Судьбою связанные

Орден наш существовал уже долго, многие лета, успешно справляясь с возложенными на него обязательствами. Мы не были магами, скорей чародеями, но больше все же религиозными воинами, боевыми храмовниками. Долг наш состоял только в том, чтобы не дать распространиться скверне по обе стороны Бескрайнего Моря. К этому стремился всякий, воспитанный в стенах нашего монастыря. С малолетства каждого мальчика подвергали опытам и мутациям, обучали устойчивости духа и физической крепости тела. Девочки тренировались владению оружием наравне, но им предписано было уделять большее внимание ментальным практикам, науке о природе и удержанию Ордена целостным изнутри. Их готовили стать Госпожами, а нас преданными им воителями. Считалось, что силы духа у женщин меньше, что стремление к свободе его слабже, а истинное предписание каждой — направлять карающую руку нареченного мужа. Точнее считали, пока в Ордене не появилась Мара. Одаренных детей брали отовсюду. Ускоренное взросление, влияние тонких потоков на организм, магические печати и прочее делало нас стерильными, от того Орден и нуждался во вливаниях извне. Выкупали добычу у разбойников, подбирали сирот и беспризорников, иногда давали хорошие деньги за особо ценных отпрысков их родителями. С тех пор, как ребенку назначался наставник, он уже принадлежал Ордену, и долгом его становилось оплатить сполна своей жизнью великой Цели. Никто не роптал на такие правила. Ни государство, которому выгодно было пристраивать сирот, ни сами дети. Большая часть не выживала, зато оставалась крепкая, словно каменная порода, сердцевина. Смелые, упорные, сильные, могущие справится и с бандой варваров в обычном столкновении и с неведомыми тварями, иногда выползающих из могильников и кошмарящих местное население. Нанимали Орден часто, особенно в последние годы, и я слышал из уст своего наставника, что возможно со временем его расширят или даже откроют несколько других храмов в крупных торговых городах. Но в пору моей юности Орден существовал одиноким, и монастырь его выстроен был в скалистой местности. Мне повезло, как немногим другим детям, попасть под наставничество самого управителя — главного Судьи и Карателя, достопочтимого нейромонаха Клайна. Он выезжал на битвы лично, слыл храбрым, сильным и умным воителем. Власть свою вот уже пятьдесят лет не уступал ни на поединках, ни в политических баталиях. При нем Орден стал широко известным и почитаемым, но, и это удивительно, гораздо закрытей от посторонних взглядов. То, что творилось за стенами монастыря, оставалось только между последователями. Я не помню своего детства. С малых лет — только тренировки и бесконечные испытания. Каждый день для меня становился вызовом. Выживу или нет? Приживется ли следующая печать? Вывернет ли наизнанку очередной мутационный эликсир из крови василиска? Проиграю сопернику или останусь стоять на поле брани? Попаду в покои Госпожи Клайна или разделю трапезу с ним. Мне нравилось проводить время с Госпожой. Звали ее по простому — Агата. Хотя настоящее имя наверняка было другим. Но таков Путь каждой девочки. Они теряют при инициации все, но получают гораздо больше. Агата — милая, добрая, мягкая. Я никогда не видел, чтобы она гневалась или сердилась. Даже нескончаемые слухи побед на иных полях славы ее воителя, казалось, не беспокоили эту славную и добропорядочную женщину. Держалась на людях она, как и положено Госпоже главного Судьи, властно, часто даже надменно, говорила громко и веско, однако же, у себя в покоях преображалась в мать всех воспитанников и находила ласковое тихое слово для каждого, даже совершенно неодаренного послушника. Что же говорить обо мне! Агата души не чаяла в лучшем ученике своего воителя и посему, если я и оказывался у нее на ложе раненным, проявляла такую чуткость и заботу, какую, мне кажется, не проявляла бы родная мать, имейся у меня таковая. Но, конечно же, я больше радовался, попадая за стол к Клайну. Мне нравилось смотреть на него, слушать его, хотелось подражать во всем. И естественно желал я, чтобы он мной гордился. В отличие от Госпожи, Клайн был меньше ростом, уже седой, худощавый, но всяк ведал, что мощь за обманчивым внешним видом кроется неописуемая, как и сила духа. Иногда Клайн мог просто посмотреть и оппонент уже соглашался с его доводами. Наставник для меня оставался всем. Непогрешимый, величественным, надо мной и над Орденом, он возвысился в моих глазах до Бога, хоть и второго порядка. И конечно я старался слушаться его не потому что боялся, как многие послушники моего положения и возраста, а потому что искренне восхищался и надеялся со временем стать таким же. Никто и никогда не занимал мои мысли дольше и крепче, чем Клайн. Разве что Мара. Мара была на два года меня младше, хотя на вид и того сильней. Я рос быстро, любая мутация прививалась в теле моем безукоризненно, и поэтому к десяти годам выглядел как шестнадцатилетний вскормленный парным молоком зажиточный селянин. Высок ростом, почти вровень с Клайном, широк в плечах, первые проблески усов показались уже спустя полгода от двенадцатилетия. Мышцы мои поспевали за костями, и развивался я гармонично. Когда же впервые увидел Мару — грязную, худющую, заморенную голодом и лишениями, я подумал тогда, что ей от силы лет шесть. Она выглядела как птенчик — маленького росточка, с тонкими ножками, при постоянно спутанной копне смоляных черных волос, забавно вьющихся на своих концах, но с пронзительным взглядом тяжёлых темных глаз. Иногда могла так глянуть, что сердце в пятки уходило, и это несмотря на то, что лично у меня с самого начала, как только взяли под свое крыло, купировали любую возможность воздействовать на психику извне. В первый день, когда Мару бросили к воротам монастыря и потребовали платы, мне она показалась галчонком, извазюканным в луже. Беспомощным, но такая сила в ней чувствовалась, что становилось ясно — вырастет, берегись ее. Из галчонка получится виверна, а то и дракон даже! Мару обвиняли в колдовстве. Дескать, маленькая ведьма поджог учинила, и если Орден ее не выкупит, то обезглавят прям здесь, у ворот. Клайн тогда рукой махнул, не их дело. Но Агата воспротивилась. Она потребовала от Главы дать выкуп за девочку. А какой воитель может перечить своей Госпоже? Это основа основ. Госпожа повелевает воином, но воин владеет Госпожой — так звучит первостепенный внутренний постулат нашего братства. Когда же Мару отмыли и накормили, провели первые магические тесты, то Клайн триста раз поблагодарил свою Госпожу за прозорливость, такая в этой чудной девочке крылась мощь. Он тоже взял ее под наставничество и с тех пор мы стали названными братом и сестрой. Но даже если бы кто-то другой, а не Клайн, попросил дозволение воспитывать Мару, я все равно бы оставался ей братом. Хоть она и была умна не по годам, сильна в ментальной магии, быстро училась разбираться в травах, а в схватках нередко одолевала противников выше и крепче себя, мне всегда Мара виделась очень хрупкой, ранимой, какой-то несчастной, будто потерянной в этом мире. Поначалу я присматривал за ней украдкой, как старший за новеньким. Мальчишкам сразу пригрозил — будет кто задирать, дело поимеет с моим мечом. А позже, когда она окончательно оттаяла, начал оберегать, уже не скрываясь. Мы скоро подружились. Мара оказалась удивительным человеком! Да, именно человеком. Не похожим ни на кого из нас — ни на девочек, ни на мальчиков. Как будто она обитала на другой грани мира, видела вторым зрение зорче, чувствовала тоньше, и иногда глубокая печаль прорывалась в ее бездонных глазах. А ещё, что контрастировало сильно с суровостью на обучении, в миру она любила похохотать. Со всякой мелочи. То котенка увидит, забавно умывающегося, то лошадь учудит чего на прогулке, то слухи какие нелепые дойдут. Ей нравилась обычная жизнь, усладу находила Мара в течении ее, в перемене времен года, в небе чистом, в колыхающейся от ветерка траве. Очень простая она была, с ней легко находил язык всякий, кто и сам не слишком чванился. Трудно Маре приходилось только с учителями и наставником. Нет, послушание ее не вызывало нареканий. Всегда выполняла поручения, с точностью рассчитывала дозы лекарств, за столом у Клайна пировал наравне со мной, может чуть реже, но иногда забывалась. Могла неучтиво обратиться, без дозволения слово вставить. Чаще неуместно пошутить, сказать в глаза что думает. Этим и вызывала острую нелюбовь старших и облаченных властью воинов. И каждый, проклиная ее, желал Маре такого воителя в услужение, который бы приструнил ее и выбил слишком свободолюбивый дух. Но мы были детьми. Эти угрозы даже забавляли нас тогда. Дружба наша крепла изо дня в день, время, проведенное вместе за сутки, росло, и за три года мы уже ходили всюду — не разлей вода. Другие дразнили нас — «жених и невеста». Смеялись за спинами и взрослые, даже Клайн одобрял эти отношения, но сами мы и представить не могли друг друга кем-то больше, чем брат и сестра. Я любил Мару, любил всем сердцем, но другие девочки наполняли меня беспокойством, о других я мечтал ночами, моему такому вкусу Мара совсем не отвечала. Она все ещё оставалась слишком тощей, хотя уже руки и ноги не болезненными палками торчали из-под тренировочных штанов, выглядели крепкими и жилистыми. Но не было в ней и толики девичьей округлости, мягкости, рыхлости. Грудь даже к четырнадцати ее годам так и не показалась, и многие дразнили Мару за такой недостаток. Сама она на это не обращала внимания. Сколько раз я ей рассказывал, с нескрываемым увлечением, о новой избраннице сердца, сколько восторгов она выслушивала от меня по поводу чьих бы то ни было выпирающих достоинств, и всегда только журила за непостоянство. О своих пристрастиях ничего не говорила. Ее как будто все ещё не настиг тот волнительный период юношества, когда сны и грезы переполняются бурлящей романтикой. Как и в случае с грудью, не открылась пока ей эта грань развития. Мара же и предлагала мне помощь в соблазнения девиц. Нет, в Ордене интимные отношения находились под строжайшим запретом. Через первую физическую близость воитель обретал связь с Госпожой, так проходил обряд посвящения. Я не мог отдаться терзаемым меня страстям до решающего поединка Чести, ведь всем сердцем желал пройти Путь боевого храмовника до конца. В этом видел свое предназначение. Но никто же не говорил о простых радостях прикосновений или поцелуев украдкой? Все изменилось, когда Маре исполнилось шестнадцать. Клайн объявил ее готовой стать Госпожой, хотя обычно дожидались хотя бы восемнадцатилетия. Но сила сестрёнки была столь велика, росла день ото дня, выходила из-под ее власти, так что и встал вопрос об усмирении. Отдать во владение сильного воина, обеспечить Ордену пару, способную укрепить изнутри могущество его. После обряда завязывания судеб вся сила Госпожи переходила под контроль воителя, а уж вдвоем сдюжить самую непокорную магию куда легче. Мара никак не отреагировала на новость, казалось, ей все равно. Но оно и понятно, каждого сызмальства приучают к роли в будущем. Поединок Чести за Госпожу назначили через две недели и каждый желающий мог за нее побороться. И к моему удивлению за сестрёнку выстроилась изрядное количество воинов. Не они сами, конечно же, желали потерять невинность со, скажем так, не слишком привлекательной особой. На подходе зрела ещё пара красавиц, на одну из которых и я глаз положил, но вот наставники… Более опытные храмовники понимали, что союз любого их воспитанника с Марой весьма выгоден. Это и прочность отношений с главой Ордена — Клайном, ведь он все ещё остаётся учителем Мары, да и сама Госпожа с незаурядными талантами. Я уверен, не будь у каждого из них своей нареченной, полезли бы и сами в драку. Клайн подошёл ко мне через три дня после объявления и прямо спросил, буду ли я отстаивать Мару. Рассмеялся тогда, подумал шутка, но наставник оставался серьезным. Я ответил, что обязательно подумаю. — Подумай, Маркус, подумай, как следует, — с нажимом произнес Клайн. — У тебя есть все шансы, ты одним ударом уложишь половину из соперников. Наставник покинул комнату мою, но с той самой минуты я преисполнился непонятной тревогой. Мысли вились во мне, словно стая ворон, не переставая. Каркали, били клювом в темечко, ворошили волосы. Вдруг и впрямь показалось, что с Марой уйдет мое детство и веселье жизни. Но ведь она останется в монастыре, чего волноваться? Мы все ещё названные брат и сестра. Но тут же вспомнились проклятия в ее адрес от других учителей, и я разнервничался, как бы и в самом деле не попался такой воитель, кто вздумает кулаками ее усмирять. А я не смогу вмешаться больше, не буду иметь на то право. Но тут же себя успокоил: «Мара такому и сама надает». А вдруг не положено? Я ведь и сам иной раз замечал как в углу тихо, думая, будто я сплю, плачет Агата. Сердце ее терзалось чем-то, но со своим воителем она не делилась. Только Клайн входил в келью, сразу утиралась, получая от него упреки в неопрятности. И в такие минуты мне было невыносимо жаль Госпожу моего наставника. Наконец, я решил сам поговорить с сестрой, с глазу на глаз. Но к ней не пускали просто так, ее вовсю готовили к церемонии. Обучали, как правильно встречать своего воителя с поля брани, как за победу награждать. Вскоре это должно было стать основным ее орудием воздействия на предрешенного мужа. Решил по привычке поздним вечером, когда объявят байкот и все улягутся спать, прокрасться к ней в келью. Часы отбили полночь, два часа как монастырь уснул, можно было идти. Я крался по стеночке, сливался с тенями, хотя моим габаритам сделать это удавалось с трудом. Я уже вырос под два метра роста и шириной плечей не уступал. Почти достиг ее комнаты, когда услышал звук закрывающейся двери, выглянул из-за угла и с удивлением заметил Клайна. Он точно вышел из комнаты Мары, а теперь поправлял на себе ремень. Нехорошее чувство сдавило мне горло, но я остался стоять на месте. Наставник учуял присутствие мое. — Маркус, заблудился? Или соскучился? — Заблудился, — вынужден был я соврать, — переживаю как там сестрёнка. — Хорошо твоя Мара. Сейчас не трогай ее лучше, дай время свыкнуться с новыми обязанностями. Ты сам как, подумал? — Ещё нет. Мы шли рядом друг с другом обратно, в наше мужское крыло. Мне хотелось спросить, что он делал так поздно в келье своей ученицы и как никогда я понимал неуместность этого вопроса. Ничего не оставалось, как перенести разговор с Марой на следующую ночь. *** Сестру я застал в слезах. Днем пропустил в общих местах, но в тот момент, когда после полуночи пробрался к ней через окно, ясно вспомнил, что она не выходила из комнаты весь день. — Что? Что случилось, сестренка? — тревожно спросил я и поспешил утешить ее в своих объятиях. — Ничего, ничего, все так и должно быть, — завертела она головой, но как только ощутила мое плечо рядом, разрыдалась навзрыд. — Я понимаю, что так должно быть, но я так не хочу! Не хочу совсем! Она продолжала плакать. Я чувствовал, как ей больно, но не мог понять, чем помочь. — Если кто обидел, ты скажи. Я ему голову отрублю и дело с концом! — Кому? Клайну? — всхлипнула сестра. — Нашему наставнику? — и вдруг она переменилась, стала мрачнее тучи, черные щупальца ее внутренней сущности поползли наружу. Мара зловеще прошептала: — Придет час, я сама его убью! Убью! — Очнись, очнись! — принялся умолять я сестру, встряхивая за плечи и заглядывая в лицо. — Ты что такое говоришь? Возьми под контроль силу свою, иначе худо будет. — Да, да, ты прав, — закивала Мара, и щупальца хтони полезли обратно. — Он просто, знаешь, что сделал? А еще сказал… Сказал… — Да что? Что? Что он сделал, не тревожь меня куда сильней, чем уже есть. Вдруг и меня ожидает такое? — Нет, тебя не ожидает. Он пришел ко мне, вчера, поздно ночью. Он… — Мара опять заплакала. — Он сделал это со мной! Мне было так больно, кровь текла отовсюду! Больно, больно… Клайн не должен был этого делать со мной. Он же мне как отец! — Да что он сделал? — все еще не понимал я. Представил, как наш наставник достает ритуальный нож и производит магию крови, вырезая руны на запястьях сестры. Спохватился, начал оглядывать ее руки, но они были, как и всегда — худые, костлявые, с бледной кожей. — Откуда кровь текла? — Маркус, он… Он взял меня силой. Понимаешь? Сказал, что всякая Госпожа прежде всего ему принадлежит, что это его долг! Сказал, я не должна встречать своего воина девственной… И она опять заплакала. А я остолбенел. Нет, и раньше слышал об этом порядке, знал, что и мне Госпожа достанется уже подготовленная, без стеснения раскроет душу свою и тело. Но чтобы такое произошло с Марой! Чтобы Клайн, наш наставник это сделал! Этого мне в голову не приходило. — Мара! Я понимаю тебе сложно, но значит так надо! Просто смирись, посмотри на это иначе. Теперь воин, что победит в Битве Чести будет удостоен всех твоих ласк и прелестей! Ты не будешь его бояться, ведь знаешь, что тебя ожидает… — Именно! — взметнулась грива ее непослушных волос, а жгучие глаза уставились в мои. — Я знаю! Теперь все знаю. Это больно! Ужасно больно! Ты понимаешь? Кто-то из этих пацанов через неделю выиграет битву и придет сюда, чтобы опять причинить мне боль. Я за себя не ручаюсь! Пусть только приблизится. Убью, убью на месте! Пусть меня покарают, пусть отдадут на съедение волкам. Я не боюсь! — Неужели настолько больно? — невольно изумился я. — Даже волков не боишься, а скорая близость с мужчиной, со своим нареченным воителем, тебе кажется невыносимой? — Настолько! — гневно повторила Мара. — Ты не представляешь, каково это. Убью! Убью воителя своего, а потом доберусь до Клайна! И до всех остальных! — Поговори с Агатой, возможно она подскажет… — Говорила! Первым делом я с ней говорила. И она повторила все то же, что и ты. Что так положено, что это великая честь для меня, что сила Клайна теперь течет во мне, и я разделю ее со своим воителем. Но я не верю, не верю этой чепухе! Маркус, я все решила. Возможно, мы видимся в последний раз. После поединка меня уведут на казнь, не дадут больше говорить с тобой. Но я свое решение не изменю. — Подожди! — взмолился я. — Подожди, может победит действительно хороший парень, кто не обидит тебя? Объяснишь ему все, он потерпит, подождет. Постепенно наладите отношения. Может, и отдаваться ему с радостью будешь? — Я должна буду стать его Госпожой в ночь соединения судеб. Должна омыть после боя, дать настойку, связывающую души, клятву верности. Кто, по-твоему, из страждущих наконец вкусить плотской утехи станет меня слушать? Кто захочет терпеть и ждать? Ты видел тех претендентов? Да на них смешно глядеть, сплошь уроды. Нет, убью, я не дам больше причинить мне боль. Никогда! Никому! — Мара, я! Я подожду. Я подам заявку и обещаю, выиграю этот бой. Обещаю! Я никому не дам тебя обидеть. Но и ты не таи зла на Клайна. Не нужно переиначивать порядки Ордена. Свою жизнь губить. Хорошо? — Ты… Ты правда это сделаешь ради меня? — Конечно, сделаю. Кто же еще сможет позаботиться о тебе? Для вида станем Госпожой и ее воителем. Ты же разрешишь мне потом бегать по девицам из соседней деревни? А? — лукаво подмигнул я сестре. — Да ради всего святого, Маркус! Уж сексом заниматься я точно в своей жизни никогда больше не буду. Никогда! Я прошу тебя, победи в бою. Ради меня. — Не вопрос, милая моя. Никто не обидит мою маленькую сестренку, обещаю. *** Какие опрометчивые обещания мы иногда даем. И не только близким людям, но зачастую и самому себе. Турнир я выиграл. Он дался мне сложно, но Клайн оставался за моей спиной. Часть соперников поддалась, часть отозвали свои кандидатуры. Только те, кто ходил под наставничеством чародеев, жалеющих занять место Клайна, упорно бились. Но я всех их победил. Меня славили пиром. Грандиозным. Но пить не разрешали. После Клайн повел в новую келью к моей Госпоже и по дороге наставлял: — Молодец, Маркус. Теперь главное. Она должна сразу понять, что ты ее полноправный владелец. Не уступай в первую ночь ни в чем. После того, как выпьешь зелье, что она тебе подаст, после того, как и она его выпьет, произнеси заклятье на безлунную ночь. Эти слова навеки свяжут ее контролем, и если, не приведи Бог, с тобой случится беда, другой сможет утихомирить мощь овдовевшей Госпожи. После, действуй, как положено. В кровать уложи, раздень и возьми ее. Первый акт не должен сопровождаться нежностью, поцелуями, романтикой. Это все у вас будет, со временем. Сейчас Госпожа должна увидеть твое упорство и силу. Понимаешь? — Я… Я не хочу причинить ей боль, — начал уходить от темы я. Самому мне тогда казалось, что совершать нечто подобное с сестренкой, с моей Марушкой, с вечно растрепанным галчонком, просто противоестественно. — Она мне рассказала о вас. Рассказала, какую боль испытывала… — Больно только в первый раз. Я потому и сделал это. Видят святые, не хотел. Но это лучше, чем если бы эту боль причинил ей ты. Не бойся, крови не будет, мучений она тоже не испытает. Это естественное течение жизни. Так должно быть и так будет из покон веков и далее. — Хорошо, — согласно кивнул я. Клайн отворил келью, и я шагнул в полутемные покои своей выигранной честным боем Госпожи. *** Будто увидел Мару впервые. Она стояла возле деревянной кадки с нагретой водой и приветливо мне улыбалась. Дверь за мной закрылась, и сестрёнка бросилась на шею, душить объятиями. — Ты сделал, сделал это! Мой воин, мой благородный воитель! Она говорила все это восторженно, суетливо снимая с меня броню, а я взгляда оторвать от нее не мог. Сколь многое скрывала повседневная одежда Мары — длинные мешкообразные туники, мальчишеские штаны и рубахи. Теперь Мара стояла передо мной в прозрачном лифе и юбке с разрезами по обе стороны, которые не скрывали, а наоборот подчеркивали то, что я не видел раньше, отказывался замечать. Грудь, небольшая, но высокая, упругая, с острыми от холода сосками. Тонкая талия, которую я мог бы обхватить одной рукой. Бедра, пусть не широкие, но в сочетании с плоским животом и изгибом пояса кажущиеся круглыми. Ягодицы — как две половинки идеального персика. Мара выглядела не девочкой, как я привык ее воспринимать, а женщиной. Маленькой, хрупкой, но женщиной. Ради которой хотелось сражаться, ради которой не жалко и жизни отдать. Она будила во мне именно те чувства, какие и положено вызывать в храмовнике его Госпожой. — После Великой битвы, мой крепкий воин, положены омовения, — Мара улыбнулась на всю ширину своего крупного рта. И этого не замечал. Какой он у нее волнительный, манящий. — Штаны сам снимай, а я отвернусь. Вот ещё, смотреть на твое хозяйство. Не-не, такое мне рано! Я еще маленькая. Она тихо засмеялась, а я и рад был, что отвернулась. Не хотел, чтоб увидела реакцию мою. Ведь вопреки собственным заверениям, уд мой налился, поднялся, как подобает воину, и готов был вступить в первый свой бой. Я погрузился в кадку с водой и надеялся, что это всего лишь минутное помутнение, что сумею уговорить себя, сдержать слово. Это же Мара, моя сестрёнка! И бой я выиграл, чтобы никто не причинил ей боли, чтобы могла она довериться и не переживать. Придет время, разбередит и в ней положенное молодость. Вопреки рекомендациям Клайна, я подумал, что скоро, через нежность и трепет, исполню свой долг по отношению к Госпоже. А пока потерплю немного. Но только Мара наклонилась ко мне, взяла в руки мочало и стала обтирать мое уставшее после боя, все в синяках и ссадинах тело, так сделалось ещё хуже. Ее прикосновения были настолько невесомы, легки как перышки, что я преисполнился наслаждением. Мне хотелось, чтобы она прикоснулась ко мне везде, омыла не только плечи, но и ниже, уняла пальцами огонь в моих чреслах. Я взял ее за руку и опустил под воду. Мара вздрогнула, глянула на меня своими черными глазами как ошпарила кипятком. Я с силой притянул ее за шею к себе и поцеловал в губы, несмотря на сопротивление. — Маркус, ты с ума сошел! — вскипела Мара негодованием. — Разум во тьму вверзя или опоили тебя чем? — Наверное, опоили, — усмехнулся я, стараясь удержать рвущееся из меня вожделение. — Правда, выпил что-то на пиру. Может, и подмешали чего. Только ты сестрёнка сегодня, в этом наряде, необычайно красивая. — Ну, точно помутнение, — захохотал Мара. — С каких пор я тебе кажусь красивой? Тощая же, сам говорил! — Я был слеп. Наверное. Что у нас дальше по расписанию, плутовка? — Отвар верности. Будем пить или пропустим? — Будем, как иначе? Мне кажется, очень хорошо, что я стал твоим воителем, а ты моей Госпожой. И совсем не против в очередной раз поклясться тебе в верности. Никому в обиду не дам. — Спасибо, Маркус. Правда, спасибо от сердца! Я так рада, что у меня есть ты. И я тоже, тоже буду тебе верна. Всегда рядом. Оберегать и защищать, если потребуется. Кровь отдам ради жизни твоей. Я встал в полный рост перед ней и заметил, как взгляд ее скользнул к моему паху. Мара зарделась, быстро отвернулась, а я ещё сильней от этого распалился желанием. Она подала мне полотенце, чтобы я прикрылся. — Разве не ты должна обтирать меня? — съерничал я. — А ты видел, какой у тебя между ног меч болтается? Не-не, я его боюсь. — Вроде не болтается уже, к бою приготовлен. Да и не смертельно опасен, я слышал. Многим даже нравятся такие мечи. — Фу, Маркус! — притворно застонал Мара и повернулась ко мне. В ее руках был кубок, и Мара помешивала жидкость в нем своим указательным пальцем. Потом облизала его, видимо не понимая, что в тот момент делается со мной, и протянула напиток. — Клянешься ли ты воин всюду следовать за своей Госпожой? Нести во имя нее чистоту в этот мир, искоренять скверну, посвящать победы ее имени? Неотступно следовать, куда бы ни позвала? — Клянусь! А ты, моя Госпожа, клянешься встречать воина после боя с нежностью, дарить ему свою любовь, когда бы ни попросил, беречь его доблесть, смиренно делить невзгоды. Вместе, вовеки веков, неразрывной связью судеб скованной. — Клянусь! Я первым отпил до середины и протянул кубок ей. Она смущённо улыбнулась и сделала свой глоток. — Повязаны судьбы наши теперь, Маркус, — прошептала Мара. — Навсегда вместе, навеки вечные. — На веки вечные, — повторил я и шагнул к ней. Не знаю, что со мной тогда сделалось. Хотел бы я сказать в свое оправдание, что это напиток вскружил мне голову, что не ведал я, чего творю… Мне нет оправдания! Я точно осознавал свои действия, но остановиться не мог. С жаждой припал я к губам Мары, руки мои в нетерпении забегали по ее телу грубой лаской, а сам я толкнул Госпожу свою на постель. — Ты что, Маркус? — испуганно спросила Мара. — Мы же договорились. — Так это ведь я! Со мной же не страшно? Больно не будет, обещаю, — бормотал я, покрывая ее лицо рваными поцелуями. — Это я, твой Маркус, твой воитель. Я не сделаю тебе больно. И шепча это, я стягивал с нее исподнее. А потом резко и нетерпеливо вошёл. — Не надо, прошу, Маркус, — плакала Мара, а я не мог себя остановить. — Это я. Я. Твой воитель, все хорошо. Так положено, Мара, мы должны, — шептал, достигая пика удовольствия. — Милая моя, Марушка, Госпожа! Милая, я не сделаю тебе больно, никогда не обижу, клянусь, клянусь. И чем интенсивней я двигался, чем неистовый клялся в верности, тем отрешенней становилась Мара. Когда я закончил, на меня уже смотрела совсем другая. Не сестрёнка больше. Холодная, ледяная ведьма. В глазах ее теперь не пылал огонек, только какая-то голодная бездна. — Уйди, — холодно повелела она. — Мара, ну не надо, чего дуешься? — попытался я все уладить. — Это же я, Маркус. Мы же с тобой теперь связаны навечно. Больно же не было? — Уйди, — повторила ещё холодней. — Зачем только доверилась, согласилась на твое участие. Ты лишил меня всего! Лишил единственного человека, на кого полагалась я. Уйди. — Мара, я победил всех претендентов, но и не убил ни одного воина, ранил только. Кого я тебя лишил? Желала другого воителя? Врала мне? Лучше бы, если бы на моем месте был чужак? Ты этого хотела? — слова ее меня озадачили, а тон и перемена задели. — Я не лишал тебя никого! Стал нынче ближе, чем брат! Я теперь полноправно твой воитель, наши судьбы связались крепче и вера твоя в меня должна лишь возрастать! — Уйди. Я встал, оделся и вышел. *** С той ночи не знал я более покоя. Поначалу ещё надеялся, что она оттает. Приходил к ней, начинал разговор как раньше, про смешные происшествия, про наших однокашников, кто кого и почему побил, но всегда получал только отрешенный взгляд и скупое цежение сквозь зубы: — Ты же пришел за другим сюда? Не разговоры разговаривать. И я злился за такой ответ. Злился как демон! Госпожа должна встречать воина в постели своей радушно, привечать его и ласкать, окутывая нежностью, а моя только через губу разговаривала и вся будто ядом истекала. От злости и валил ее на постель и овладевал грубой силой, хоть она и не сопротивлялась вовсе. Я трепал ее за волосы, сжимал ладонью подбородок, кусал, до синяков хватал за бедра, ожесточенно показывая власть свою. После, иногда не дождавшись ее холодного «уйди», срывался с места и выбегал из кельи. Потом меня настигало раскаяние. Я корил себя за жестокость, за несдержанность. Впадал в отчаяние. Я хотел, чтобы у нас было все как прежде, я готов был отказаться даже от телесной близости, лишь бы вновь возродить духовную. И каждый раз рядом с Госпожой своей кипел злобой. Все повторялось. *** Тоску мою не мог не заметить Клайн. Он подошёл как-то к вечеру и поманил за собой. — Оставь Госпожу свою ненадолго, дай ей прийти в себя. Я вижу, что у вас не все складывается, но так бывает. Потому Маре и нужен был сильный воитель, способный ее приучить. Ты молодец. Но сегодня не ходи к ней, дай девочке передохнуть, не железная же она у тебя, — Клайн расхохотался. — А ты прям удалец! Две недели ни одну ночь не пропустил. Неужели самому не надоело? Такая страстная она у тебя? — Я не могу, — признался в ответ. — Не могу остановить себя. Хочу поговорить, а не принимает. Что я сделал неправильно, наставник? — Все ты правильно сделал. Твоя жизненная энергия успокаивает ее. Посмотри сам — скотина не дохнет, дожди закончились, духи упокоились в усыпальнице монастыря. Но что творится в душе Мары, не ведомо мне. Даже Агата не смогла ее разговорить. Что-то бродит и теребит. От того ты и чувствуешь рядом с ней потребность загасить эту злую силу, очистить Госпожу свою от скверных помыслов. От того и остановиться не можешь. Ходишь, ходишь, пытаясь утолить ее печаль. Не гневись на себя. Так и работает тандем «Госпожа и воитель». — То есть, это ей нужна близость со мной? Мой разум только откликается на чародейский Зов, заставляя тело поступать грязно? — Именно. Но пусть Мара поищет ответы в глубине себя. Не ходи к ней, поезжай в деревню, найди себе кого-то на ночь. Получи уже настоящее наслаждение. Я последовал совету Клайна. С другими молодыми, недавно ставшими, как и я, воителями, поехал в деревню. В трактире нас пригрели девицы, готовые за монету осчастливить. И я действительно был счастлив. Мне досталась пышная блондинка, с прекрасной рыхлой грудью и большим гузном. Она и приласкал меня, и обцеловала всего, и никакая злость не властна надо мной не была в ту ночь. Утром я возвращался в монастырь радостным и уныние не подступило ко мне и в вечеру. К Маре не приходил больше. Чаще выезжал в деревню, завел постоянную подругу, и мне казалось, рубеж переступлен. Я не думал боле о Госпоже своей. Хотел бы сказать, что надеялся, будто и она обо мне не думает, но соврал бы. Потому что мне действительно было все равно. *** Увидел я Мару спустя пару месяцев на тренировочной площадке. Она мутузила какого-то парня деревянным мечом. Опять привычная, в мужской одежде, только взгляд непроницаемый, горящий ненавистью ко всему живому. — Ну, здравствуй, моя Госпожа, — улыбнулся я ей. Мара вздрогнула и обернулась. Посмотрела так, будто водой холодной окатила, сжала презрительно губы, подняла руку на соперника и ментальной силой уложила того на лопатки. Он начал канючить, что договаривались только на мечах, а Мара не сказала ни слова боле, отвернулась от меня и ушла, подметая пол тяжёлым шлейфом своей черной сущности. Не сдержался я тогда. Вновь пришел к ней. Вновь начал с тихого, постарался вывести на разговор, вразумить ее. И вновь получил холодно: — Ты ведь не за этим пришел сюда? Что, трактирные шлюхи надоели? Задели меня ее слова. За живое задели. Не ходил бы я к ним, встречай меня Госпожа так же нежно и ласково. Хоть раз бы просто улыбнулась. Только презрение. И когда я взобрался на нее — этот ненавистный отрешенный взгляд. Будто не было меня, будто не ее я воитель, смотрит мимо, рисует в воображении ещё кого-то. В ту ночь я не остановился на одном разе. Уже знал, как можно. И когда она сказала «уйди», вместо привычного побега перевернул ее на живот, а сам вошёл сзади. Моя голубушка Серафима обожала эту позу, всегда стонала так, что в стены нам стучали соседи. Мара же лежала как бревно, ни звука не произнося. Я намотал ее черные волосы на кулак и потянул назад. Ну, закричи от боли, издай хоть мышиный скрип! Только зубы плотнее сжала, только сильней меня рассвирепела. Ушел под утро, наиздевавшись вдоволь, оставив синие отметины по всему ее телу. Не добился ни звука. Опять промучился чувством вины весь следующий день. Опять думал просить прощения, но уже боялся самого себя. — Агата говорит, Мара не встаёт с постели, — издалека начал Клайн, подойдя ко мне после ужина. — Говорит, ненависть и буйство в ней только растет. Я почему-то думал, что уж вы вдвоем давно спелись, между вами мир и любовь. Но вижу, ненавидит она тебя лютой ненавистью, а ты взращиваешь чувства эти в ней. Рано, рано тебе Госпожу ещё свою иметь, не можешь ты контролировать ее гнев, отличить от своего. — Не могу, — признал я поражение. — Как вижу, что противен ей, так сам себя теряю. Наверное, больше времени молитвам отводить нужно. Крепость духа взращивать. — Так тебя только непокорность Госпожи смущает? Что не встречает лаской? — удивлённо усмехнулся Клайн. — Я подумал, наоборот. Приходишь к ней и сам не понимаешь, что с тобой такое. — Прихожу к ней всегда с одной мыслью. Поговорить хочу, чтобы выслушала меня, не гнала прочь. Чтобы поняла, я ей не враг. Но она стала надменной, брезгует беседой со мной, считает животным. Разве лучше было бы, если бы чужак стал ей воителем? Лучше? Я не понимаю, почему вместо благодарности получаю холодное отторжение! Я не заслужил этого! — Не заслужил, правду имеешь. Но дело серьёзней, чем я ожидал, — мрачно проговорил Клайн. — Если все так, и если Госпожа презирает тебя, то у нас два выхода. Казнить ее по надуманному поводу или же проучить. Казнить я не могу. Такая воительница на вес золота. И это ещё не все её таланты раскрылись, спит пока мощь, но дерётся наша Марушка словно волк. А овечья шкура к лицу ей. Что ж, тогда проучим. Перевоспитаем. Поезжай сегодня в деревню, к своей Серафиме, а об остальном я позабочусь. После сегодняшней ночи смотреть на тебя будет как на ангела, желать рядом всегда быть, отдаваться с упоением любови твоей. — Ритуал? — уточнил я. — Ритуал покорности, — доверительно улыбнулся наставник. — А я могу там присутствовать? Покорность же мне должна быть. Чтобы не боялась, понимала, я не допущу обиды над ней. — Нет! В этом и заключается смысл. Чтобы пожалела она, что воителя рядом нет, чтобы поняла его защиту. На душе моей разошлись тучи. Если наставник только сможет утихомирить бушевавшую в Маре ненависть, так я и рад стану. Если она и впрямь после ритуала начнет встречать меня с улыбкой, желать проводить со мной время, большего мне и не надобно. Я поспешил в конюшню, но Клайн меня перехватил на полпути. — Я почти не сомневаюсь в ответе, но на всякий случай, — вдруг спросил он, — ты же не забыл произнести заклятье подчинения после того как выпил из чаши? Меня пот прошиб. Забыл! Я забыл тогда обо всем. И про подчинение тоже. Может поэтому у меня такие проблемы с собственной Госпожой? Но наставнику я только коротко кивнул. Хватит и того, что он посчитал меня неспособным ко взрослой жизни. *** Ночь я провел с Серафимой, в неге и радости. Но к утру снедать меня стало странное волнение. Все больше мысли возвращались к ритуалу, к тому, какой встретит меня после него Мара и, не дождавшись петухов, выскользнула из теплых объятий любовницы и ее подруги. Вскочил на коня и помчался к монастырю. Ещё только взобравшись на пригорок, почувствовал я сильнее смуту на душе. Монастырь в предрассветном сумраке весь был окутан какой-то дымкой. Пришпорил коня. Заметил, приближаясь — и впрямь, курится чад над пепелищем, что некогда было стенами дома нашего. Хлестнул вороного, повелел скакать галопом. С замиранием сердца глядел на бывший монастырь. Горело все — конюшни, амбар, казарма. В овраге, возле стен, натолкнулся на выживших. Как маленькие воронята, жались к Агате дети Ордена, будущее поколение. — Что произошло? — останавливая взмыленного коня, крикнул я. — Мара, — ответила Агата и залилась слезами. Вороной встал на дыбы и заржал, услышав имя, будто испугался, сбросить меня попытался да ускакать. Спрыгнул я с него сам и к Агате бегом побежал. — Что? Что Мара? — Убила Госпожа твоя всех. Всех без разбора. Только детей, вот, пощадила и меня. «Несчастная ты женщина, Агата. А я такой быть не желаю!», сказала и повелела бежать. — А Клайн? Что с наставником? — Говорю же, убила. Перерезала кинжалом от пупа до горла. И его, и других воинов, что с ним пошли урок преподать твоей Госпоже. Не стоило мне предупреждать ее. Моя вина. Не подготовилась бы она, не отразила бы. А так, раскрылась мощь Марушки нашей на полную. Ненавистью сразила достойных воинов в одночасье, а потом пожар затеяла. — А она? Где сама Мара? — вытянул я карающий меч из ножен. Молчала Агата. Медлила с ответом. По мечу глазами поводила и только головой мотнула. — Не знаю. Сгинула. В пепелище-то и угорела со всеми. — Она в стаю воронов черных обернулась и улетела, — подал голос малец. — Сказки, — возразила Агата. — Умерла твоя Госпожа, теперь ты обреченный воитель. Но и свободный. Живи с миром, а девочке оставь упокоение в собственном отмщении. — И я видел! — поддакнул еще один ребетенок. — Стояла на самой высокой башни, потом распалась на сотню черных точек и стаей воронов полетела на север. Горько вздохнул я. В сказку о воронах не верилось. Скорее всего, если не сгинула, то сбежала. Ничего больше нового не узнал я. Хотел броситься в погоню, выследить, удостовериться в смерти Госпожи, да оставлять сирот не на кого. Подъехали мои дружки-товарищи, покумекали мы над делом, да и решили после отомстить. Выстроить Орден сызнова, объявить в розыск, поймать ведьму да сжечь. *** Так стал я, благодаря своей Госпоже, новым главой. Отстроили скоро монастырь, порядки некоторые упразднили. А след Мары простыл, тела ее не нашли мы, никто в округе не видел. Как сквозь землю провалилась. Даже ритуалы связи не работали. Я должен был ее чувствовать, а не чувствовал. Работы навалилось, платили щедро. Нежить по округе рассвирепела. Еле через силу успокоили. Но вспышки шли дальше, на север, к морю. Подозревал я, что как-то Госпожа моя повинна в том, но держал при себе угрюмые мысли. Бывало, правда, как заезжал на гиблые болота, так и впрямь стая воронов, ни с того ни с сего обрушивалась с неба, глаза выклевать пыталась. Много лет спустя слухи дошли, что Мара за морем поселилась. Спуталась с тамошним лордом-варваром. Конфликт у них с Императрицей вышел. И оттуда сбежала. И теперь все и за морем ее ищут. Но я надеялся, что судьба даст мне шанс поквитаться с Госпожой моей лично, что первым найду ее. Обесчестила она меня. И новую взять не могу, магия судеб связывает, и старой нет. Придет время, отомщу за все сполна. За Орден, за наставника и за самое себя.