до которых уже добрался кариес. Отец уговаривал меня помочь их выдернуть, а я ни в какую. Помню, я в тот день очень испугалась и убежала к рисовым полям. Мне было обидно и горько, что родной отец хочет так жестоко поступить и отодрать часть меня, поэтому я пошла страдать в гордом одиночестве под песчаное дерево. Мне вообще нравились песчаные деревья. Если запрокинуть голову и слегка прищуриться, можно увидеть золотой водопад. Листья — монетки. Я любила монетки.              — Ты чего здесь? — тон у неё был грубый-грубый. Я уже тогда поняла, что ей не нравятся плачущие люди. От них пахло дрожащими коленками, сжатыми робко кулаками и зажмуренными глазами. Страхом. — Чего ревёшь, спрашиваю? Это мое место. Найди себе другое дерево, их вон сколько! У любого из них спроси разрешения, а я дружу вот с этим, понятно?              Я подняла взгляд и первым делом увидела лохматую, одуванчиковоподобную голову. Её выцветшие на солнце волосы отдавали рыжим на свету, мне даже стало завидно. Отец неумело заплетал мне уродливые косы, пляшущие и кривые, а у неё короткие волосы торчали бойко и уверенно. Как у ёжика. Мне казалось, что если я потрогаю Шу Мэйфэнь по волосам, то уколюсь, и из пальцев пойдет кровь. От того, как она ко мне обратилась, я начала плакать еще сильнее, потому что мой план страдания в одиночестве разбили молотом звонкого голоска. Услышав вой раненного оленя, Шу Мэйфэнь забавно округлила глаза и, присев рядом, для верности толкнула меня в плечо, как будто это могло меня успокоить.              — Эй! Эй, ты чего ревешь, а?! Я тебе разве плохое что-то сказала? Ты лучше не плачь, а то уродливая становишься — жуть, в штаны наложить можно, — доверительно поделилась она и неловко пригладила волосы. Я всё никак не могла успокоиться, пронзительно выла, склонив голову и издавая задушенные всхлипы. Она решила не мешать мне. Видимо, надеялась, что от столь интенсивных рыданий я помру от удушья естественным путём.              Главный минус рыданий в том, что они жутко выматывают. Под палящим летним солнцем мне быстро наскучил такой однообразный досуг. Я сильно вспотела, под копчиком начал отчетливо ощущаться острый камень, да и вообще захотелось есть. Я, конечно, сказала отцу, что ухожу жить в лес и буду убивать для пропитания медведей, но в планах у меня этого не было — мои нежные ручки не были созданы для такой грубой работы, да и крови я боялась. Поэтому я начала успокаиваться. Шу Мэйфэнь флегматично вырезала что-то маленьким ножичком из куска дерева. Я, разумеется, сунула свой любопытный нос:              — Что ты делаешь?              — Не твое дело. Не видишь? Творю я. Свистульку. Сестрица Шу Сян пообещала раскрасить ее в мои любимые цвета, фиолетовый и желтый. Знаешь для чего нужна свистулька? Конечно же не знаешь, — воодушевившись моей необразованностью, она решила, что можно и поговорить, — чтобы отгонять злых духов! Да-да-да, я знаю, что ты скажешь. Что злых духов нет и бла-бла-бла, но вот когда начнется нашествие злых духов, вы все будете умолять меня на коленях, чтобы я поделилась своей свистулькой! А вообще...              Никогда не забуду её потухший взгляд в то мгновение. Кто-то беспощадно зажал пальцами тонкий фитиль, раздалось шипение — в Шу Мэйфэнь что-то потухло.              — ...вообще нам нельзя общаться.              — Почему? — удивилась я. — Это потому что я плакса?              — Ты ведь Ки Юй, верно? А я Шу Мэйфэнь. Мы из разных семей, нехорошо это. Сестрица Шу Сян запрещает мне играть с ребятами из семьи Ки.              — Почему?              — Не знаю, если честно, — пробормотала Шу Мэйфэнь немного растерянно, словно не ожидала, что я задам этот глупый вопрос. — Она сказала, что я узнаю об этом чуть позже. Ну, знаешь, взрослые так всегда говорят. «Подрастешь — поймешь», — она сделала забавный низкий голос, а я искренне рассмеялась, закрывая рот обеими ладонями. Слезы на щеках высохли. Меня не беспокоили ни зубы, ни голод, я была всецело вовлечена в знакомство с таинственной девочкой, готовящейся к нашествию злобных духов.              У меня не было друзей. Я была не только слаба здоровьем, но и характер мой легко можно было вместить на огрызок персикового листа — «мямля». Я стеснялась попроситься играть к другим детям, поэтому целыми днями сидела дома и читала книжки. Сказки. В этих сказках хитрая лисица всегда оборачивалась красавицей, поэтому и я ждала, что из нюни вдруг стану бойкой девочкой. Выйду, топну ногой, скажу, мол, сегодня играем в салки, и все ребята учтут мое мнение. Поэтому когда я встретила ту, что была живым воплощением моих детских мечт, эталоном дерзости и непосредственности, я почувствовала всей душой, всем существом, что мы должны поладить. Это осознание было естественным и легким; я могла подышать на него и оно улетит, но вместо этого я поймала его в ладошки и поднесла к сердцу. Ни за что я не позволила бы улететь нашей возможности подружиться. Она об этом, конечно, не догадывалась. Для Шу Мэйфэнь я была странной девочкой, которая наглым образом узурпировала дерево и пометила его своими слезами.              — Почему ты здесь плачешь? Тебя кто-то обидел? — в её голосе проскользнула взрослая серьезность, которой я испугалась. Если бы даже меня кто-то всерьез обидел, я бы не рискнула об этом рассказать — было страшно за обидчиков. — Хочешь, я им задам? Я самая сильная в деревне! Вчера слышала, как Шу Цзин плакал? Это я ему трёпку задала. Кидался камнями в лисиц! Я ему руку и прокусила.              — Прокусила?! — ужаснулась я.              — А то! — гордо воскликнула она, звучно клацнула зубами и нарочито зловеще расхохоталась. — Тот, кто обижает животных — человек непорядочный. Непорядочных людей можно кусать. Мне так сестрица сказала. Ты так и не рассказала, отчего ты плакала?              — Ну-у, — неловко начала я, вытянув вперед руки и пошевелив пальцами. Между них блестели солнечные лучи, золотя уголки кожи. Мне стало стыдно за то, что я плачу из-за такой ерунды. Шу Мэйфэнь подралась с мальчишкой, а я! Распустила нюни из-за того, что страшно выдирать зубы!              Если честно, работы там было на один чих — передние зубы сильно шатались и держались лишь на моем страхе. Меня очень сильно пугал тот звук, когда хрустит мясо, если надавить на зуб. Если бы не он, я бы, наверное, давным давно решилась на это мероприятие. Шу Мэйфэнь не торопила меня. Она повторила мое движение, тоже вытянула руки и дала мне время, чтобы я собралась с мыслями. Наконец я сказала:              — Мне страшно выдирать зубы.              — Фи, — ожидаемо сказала она. — И всего-то? Давай я тебе помогу?              — А как?              — Как-как, — она вся набычилась и расправила плечи. — Ка-ак дам кулаком — всё ненужное сразу вылетит.              — Это же, наверное, очень больно! — в моем голосе было больше благоговейного трепета, чем страха. Она говорила о том, как врежет мне, так авторитетно, так уверенно, что от податливо подставленной под удар головы меня отделяла тонкая грань в один солнечный лучик. В ответ Шу Мэйфэнь энергично замотала головой. Ее волосы пролились косым дождём сначала влево, потом вправо.              — Ничуть не больно, я так тысячу раз делала. Самое больное — ожидание, но если перепрыгнуть через него, как через лужу, то сразу становится легко и просто, вот увидишь. Ты просто не жди ничего. Зажмурься, представь что-нибудь приятное и предоставь остальное мне.              В теории я поняла, что она имела в виду. Ожидание чего-то неприятного и правда висит на шее мертвым грузом, проще не ждать; одно дело знать это, другое — применять на практике, когда твое лицо в опасной близости от чужого кулака. Я встала на ноги. Шу Мэйфэнь встала на ноги. Я снова восхитилась, какой профессиональный у нее был вид. И правда, наверное, делала это тысячу раз! Я тогда еще подумала, как же так? У человека ведь не тысяча зубов! Потом до меня дошло, что она имела в виду и чужие зубы тоже.              Я зажмурилась. Не успела я представить сочный арбуз, от которого пузо надувается и становится похожим на пруд с рыбками, как мне по лицу прилетело. Сильно, смачно, но из-за неожиданности совсем не больно. Когда я раскрыла глаза, Шу Мэйфэнь трясла кулаком и щурилась от боли, я же ошарашенно трогала свой рот. К своему ужасу я обнаружила, что во рту недостает не только шатающихся зубов, но и зуба, который на вид был абсолютно стойким солдатиком. Выплюнув на землю пригоршню зубов вместе с кровью, я присела на корточки. Шу Мэйфэнь спросила, больно ли мне. В ее голосе не было беспокойства, скорее профессиональный интерес. Я в ответ покачала головой, а она только довольно зажмурилась с широкой улыбкой, такой же беззубой, как сейчас и у меня.              — Давай закопаем твои зубы, — вдруг азартно предложила она. Прежде чем я задала очередной очевидный вопрос, она нетерпеливо добавила: — Чтобы выросло зубное дерево.              — А такое есть?              — А как же. Ты дурёха, у нас зубы же как-то растут! Ты ведь знаешь, что во рту у нас всё время влажно из-за слюны? Зубы растут там, как любые растения. Даже корни есть, если присмотреться. Если зубы посадить, поливать, то рано или поздно вырастет зубное дерево, — она звучно шмыгнула носом и вытерла его предплечьем.              Что ж, звучало логично. Шу Мэйфэнь в моих глазах стала не только девочкой сильной, но и девочкой исключительно умной. Я не видела ни одной причины, по которой этот надежный план мог бы не сработать, поэтому щедро пожертвовала свои зубы для этого эксперимента. Мы долго не могли решить, какая практическая польза будет от этого дерева. Зубы, в конце концов, материал ни для чего особо не пригодный, но Шу Мэйфэнь предложила, чтобы мы дарили эти зубы старикам. Я окончательно воодушевилась и уже представила, что в деревне нас встречают как героев и недоумевают, как они первые не додумались выращивать зубы.              Ямку мы рыли воодушевленно и самозабвенно, используя исключительно свои руки. Если выскрести всю грязь, которая забилась нам под ногти, можно было бы создать несколько земляных грядок, но нас это беспокоило в последнюю очередь. Кого волнует гигиена, когда речь о важном открытии?              Бывают эпизоды, после которых невозможно не проникнуться друг к другу симпатией, и так уж вышло, что выращивание зубов — один из таких эпизодов. Так мы начали дружить с Шу Мэйфэнь.              Наши семьи всё еще не могли толком объяснить, почему нам нельзя дружить, поэтому мы не воспринимали эти запреты всерьез. Тем более, что по большей части мы были предоставлены сами себе и ветру, который носил нас по полям как воздушных змеев. Мы расправляли руки, набирали скорость и рассекали лицами воздух, блаженно жмурясь. Я уже тогда решила, что в мире не будет никого, кто будет значить для меня больше, чем отец и Шу Мэйфэнь. Первый делал всё, чтобы я не чувствовала себя покинутой из-за недостатка материнской любви, вторая же заполнила мою жизнь, как заполняет уродливую вазу прекрасный букет. Никто не скажет: «Какая же неказистая эта ваза!», все посмотрят на букет и восхитятся. Так и я не замечала того, что другие дети меня недолюбливали. Главное, что у Шу Мэйфэнь лукошко с интересными идеями, а еще свистулька, окрашенная в фиолетовый и жёлтый.              Мы встречались каждый день после обеда. Я откладывала книжки, собирала волосы в монструозное нечто на голове и выскакивала побыстрее на улицу, где меня уже ждала Шу Мэйфэнь. Спустя полгода стало очевидно, что растёт она немного медленней меня, и ее сперва это очень обижало. «Разве это честно? — возмущалась она. — Зачем тебе высокий рост, если ты даже драться не умеешь?» Если бы я только могла, я бы отдала все несчастные миллиметры, которые мне перепали, потому что высокий рост и правда был мне ни к чему, а вот Шу Мэйфэнь каждый день становилась у деревянного столбика, протягивала мне кусочек угля и велела измерять её. Я не могла сдержаться и жульничала, потому что когда она видела, что немного подросла, Шу Мэйфэнь улыбалась так широко и искренне, что в ответ улыбалось и моё сердце. Каждый день я ставила отметку на миллиметр выше предыдущей, пока мой обман не стал очевиден. Шу Мэйфэнь, поразительное дело, ни капли не разозлилась. Она треснула себя по лбу: «Вот я дура! Должна была догадаться, что такими темпами давно бы выросла из своих штанов!»              У Шу Мэйфэнь была сестрица — Шу Сян. Она казалась мне очень взрослой, хотя на тот момент ей было всего девятнадцать лет. Высокая, красивая, она умела делать губную помаду из лепестков розы и подкрашивала глаза углём. Даже её походка была особенной, немного пружинистая и как будто бы кривоватая, но это ничуть не портило Шу Сян. Я смотрела на неё с приоткрытым ртом, в то время как она на меня — с прохладной обидой и жалостью. Потребовался не один месяц, прежде чем она начала улыбаться мне при встрече. Я знаю, что Шу Мэйфэнь без остановки рассказывала ей о наших приключениях, потому что от сестры у нее секретов не было, а приключений было много. Мы сражались с облаками-драконами, ходили по следам великанов и свергали с трона тирана, запугивающего людей. У Неё не голова, а котёл с бурлящим в нём наивкуснейшим супом: там и овощи, и мясо, и жгучие пряности. Не знаю, какую роль в приготовлении блюда играла я, но мне нравилось думать, что я добавляю в него щепотку нектара попрыгуньи для особенного вкуса.              Моя драгоценная бабушка души не чаяла в Шу Сян: то без остановки приглашала выпить чая из хризантемы, то передавала сушеную хурму в сиропе через Шу Мэйфэнь. Ее любимица ничего из этого не принимала, но никогда не отказывала ей в маленьких просьбах. К примеру, Шу Сян просто потрясающе рисовала. Никто в деревне так не мог. В ее руках любая краска становилась волшебной. Не нужно было ни кистей, ни подходящего настроения, она могла рисовать пальцами в скверном расположении духа и всё равно получалось потрясающе. В основном ее талант использовали для создания талисманов — в конце концов для каллиграфии нужна была твердая рука.              С особой любовью Шу Сян занималась рисованием портретов. Я однажды увидела, как прекрасно она нарисовала младшую сестру, широко распахнула глаза и спросила:              — Как у тебя так получается?              — Это как с кулинарией, — ласково отвечала она, не отвлекаясь от работы. С желтой страницы на меня смотрела поразительно живая Шу Мэйфэнь. Сейчас как выпрыгнет, как схватит меня за руку и мы вместе побежим играть! — Самое вкусное получается для человека, которого любишь.              — Выходит, мой отец меня совсем не любит, — пробурчала я, вспоминая, как он пытался накормить меня потрясающим супом с наполовину сырой в нем рыбой.              — Просто ты не пробовала то, что он готовит для тех, кого не любит, — рассмеялась Шу Сян и подмигнула мне.              Я еще долго наблюдала за тем, как порхает ее рука над бумагой. Странное дело! Бумага — страшная, желтая, изъеденная старостью. Уголь — самый обычный, такой можно добыть где угодно. Однако при всём при этом то, что делала Шу Сян напоминало волшебство. Небрежные штрихи, простые и неказистые, вдыхали в бумагу жизнь. Рука — птичка, кружащая над сказочной поляной. У нее в клюве веточка, а на хвосте истории, которые ей не терпится напеть.              Мне нравилась моя беззаботная жизнь. Наша беззаботная жизнь. Я уже тогда не представляла себя без Шу Мэйфэнь, поэтому всякое «я» переросло в «мы». «Мы» звучит безопасно. «Я пошла ночью в лес» — зачин для страшной истории, которая плохо кончится. «Мы пошли ночью в лес» — начало захватывающего приключения. Я не понимала, почему отец так стремился отгородить меня от моей единственной подруги, благодаря которой я не чувствовала себя больше покинутой.              Мы с ней окончательно отстранились от остальных. «Они обычные», — поясняла Шу Мэйфэнь. Мне всегда было неловко, когда она это говорила, и вовсе не потому, что мне было обидно за них, а потому что на самом деле обычной была я. Мне казалось, что вот-вот она раскусит эту тайну, отвесит мне пощечину и обвинит во вранье, поэтому однажды я позорно расплакалась во время нашего очередного приключения. Мы тогда расследовали дело по пропаже Королевы Бабочек. Шу Мэйфэнь зажала веточку между губ, как трубку для курения, которой баловались старики в деревне. Деловитым кивком она указала на след от собачьей лапы на влажной земле:              — Видишь? Это прихвостни злодея Ли Цзыуна! Они определенно причастны к пропаже нашей Королевы. Эй! Ты чего ревёшь?! Ну-ка посмотри на меня! — она с серьезным видом обхватила ладонями мои щеки и с силой сжала их так, что мои губы вытянулись, как у утки.              — Я... я ничего не вижу, — заходясь во всхлипах, призналась я. — Почему я никогда ничего не вижу? Почему ты видишь, а я нет? Я тоже обычная?              — Дурочка! — она растерянно отпустила мои щеки и зачесала непослушные волосы назад. — Я-то думала, что случилось что-то серьезное, а ты! Ух, слов нет, развела нюни на пустом месте!              — Ты на меня не злишься? Честно-честно? За то, что я тоже обычная, — на ресницах повисли тяжелые капли. Я крепко зажмурилась и они скатились по щекам к подбородку.              — Зачем тебе тоже что-то видеть, если у тебя есть я? Я вижу! Неужели нам этого недостаточно? — удивилась она. — Если бы я хотела дружить со второй собой, то привязала бы зеркальце к палочке, а ее закрепила бы на голове. Смотри, Ки Юй, я тебе сейчас показываю на след и говорю, что это — след прихвостней Ли Цзыуна. Ты мне веришь?              — Верю.              — А другие бы не поверили. Даже моя сестра ничего не видит! Потому что они обычные. А ты — особенная, Ки Юй. По крайней мере для меня. Очень-очень особенная.              — Но я никому, кроме тебя, не нравлюсь. А ты нравишься всем.              — Глупая! Ты как воздушный змей. Намного выше них, просто они не додумываются запрокинуть голову и посмотреть.              Я расплакалась еще сильнее. Хотелось, чтобы это лето продолжалось вечно. Чтобы под палящим солнцем мы становились бронзовыми, натирали ноги от долгого бега, купались в соке фиалковой дыни, которая брызжет фонтаном, стоит только вонзить в сочную плоть зубы. Хотелось, чтобы рука об руку по следам хитрых монстров. Чтобы прыжки в речку, брызги в лицо и бег наперегонки, где я нарочно проигрываю.              Но любое яблоко, какое бы оно ни было красивое, рано или поздно будет окрашено временем в грязно-коричневый; оно запустит в его некогда белую мякоть червей, иссушит кожуру и разбрызгает вокруг прокисший запах. Любое лето, даже самое яркое и душистое, заканчивается тоже. На смену солнцу, которое щипало огненными пальцами за щеки, приходят монотонные дожди. Меня всё реже отпускали гулять с Шу Мэйфэнь, ссылаясь на непогоду.              К тому времени мне было уже восемь лет. По мнению ребенка — глубоко солидный возраст, и пусть у взрослых детская самоуверенность вызывала лишь снисходительную улыбку, понимала я всё же намного больше, чем в свои семь. Критическое мышление, умение анализировать и воображать пришли мне комплектом с Шу Мэйфэнь. «Непогода — глупое оправдание», — думала я. Несколько позже я поделилась своим открытием с подругой. В тот день лил дождь. Мы спрятались под верным песчаным деревом, которое самоотверженно защищало нас от ливня. Мы были мокрые насквозь, зато, благодаря густой кроне, могли моргать без мерзкого щипания в глазах. Шу Мэйфэнь сказала:              — В деревне что-то происходит. То есть... не как с Королевой Бабочек, понимаешь? По-настоящему. Моя сестра иногда странно себя ведёт. Нет, даже не так. Она всегда странно себя вела в некоторые дни. В эти дни она дает мне особенный чай. Я после него сплю, как убитая! Один раз я вылила его, но она заметила и строго меня наказала. До сих пор голени болят — так она хлестала меня прутиком. Но знаешь, что удивительно? Били меня и больно было мне, но плакала она. Как думаешь, почему?              — Может, ей было стыдно, что она била тебя? — предположила я. — Шу Сян ведь очень тебя любит.              — В том-то и дело, — у Шу Мэйфэнь волосы прилипли к лицу, но они будто бы совершенно ей не мешали. Она прикусила ноготь на большом пальце. — Она никогда меня не ругала. Я могла бить соседских мальчишек, случайно разлить краску на ее работу, могла делать что угодно, но она никогда... никогда даже голоса не повышала. А тут так сильно меня отлупила. Я сначала очень на нее обижалась. Не разговаривала, кажется, неделю, но потом поняла, что, наверное, есть что-то важнее всех тех провинностей, да?              — Отец тоже дает мне этот чай иногда, — призналась я. — Кажется, его дают всем маленьким детям. Шу Цзину тоже. Обычно это совпадает с тем, как...              — Узор на нашем тотеме загорается красным, — подхватила Шу Мэйфэнь. — Это ведь не может быть простым совпадением?              — Не может, — я покачала головой. — Значит, что-то происходит ночью.              — Возможно, они сражаются с каким-то злом? — задумчиво спросила Шу Мэйфэнь. — На опасные миссии никогда не берут детей, берегут. Может, ночью на деревню нападают мистические твари и злобные духи?              — Снова ты со своими злобными духами, — я не сдержалась и коротко прыснула, но тут же перестала улыбаться, чтобы не обидеть Шу Мэйфэнь. — Почему ты так думаешь? С чего бы злым духам была нужна наша деревня?              — Ты не замечала за отцом ничего странного в эти дни? Шу Сян после таких ночей не встает кровати. А еще всегда носит очень-очень закрытую одежду. Мне кажется, она скрывает раны или синяки.              — Мой отец обычно просто более тихий, — я пожала плечами и возвела глаза к небу, пытаясь вспомнить, как выглядел отец. Аккурат на зрачок приземлилась огромная капля, и я, ойкнув, зажмурилась. — Нет, ничего такого не припомню. Возможно это из-за того, что мой папа сильнее. Шу Сян же девочка, поэтому ей сложнее сражаться.              — Ничего подобного! — завелась Шу Мэйфэнь. — И что с того, что она девочка? Я тоже девочка, но обставлю любого ровесника среди мальчишек. Моя Шу Сян такая же. Если надо, она и отца твоего поколотит. Ни за что не поверю, что она дала бы себя в обиду, — она надула губы, а я примирительно погладила ее по плечу:              — Я верю, Шу Мэйфэнь, правда верю, но должна же быть какая-то причина, почему Шу Сян нездоровится в эти дни, а мой отец ведет себя как обычно?              — Я не знаю! Нужно найти способ, как не заснуть ночью и проследовать за ними.              Мы начали думать. «Думать» — вообще занятие сакраментальное, но в некоторых случаях обреченное на провал. Дети много думают, затрачивают кучу сил, только вот толку от этого мало. Еще хуже от того, что к их попыткам взрослые относятся с шутливой снисходительностью. Ох, этот взгляд каждый ребёнок знает так же хорошо, как может смастерить из листочка кораблик. Взгляд под названием «ты делаешь всё неправильно, но я не подскажу тебе как нужно, поэтому продолжай свои нелепые попытки, они меня веселят». Нам с Шу Мэйфэнь не к кому было обратиться. Взрослые рьяно охраняли эту тайну и ни за что не позволили бы просочиться ей сквозь их плотно сжатые кулаки, а наши ровесники не имели ни малейшего желания менять игры на сомнительные темы. «Снова эта Шу Мэйфэнь всякую ерунду придумывает, — капризно заявлял Шу Цзин и кривил огромный нос. — Вы друг дружки стоите. Обе странные»              Очень скоро из его носа пошла кровь. Шу Мэйфэнь мрачно трясла кулаком, морщась от удара. Шу Цзин убежал плакать, а мы засели около нашего песчаного дерева. Со времени нашего первого разговора на эту тему прошло несколько месяцев, но ни одна из наших попыток не увенчалась успехом. Разве что Шу Мэйфэнь снова отлупили, а отец запретил общаться мне с ней под новым предлогом — «она на тебя плохо влияет». Стоит ли говорить, что его слова имели для меня вес немногим меньше, чем пар, что клубнями вылетал из нашего рта? Когда разгадка совсем близко, мне точно было не до послушания.              — Ничего не срабатывает, — Шу Мэйфэнь в сердцах пнула корягу, взвыла, грубо чертыхнулась (я прикрыла рот рукой, потому что ни разу не слышала, чтобы такие крепкие слова жили во рту таких юных девочек) и плюхнулась на сырую землю. — Нам нужен взрослый на нашей стороне. Только где их искать-то? Все противные, вредные, ни за что ведь не помогут!              — Мы и сами справимся, — уловив, что боевой дух Шу Мэйфэнь начал падать, я возложила на себя бремя воодушевительницы. — Нам никто с тобой не нужен, просто подумаем ещё.              — А что толку? Ничего у нас не получается.              Есть один очень страшный звук, я его боюсь больше, чем Волков Разрыва. Это голос человека, который вот-вот заплачет. Звук становится тусклым, зажимается сам в себе. Происходит надлом. Будто голос шагал-шагал и провалился в яму. Небольшую, но очень глубокую. Из ямы этой не выбраться, если не затопить слезами. У Шу Мэйфэнь голос тоже куда-то провалился. Она закрыла лицо руками и съежилась, став совсем крохотной. Я никогда не видела, как она плакала, поэтому ее слёзы стали для меня открытием. Осторожно пододвинувшись поближе, я уложила голову ей на плечо.              — Как мне помочь ей? — тихо спрашивала она. — Как мне помочь Шу Сян? Что я ни делаю — все бесполезно. Это всё потому, что я малявка. Надо срочно расти, но я снова не знаю как. Малявка, еще и глупая, — бормотала она, не показывая лица.              — Шу Мэйфэнь. Шу Мэйфэнь, посмотри на меня, — попросила я ласково. — У меня есть одна идея! Мы ее еще не пробовали.              — Правда? — она посмотрела на меня с такой надеждой, что даже если бы я соврала, то расшиблась бы в лепёшку, но нашла выход.              — Однажды я сильно отравилась. Наелась волчьих ягод до пены изо рта. Отец чуть с ума не сошел. Наш лекарь ушел за травами, а мне становилось всё хуже. В итоге моя бабушка дала мне какую-то настойку, от которой мне полегчало. Я и подумала, что... что если этот чай, который нам дают, это тоже своего рода... яд? Просто в маленькой дозе. Я уверена, что если не рассчитать и добавить в этот чай много-много того, что заставляет нас спать, то можно и в самом деле отравить. Вдруг этой настойкой мы сможем убрать действие чая? Сначала выпьем, а когда за нами не будут так пристально наблюдать, глотнём настойки. Возможно и не получится, но хуже ведь точно не будет? — я говорила так путано и неуверенно, что вообще сомневалась, поняла ли Шу Мэйфэнь хоть что-то из моего блеяния. Закончив мысль, я неуверенно посмотрела на нее, вцепившись пальцами одной руки в пальцы другой. Сейчас идея казалась мне ничуть не действенной, скорее просто глупой.              Шу Мэйфэнь долго смотрела на меня, а затем, соскочив на ноги, вцепилась в волосы:              — Ки Юй, ты просто умница! — воскликнула она, а затем несильно ткнула в мой лоб пальцем. — И кто бы мог подумать, что в твоей голове кроются такие хорошие идеи? Как мы раньше об этом не подумали? — Шу Мэйфэнь азартно сверкнула глазами. — Но для начала мы должны узнать у твоей бабушки, что это за настойка.              Выяснилось, что настойка эта требует много времени для приготовления, поэтому, замешав все необходимые ингредиенты и зарыв горшочек под дерево, мы принялись просто ждать.              Мы ждали так долго, что опоздали.              День выдался ненастный. Ветер разбрасывал брызги в стороны, молнии угрожающе скалили свои длинные зубы. «Сегодня точно не отпустит погулять», — подумала я. Вчера тотем снова загорелся красным, а значит сегодня отец снова будет в дурном расположении духа. Я с важным лицом засела в углу комнаты с книгой о животных и растениях в Ли Юэ, всем своим видом демонстрируя полное послушание, чтобы отец удивился и на следующий день обязательно отпустил меня погулять.              Женщины семьи Ки, добрейшие души, не давали отцу окончательно отравить меня своими кулинарными изысками, а потому щедро делились едой. С утра отец всегда уходил пораньше, чтобы когда я проснулась, на столе меня ждал рис и салаты из свежих овощей. Этот день, как я думала, не стал исключением, но папы не было слишком долго. Я то и дело подбегала к окну, высовывала нос, мочила лицо в проливном дожде, а затем, нахмурившись, снова шла в свой угол.              Нарисованные Шу Сян пёстрые картинки с лисицами потеряли всякую способность заинтересовать меня, я почувствовала то самое мерзкое «что-то не то». Это предчувствие самое точное и самое страшное, я еще ни разу не ошибалась. В прошлый раз, когда появилось это чувство, нас покинула мама.              Я шмыгнула носом. Картинки с лисицами, нарисованные вручную, начали расплываться от капель, которые, долго держась за кончик моего носа, прыгали на красные чернила. В горле стало больно-больно, но я всё еще боялась зарыдать в голос, потому что это значило бы, что «что-то не то» трансформировалось в нечто ужасное и неотвратимое. Пока я держусь молодцом — всё в порядке.              Когда дверь открылась и в комнату вошел отец, я уже была вся зарёванная. Страница про лисиц превратилась в хлипкую и мокрую тряпочку. Я соскочила с места и бросилась к отцу, прижавшись к нему и горько расплакавшись.              — Ты уже всё знаешь? — потухшим голосом спросил он.              — Что знаю? — не поняла я.              Я впервые надела белые одежды.              Церемонию было решено провести в противоположной от полей стороне. Я шла следом за отцом, рассеянно оглядываясь. Вокруг меня кружили белые вороны — другие жители деревни. Они не выглядели грустными, они выглядели пустыми. Мне казалось, что стоит мне сжать их руку — она превратится в плоскую картонку. Фальшиво, не по-настоящему. Я и сама чувствовала себя не настоящей. Настоящая я будто бы спряталась где-то в кроне деревьев и смотрела на совершенно чужую девочку, которую ведет за руку мой отец. Ноги слабые, ватные, они то и дело скользили по влажной земле.              «Неудачный день для похорон, — отстраненно подумала я. — Я ведь запачкаю свое белое платье»              — Я не хочу идти, — я резко остановилась и отчаянно замотала головой. — Нет-нет-нет, я не пойду. Папа, иди без меня, хорошо? Я не пойду.              Отец с жалостью посмотрел на меня и чуть крепче сжал руку:              — Разве ты не хочешь попрощаться с ней? Потом ты будешь жалеть об этом, Ки Юй.              — Не буду! — крикнула я. — Я никуда не пойду. Я хочу домой. Там меня ждет книжка... книжка... — я запнулась. Перед глазами те самые расплывшиеся в красных чернилах лисички. Я не хочу ни на какие похороны. Я хочу к Шу Мэйфэнь. Точно, Шу Мэйфэнь...              Стоило мне об этом подумать, как я услышала леденящий душу вопль. Захотелось умереть, но не слышать его. Я не знала, где найти в себе смелость идти дальше. То, что происходило, казалось мне несправедливым. Эгоистичная мысль о том, что эта смерть испортила всё, что могла, заполнила сознание липкой грязью, а сама я в последний раз дернула рукой, скуксившись.              — Я не пойду. Я никуда не пойду!              Очередной истошный крик. Я закрыла уши обеими руками и замотала головой.              Шу Сян была накрыта белым одеялом и было видно только ее голову. Дождь нещадно колотил ее по щекам, а я еле сдерживалась, чтобы не прикрыть ее лицо ладонями, защищая от капель.              — Шу Сян? — осторожно звала Шу Мэйфэнь в перерывах между криками. — Шу Сян, это не смешно. Я же вижу, что ты просто прикидываешься. Вставай, Шу Сян. Не трогайте меня! — крикнула она, когда одна из женщин попыталась ее обнять. — Зачем вы притащили ее сюда? Разве можно так со спящим человеком? Вырядились еще как... Ки Юй! — она будто прозрела и, поскальзываясь, бросилась ко мне. Схватив меня мокрыми и дрожащими руками, она жалобно заглянула мне в глаза.              — Они ведь все врут, правда? Я вижу, что она жива. А ты видишь? Ты видишь, Ки Юй? Ты ведь всегда видишь то, что вижу я, ну? Дурочка, что же ты молчишь?              Я тихо заплакала, опустив голову и зажмурившись. Мне было стыдно, что я не вижу того же, что и она. Шу Сян была мертва. Ее красивое лицо, бледное и недвижимое, выражало крайнюю степень умиротворения. Она была похожа на первый весенний день, спокойный и прохладный.              — Почему вы не пускаете меня к ней? — Шу Мэйфэнь оглядела собравшихся. Каждый раз, когда она бросалась к телу, чтобы сорвать одеяло, кто-то ее останавливал. — Почему вы не пускаете меня к ней? — жалобно спросила она вновь. — Я просто хочу попрощаться с ней и хотя бы обнять. Мы вчера сильно поругались, я сказала, что не хочу ее видеть, я... это из-за меня, да? Это из-за меня она умерла?              — Архонты, дорогая Шу Мэйфэнь, — матушка Шу Цзиня снова попыталась ее обнять, — ты ни в чем не виновата, не говори так.              — Последнее время она совсем перестала мне что-либо запрещать и много спала, — начала тихо бормотать Шу Мэйфэнь. — А я...я радовалась, что могу подольше погулять. Я не знала, что... я не знала... — ее сильно трясло. Я нашла в себе силы подойти к ней и крепко обнять. Она была в моих руках ледяной глыбой. Не обнимала в ответ и, казалось, даже не дышала, только бормотала что-то под нос.              Шу Мэйфэнь снова закричала, уткнувшись мне в плечо. Я тоже плакала навзрыд, гладя ее по спине.              Я не видела Шу Мэйфэнь долгие полгода. Она не выходила из дома Ки Лифен, которая стала ее опекуншей. Несмотря на то, что другие дети в одночасье стали ко мне лояльней, мне совершенно не хотелось с ними водиться. У них в головах не украшенные кристальными бабочками пышные букеты, а охапки сена. Я хотела дружить лишь с Шу Мэйфэнь, только вот она, кажется, совсем не горела желанием увидеться со мной. Мне хотелось обидеться, разозлиться на нее, чтобы не грустить, но когда мама покинула нас, мне тоже было не до игр, поэтому я могла ее понять.              И так как я осталась одна, раскрывать тайну загадочного снотворного чая мне тоже пришлось в одиночку. Я не сразу вспомнила о горшочке, который мы закопали вечность назад. Понятия не имея работает ли он, я выкопала его в один из летних дней, которые летними я не считала. Лето — когда с Шу Мэйфэнь против всего Тейвата. Лето — вместе скрываться от солнечных лучей, щуриться и ловить ладонями солнечных зайчиков. Лето — шептаться о загадочных тайнах. То, что сейчас — подделка. Есть стекляшки, похожие на драгоценные камни. Это лето было точно таким же. Оно блестело и никто не замечал подмены, но я-то знаю, как выглядит настоящий блеск алмазов.              Долго ждать не пришлось. Тотем загорелся красным, а я спрятала под кроватью чашку с пахучей настойкой. Она прокисла, покрылась пузырями. Я не была уверена, что вместе с чаем оно не убьет меня, но слишком уж хотелось докопаться до истины; тогда я прибегу к Шу Мэйфэнь, постучусь в дверь и закричу: «Выходи, Шу Мэйфэнь, я нашла разгадку! Если будешь и дальше сидеть в четырех стенах, то ничего не узнаешь!». Она, конечно же, выйдет, широко распахнет глаза и начнёт допытываться, в чём же дело. Мой план не имел изъянов, поэтому когда отец поздним вечером протянул мне чашечку с чаем розового цвета, я выпила его одним глотком и с готовностью забралась под одеяло.              Отец был подавлен больше, чем обычно. Убедившись, что я и правда выпила чай, он занялся своими делами. Как только он вышел из дома, я, борясь всеми силами с сонливостью, достала настойку. Времени для сомнений не оставалось, сознание стремительно укрывало меня разноцветным одеялом. В глазах то желтые вспышки, то синие; веки тяжелые, словно к каждому прикреплено по черенку лопаты. Я жадно прильнула к чашке и начала делать шумные и крупные глотки. Если бы меня спросили, какой же была настойка на вкус, я бы предложила съесть тухлую рыбу, обваленную в сушеной полыни. Неудивительно, что выпив всё до последней капли, меня вырвало.              Мне казалось, что я умру, потому что рвало меня так сильно, что вскоре остались только спазмы и сокращающийся желудок — избавившись от его содержимого, я отползла чуть подальше и, свернувшись в калачик прямо на полу, заснула.              Пробуждение было тяжёлым. Поморщившись, я раскрыла глаза. Реальность плыла, словно отражение в луже, на которую секундой ранее наступили. Отец еще не вернулся; пусть я не могла проследить за ним, я могла попробовать поискать. Деревня, в конце концов, была крохотной. Рано или поздно я нашла бы то, что мне нужно, тем более, если в этом странном мероприятии участвовала куча взрослых. Они просто не могут спрятаться.              Подумать — просто, сделать — сложнее. Хватаясь за стены, предметы мебели, за деревья и воздух, я медленно отправилась на поиски. Свет от ламп ближе к рисовым полям не заметить было сложно, я полетела туда пьяным мотыльком. Во рту всё еще отвратительный вкус настойки, зато в сердце — отчаянное желание узнать, что происходит. Если бы я порылась в себе чуть тщательнее, если бы вытащила мысли и выпотрошила их, то поняла бы, что правда не была мне нужна. Я просто хотела, чтобы мы с Шу Мэйфэнь снова начали общаться. Я ухватилась за раскрытие тайны, как за последнюю возможность вернуть нашу дружбу.              Доковыляв до дерева, я с замиранием сердца начала наблюдать. Внутри меня кровь превратилась в ледяные осколки, когда я снова увидела на взрослых белые одежды. Кто-то умер? Кого-то хоронят? Я попыталась сфокусироваться, но взгляд сталкивался с огромными спинами жителей деревни. Они закрывали то, что происходило в центре.              А в центре происходило что-то плохое, я чувствовала. Не может что-то хорошее сопровождаться глухими ударами и жалобным скулежом. Сперва я подумала, что кто-то бьет собаку. На глаза навернулись слёзы. Они избивают животных? За что? Зачем? Чтобы что?..              Я отлипла от дерева, чтобы попытаться посмотреть с другой стороны. Может, тогда я смогла бы увидеть, что происходит в этом плотном кольце.              — Что это? Что это такое? — почти валясь с ног, я оттолкнулась от дерева.              — Ки Юй, что ты здесь делаешь? — отец побледнел и придержал меня за плечи, чтобы я не упала. — Как ты... я же видел, что ты выпила чай.              — Ничего страшного, — раздался ледяной голос Шу Бэя. — Она уже достаточно взрослая, чтобы знать. Ты не сможешь охранять ее от правды вечно.              — Ей всего девять!              — А Шу Мэйфэнь всего десять, — процедил сквозь зубы Шу Бэй. — Спасло ли это ее от ритуала?              — Но как же... они же подруги, — настаивал отец. — Это слишком жестоко.              Я не слушала их. Меня интересовала только маленькая фигурка в центре, на голову которой был надет мешок. Я знала ее. Шу Мэйфэнь я могла узнать по взмаху ресниц, поэтому то, что я не видела ее лица, не могло меня одурачить. «Но я еще не провёл с ней просветительной беседы!» — папа почти плакал, но мне вдруг стало до страшного всё равно. Ничего не имело значения, кроме подрагивающей Шу Мэйфэнь в центре. Издалека этого было не видно, но чем ближе я подходила, тем сильнее свет от ламп в руках жителей открывал завесу: на руках синяки, на ногах синяки и кровоподтеки.              — Она должна смотреть, — безапелляционно сказал Шу Бэй. — Это ничто по сравнению с тем, что для благополучия деревни делает этот ребёнок. Давай, Ки Шан. Почему ты опустил свою палку? Тебя смущает присутствие дочери? Рано или поздно она всё равно узнала бы. Проведёшь беседу позднее. Ты же знаешь, что происходит, если тотем не получает желаемого?              Я почти стянула с ее головы мешок, прежде чем меня оттащили в сторону. Не сопротивляясь, беспомощно смотря вперёд, я оглядывала собравшихся и думала, что это сон. Дурной сон. Сейчас я проснусь от того, что Шу Мэйфэнь истошно вопит мое имя во дворе, а затем мы пойдем к Шу Сян, которая, как и обещала, научит меня рисовать.              — Папа, что ты делаешь? — пискнула я, наблюдая, как он подходит к Шу Мэйфэнь с занесённой палкой. — Не надо, — уже громче пролепетала я, чувствуя, как слёзы шпарят щёки. — Нет-нет-нет-нет, не трогай! Не трогай! — я попыталась рвануть в центр, но чьи-то руки крепко держали меня. — Папа!              — Бей.              — Я тебя возненавижу, слышишь?! Ты не будешь моим папой! Не трогай ее! Хватай ее и бежим отсюда, пожалуйста!              — Я. Сказал. Бей.              Раздался вскрик. Я зажмурилась позже, чем увидела, как отполированная, толще моего запястья вдвое палка, с хлёстким звуком встретилась с кожей. Её кожей.              

***

             С Шу Мэйфэнь мы встретились спустя пару месяцев. Когда она появилась около нашего дерева, которое некогда было только её, я набросилась на нее с объятиями. Она блекло мне улыбнулась, а я ощутила панику. Наверное, такую панику ощутил бы каждый, если бы запрокинул голову и увидел, как солнце на небосводе неотвратимо потухает. Медленно отпустив ее из объятий, я присела рядом на прогретую солнцем землю.              Помолчали.              — Смотри, — я указала пальцем на очередной след от лисьей лапки на земле. — Снова прихвостни Ли Цзыуна.              — Я не вижу, — тихо пробормотала она, подбирая под себя ноги. — Я совсем ничего не вижу, Ки Юй.              — Ну и... ну и ничего страшного, — я пыталась придать голосу беспечности, но он задрожал испуганным кроликом. — Зато я вижу, верно? Я тебе помогу.              — Я и не хочу видеть, Ки Юй, — строго сказала Шу Мэйфэнь. — Ты как маленькая. Пора взрослеть.              Мне было девять, а ей десять. Мы и были маленькими, но детство Шу Мэйфэнь выхватили, извозили в грязи и выбросили куда-то, куда выбрасывают подгнившие фрукты. Она пыталась научиться жить с болью и обидой, а я с чудовищной виной. Эти чувства не могут соседствовать с детством, они гонят его палками, заполняют нутро гнилью и не оставляют места ни для чего, кроме самих себя.              — Я пойду, — сказала она и поднялась на ноги. Я осталась на месте, наблюдая как Шу Мэйфэнь медленно бредёт к своему дому. Она шла... совсем как Шу Сян. Немного криво, прихрамывая. Совсем скоро я узнаю, что это результат неправильно сросшихся костей.       

***

             Отец сказал, что мне понадобится время, чтобы научиться жить «по правилам». Раньше слово «правило» ассоциировалось у меня с порядком, с правильным укладом вещей. «Правила существуют, чтобы мир не погрузился в хаос» — так говорила мама перед тем, как покинуть нас. До недавних событий я не понимала, почему она ушла, предала нас с папой, но сейчас мне кажется, что это было единственно верное решение. Я так хотела бы поговорить с ней, расспросить о том, на что отец давал размытые и непонятные ответы, но всё, что у меня осталось — тёплый светло-оранжевый образ, обласканный солнцем. Она нажимала на кончик моего носа, делала «бип» и задорно смеялась.              — Почему мы просто не можем уйти? Все вместе? — спросила я как-то за завтраком. Вид любимой рисовой каши со специями не вызывал ничего, кроме отторжения. Я вяло копала в миске лунку, толком ничего не зачерпывала и отправляла в рот почти пустую ложку. Аппетита не было. Несмотря на то, что я активно росла, прежняя одежда висела на мне мешком, а из лопаток будто бы вот-вот должны были вырасти крылья. Мы с Шу Мэйфэнь стали пугающе похожи и по телосложению, и по росту, и по характеру. Мы «повзрослели», если «повзрослеть» означает перестать улыбаться.              — Ты пыталась убежать далеко от деревни? — спросил отец.              — Дальше полей — нет, — призналась я. — Ты же запрещал.              — Чем дальше человек от тотема, тем хуже он себя чувствует. Вскоре он заболевает и умирает, — отец говорил об этом так буднично, что мне стало противно смотреть ему в глаза. Я искренне ненавидела всех в этой проклятой деревне, потому что в моей маленькой и возможно глупой голове никак не укладывалось, как можно просто жить, когда вокруг происходит такое. Неужели взросление отрезает от сердца огромную часть, оставляя только жалкий кусочек? Я тоже стану такой? Мне тоже станет всё равно, что за наше благополучие отвечает один конкретный человек, после которого будет другой, и снова, и снова?..              — Мама ушла умирать?              — Ки Юй, это неподходящий разговор для завтрака.              — А когда будет подходящий? — не сдавалась я. — Мама решила, что лучше умереть, чем жить так, да? Я тоже уйду, — я скрестила руки на груди. — Заберу Шу Мэйфэнь и уйду.              — Шу Мэйфэнь не уйдет, а ты, — он указал на меня палочками, — не занимайся глупостями.              — Почему она не уйдет? — я отодвинула от себя тарелку. — Вы спрячете ее от меня?              — Шу Мэйфэнь знает, что от нее зависит судьба всей деревни. Она — ответственная девочка. В отличие от тебя.              В горло больше не влезло ни рисинки. Тогда впервые я подумала о том, что ненавижу собственного отца. «Нет ничего трусливей, чем прятаться за спиной маленькой девочки», — думала я. А он в этот момент наверняка думал о том, как же хорошо, что на месте Шу Мэйфэнь была не я.              Каждый день я задавала тысячу и один вопрос, не догадываясь, что они были пастушьими собаками, а я овечкой, которую нужно было загнать в стойло. Вымощенная ответами дорожка вела меня в тупик.              «Мы не можем проигнорировать зов тотема. Уже пытались. Все поля в одночасье пропали. Нет, я не видел этого сам, но зачем проверять то, что уже давно проверено?»              «Это всегда девочки. Кухарок у нас достаточно, а вот сильных рабочих рук — нет»       «Ни у кого нет намерения сделать ей больно, мы лишь выполняем указ тотема»              «Мы любим и ценим Шу Мэйфэнь, без нее мы бы не могли жить так счастливо, как сейчас. Почему же ты не понимаешь?»              «Сейчас неподходящее время для таких разговоров, Ки Юй»              Я сдалась и попыталась просто жить, как это делали остальные. Я словно отвоевала крохотный кусочек детства, разделила его пополам и половинку отдала Шу Мэйфэнь, укутывая ее вниманием. Она часто вспоминала рисунки Шу Сян — я начала рисовать. Она упомянула, что хочет цветки цинсинь — я облазила все окрестности, содрала руки в кровь, но принесла ей охапку. Она говорила, что ей не нравится, когда я хнычу — я смеялась и делала вид, что всё хорошо. Со стороны так и правда могло показаться. Пускай мы больше не играли и не болтали о ерунде, но могли часами напролет молча сидеть под нашим деревом. Мое солнце продолжало потухать. Я боялась, что скоро открою глаза и обнаружу себя в кромешной темноте.              Так прошло невыносимых три года. Мне было разрешено не посещать «ритуальные вечера», я добровольно выпивала чай и забывалась в беспокойном сне. Мне снилось лето, маленькая Шу Мэйфэнь с розовыми щеками, мама и неизвестное мне место — зелёное, как громадный изумруд, с высокими елями и прохладными речками. Тогда я поняла, что пробуждение после хороших снов куда болезненнее, чем после кошмаров.              После смерти Шу Сян моей бабушке стало совсем худо. Она редко выходила из дома, иногда не узнавала ни меня, ни отца. С ней мне было комфортнее всего, особенно, когда болезнь крала ее память и она спрашивала меня, как дела у мамы. Я сидела в ее саду, смотрела на спелые фиалковые дыни и отвечала, что, мол, у мамы всё хорошо. Мне нравилось представлять, что я вернулась в беззаботное прошлое, где то, что я не нравлюсь другим детям, было самой болезненной проблемой. Я скучаю по прежним беспокойствам, как по старым друзьям.              В этот раз бабушка встретила меня осознанным взглядом. Она крепко меня обняла, взяла за руку и повела на веранду, где долго и упорно кормила вяленой хурмой.              — Сколько тебе годков-то уже, Ки Юй? — спросила вдруг она. «Очень много, я столько не хочу», — хотелось ответить мне, но вместо этого я со сдержанной улыбкой сказала, что двенадцать.              — Боюсь, что не доживу. Пора уже, пора, — запричитала бабушка и, поднявшись на ноги, засеменила в дом.              Вернулась она с крохотным конвертом и протянула его мне, похлопав по руке. Не знаю откуда, по запаху ли, по поведению бабушки или еще каким-то неведомым седьмым чувством, но я точно знала, от кого это письмо. Прочитав, я спрятала его во внутренний карман.              Чем сильнее с положением вещей смирялась Шу Мэйфэнь, тем сложнее мне было справиться с чувством вины. До этого я долго думала, почему Шу Сян смотрит на меня с этой щемящей жалостью, но теперь, кажется, понимаю. Она знала, что последует за нашей дружбой. Беспомощность — одно из самых мерзких чувств, которое только может испытывать человек. Беспомощность — тупик. Все дороги — тупик. Тыкаешься как слепой котёнок, но тебя везде встречают стены, которые нельзя пробить, горы, которые нельзя перелезть и реки, течение которых слишком сильное, чтобы просто переплыть. Рука об руку с беспомощностью идёт чувство вины. Они сестрички и почти никогда не гуляют по-одиночке; садятся с тобой за один стол и начинают шептать на ухо: «Может, ты просто слишком слабая? Ты ищешь оправдание, верно? Пытаешься оправдаться тем, что ещё ребёнок, но посмотри на Шу Мэйфэнь. Она тоже ребёнок, но уже спасает деревню». Спасает? Я готова была пожертвовать всей деревней, лишь бы прекратить это.              Ночами я выходила из дома и пыталась разбить тотем, выкопать его, раздробить, говорила с ним и умоляла его, кричала и угрожала, но — что за сюрприз — эта махина проявила столько же сопереживания, сколько и жители деревни — ноль.       Письмо матери не давало мне покоя. Я столько раз разворачивала и сворачивала его, что на местах сгиба вот-вот и образовались бы прорези. Это письмо — всё, что у меня осталось. На моей стороне в этой битве только несколько строчек, зато цена победы слишком высока. Я знала, что одной мне не победить, но обязана была хотя бы попытаться.              Наши отношения с Шу Мэйфэнь стали... прохладными. К моим четырнадцати годам солнце потухло окончательно, лишь иногда радуя слабыми вспышками. Этого никто не замечал, как и не замечал его сияния, но я пыталась ласково коснуться светила рукой, в немой надежде почувствовать прежнее тепло, но вместо этого...              — Прекрати на мне виснуть, — Шу Мэйфэнь от меня отшатнулась и нахмурилась. — Ненавижу телячьи нежности.              — Извини, — я робко сложила руки за спиной. Поддерживать разговор последнее время стало всё сложнее. Раньше мы разговаривали о невероятных теориях, обсуждали философские для детей вопросы, но сейчас... Когда довольство жизнью плещется на самом дне, людям не до высоких материй, я понимаю. Чтобы думать о том, в чем смысл жизни, нужно чтобы эта жизнь включала в себя элементарные потребности: еду, воду, безопасность. Общение и дружба далеко не первостепенны — не утолив самое примитивное, нельзя было развиваться дальше, поэтому и можно было наблюдать на первый взгляд упадок личностных качеств. На самом деле Шу Мэйфэнь просто не чувствовала себя в безопасности. Она вздрагивала от каждого шороха, боясь, что вот-вот и ее окликнут. «Сегодня ритуальный вечер», — скажут они и займутся своими делами, а Шу Мэйфэнь до конца дня останется около дерева. Затем она пойдет домой, наденет на голову мешок и будет ждать, пока за ней придут.              Они никогда не били по лицу. Мешок исключал сразу несколько моральных проблем, которые легко можно объединить в одну — угрызения совести. Шу Мэйфэнь ходила в закрытой одежде, результат ритуальных ночей был надежно скрыт длинными рукавами и платьем в пол, лицо же... лицо было целым, если не считать того, что улыбка не озаряла его несколько долгих лет. Во время самого процесса мешок исключал возможность увидеть полный боли и ненависти взгляд. Все в деревне очень трусливы. Они боятся бить, но тотема боятся сильнее. Боятся, что станет хуже. Боятся неизвестной кары, неизвестной Богини. Боятся днем, а ночью боятся еще сильнее, скрывая эту мусорную яму за песнями и плясками.              В этот день я была настроена решительно. «Если я не могу добиться ответа от взрослых, значит, должна действовать сама», — эта мысль успокаивала и беспокоила одновременно. «Самой» сложно. Если бы Шу Мэйфэнь согласилась, мне и море было бы по колено, но сейчас, зная, что придется обманывать ее, мне было сложно смотреть в эти не по-детски серьезные глаза.              — Что-то случилось? — тихо спросила она.              — А?.. Нет, всё в порядке, — я покачала головой. Было ветрено. Я вытянула руку и растопырила пальцы, позволяя прохладному воздуху гулять между них. Шу Мэйфэнь сделала то же самое. — Я принесла с собой сок из закатников с мятой. Будешь?              Она покачала головой.              — Я сама сделала, — через силу добавила я. Мне было стыдно. Всем от нее было что-то нужно, а тут даже я лезу со своим глупым соком. Шу Мэйфэнь посмотрела на меня так, что я почти отказалась от своего плана.              — Я же сказала, что не хочу.              — Пожалуйста. Ради меня.              «Ради меня»              Ужасные, ужасные слова. Она горько рассмеялась, а затем, не отрывая от меня взгляда, залпом выпила из фляги весь сок. Вытерев губы рукавом, она отдала мне флягу обратно.              — Довольна? — ядовито спросила она.              — Извини, — ответила я, наблюдая, как она отключается.              Мешок я подготовила заранее, он лежал в кустах, поэтому, когда я поменялась с ней одеждой, дело оставалось за малым.              После того, как я узнала правду, чаем меня больше не поили. День «просвещения» становится днём зрелости. Дети больше не могут называть себя детьми, а значит, несут ответственность за свою жизнь. Разумеется, отец кормил меня и поил, заботился как мог, но такого надзора, как раньше, уже не было. Я была вольна ложиться спать, когда захочу и гулять, где захочу. Он знал, что далеко мне не уйти. Отчего-то отец был уверен, что я смирилась и точно не повторю судьбу моей матери.              Не сказать, что было больно. Представляя, что Шу Мэйфэнь переживала это на постоянной основе, хотелось заорать, чтобы они старались сильнее. Их удары были точно выверены — достаточно сильные, чтобы было больно до искр из глаз, но недостаточные для того, чтобы за раз сломать кости. Сломанные кости, насколько мне известно, вообще были исключением из правил — изредка тотем загорался несколько дней подряд, и как ни старайся, избежать серьезных повреждений было практически невозможно.              Палки проходились по ногам, по рукам. Я не издала и звука, сцепив зубы, лишь иногда сжимая ладони в кулак.              Это продолжалось полночи. Под конец я была готова выть на одной ноте, но не от того, насколько это было больно, а от того, что я в полной мере осознала, какой ужасный зверь поселился в нашей деревне. Многолапый, многоголовый, многоглазый. Странно, что при таком обилии всего — до страшного бессердечный.              В конце отец всё же что-то заподозрил. Он стащил с моей головы мешок и упал на колени.              — Ки Юй, что ты?.. Зачем?..              — Вот увидите, — процедила я сквозь зубы, поднимаясь на ноги. — Ничего не произойдет. Ни люди, ни поля не умрут.              — Глупое дитя! — воскликнул Шу Бэй. — Ты ведь подвергаешь всех чудовищной опасности. Ты пока не догадываешься, насколько силён тотем.              — Мне наплевать! Наплевать на ваш дурацкий тотем, на вашу Богиню, как вы... как вы не понимаете? Вы же, забери вас Селестия, взрослые! Нельзя бить детей. Нельзя прятаться за их спинами. Нет, не так. Никого бить нельзя! Нужно собрать вещи и уйти подальше, найти новое место, хорошее...              — Уйми свою дочь, — прохладно бросил Шу Бэй. — Она бредит. Нужно найти Шу Мэйфэнь. Где она?              — Нет, не трогайте ее! Дайте ей отдохнуть хоть немножко!              Я смутно помню, что происходило дальше. Кажется, отец залепил мне пощечину. Кажется, я так сильно пнула его по голени в ответ, что он рухнул на пол. Притворившись спящей, я дождалась, пока отец тоже уснёт и, собрав небольшой узелок, отправилась в путь. Мне было не так важно, куда именно: в сухие ли земли, в изумрудную чащу или снежные степи Драконьего Хребта. Если мне суждено умереть, то какая разница? А если я и не умру, то в любом месте будет лучше, чем здесь.              Решиться было сложно. Вся моя смелость осталась там, под деревом. Наверное, моя смелость всё еще спит, укрытая одеялом, которое я сшила из обрезков от платьев. Как бы я ни хотела, я бы не смогла взять свою смелость с собой. Каждый наш подобный разговор заканчивался ссорой. Она кричала, что я глупая, что ничего не понимаю. «Я, — надрывалась она, — делаю всё, чтобы ты была счастлива. Чтобы все в деревне были счастливы. Ты предлагаешь мне уйти? Убить их всех? Если я уйду — они умрут». И никакие аргументы не могли привести ее в себя. Я злилась, плакала и никак не могла понять, почему такая умная, такая замечательная девочка как Шу Мэйфэнь превращается в глупую упрямицу. Если спросить у меня сейчас, поняла ли я... нет, не поняла. Потому что меня не растили в вечном страхе. На мои плечи не взваливали ответственность за целую деревню, где живёт моя родня. Меня не водят несколько раз в неделю исполнять свой долг, заключающийся в постоянной боли и страхе. Понять ее могла только Шу Сян, которую может понять только Шу Мэйфэнь. Когда я представляла то, что рано или поздно увижу дорогую подругу в нарядных одеждах, накрытую белым одеялом, мне хотелось сбежать только сильнее. До того, как я стану свидетельницей неизбежного.              Я сбежала. Ночь заботливо накрыла меня накидкой из звезд, я прошмыгнула под ней на бескрайние поля, впервые взглянув на мир глазами свободного человека. Я могла пойти куда угодно. Даже если этот выбор заключался лишь в том, где мне умереть — я была несказанно счастлива, что могла сделать этот выбор.              Увидев костёр, первым делом я решила обойти его. Чужаки ночью это опасно, а умирать раньше времени мне не хотелось. У меня в ногах были пружинки и воодушевление, я подпрыгивала на них, желая унестись подальше. Я наивно полагала, что чем дальше убегу, тем слабее будут мои воспоминания и это съедающее изнутри чувство вины.              — Я не привык, — вдруг сказал молодой человек. Его лицо цветом напоминало луну, а волосы — россыпь звёзд. Я замерла в кустах бересклета, высунув лишь любопытный нос. — Не привык делать что-то для себя. Без дальнейших указаний.              Они начали разговаривать, а каждое слово отзывалось щемящей тоской где-то в солнечном сплетении. «Бездна» — так они ее назвали, эту тоску. Я удивилась тому, что они, судя по разговорам, очень далеко от дома, но все равно чувствуют себя пустыми. Им всё равно больно. Тогда я обернулась назад и решительно подумала, что у меня будет по-другому. Это они глупые, не знают, что делать со своей Бездной, а у меня-то уж точно получится. Получится забыть папу, получится забыть Шу Мэйфэнь. И только в голове вспыхнуло это имя, как я почувствовала жжение в глазах. «Это ничего, — успокаивала я себя, — просто я недостаточно далеко от дома»              Когда господину Луне стало плохо, я почти убежала — слишком страшно это выглядело, но отчего-то не могла и с места сдвинуться. Эта сцена, отталкивающая во всех ее проявлениях, обладала кое-чем успокаивающим: одному было плохо, а второй помог. Один корчился от боли, а второй гладил по голове и успокаивал. Один извинялся за слабость, а второй убеждал, что всё в порядке.              — Так нормально? Не больно? Так вот, Альбедо. Если хочется кричать — кричи. Если хочется кусаться от боли — кусай, но не себя. И плакать тоже можно. Всё что угодно можно, ладно?              Я не могла уйти, просто не могла. Шу Мэйфэнь может быть так же плохо, а кто же ей поможет, если не я? Кто погладит по голове и скажет, что всё хорошо? Если у Луны есть ночное небо, то я стану облаком для своего Солнца. Чтобы Солнце могло укрыться и отдохнуть, когда устанет светить. Эти двое стали моим шансом. Они — взрослые. Они, кажется, сильные. А главное, они не из этой проклятой деревни.              — Помогите мне, — выпалила я, сжав кулаки. Альбедо с Кэйей как раз вернулись от моей бабушки. Я ждала их на крыльце. — Помогите мне уничтожить тотем.