Судьбою связанные

Я мерно покачивался в седле своего вороного по прозвищу Деревяшка. Тропинка, хоть и проложена была скорей всего зверьми, но стелилась довольно ровно, и от этого однообразия морило, запутывало в лёгкую дремоту. Конь мой будто тоже брёл наугад. Голову свою опустил низко-низко, копытами переступал еле-еле, нудно плямкал, жуя что-то. Зачинался снег. Медленные его хлопья кружились над моим капюшоном и спадали на оплечья обшитого мехом плаща. Но мороз не будоражил, а наоборот сковывал, ещё сильнее сжимая в крепкие объятия сна. Чу! Разбудил будто бы кто, вырвал из цепких лап холода. Деревяшка остановился перед поляной как вкопанный и ни шагу больше. Смотрю, а среди деревьев она танцует. В прозрачном саване, бледная, кожа белее снега под ногами и только черные волосы взметаются за движениями. Показалась отблеском огня, но каким-то уж слишком темным. Да и не просто танцует — знаки босыми ногами на снегу вытаптывает, печати руками вычерчивает, магию запретную затеяла. Силюсь разглядеть ритуал, понять его суть, но не знакомы мне руны. Ворона и волка только распознать сумел. Конь мой нетерпеливо фыркнул. Спугнул красавицу. Остановилась, глянула на меня темными тяжёлыми глазами, имя выкрикнула испуганно. Подался вперёд, хотел молить, чтобы не убегала, да взметнулась в небо стаей ворон и исчезла. Резко сел в кровати. Опять этот странный сон. Сколько лет он не даёт мне покоя. И почему в нем я не за меч хватаюсь, а о беседе молю. Не бывать тому! Не о чем разговаривать с преступницей. Убью ее. Найду и поквитаюсь за все. Этим и живу только, другой цели не назначила мне судьба. — А, проснулся уже, — в покои мои вошла Агата. С той роковой ночи она и стала мне самым близким человеком. Взяла заботу о малышах, Орден помогала восстанавливать. Всюду у ней связи были, все за счастье почитали услугу оказать Агате, да и сама она будто расцвела. Несмотря на возраст, краше стала, улыбчивей. А, может, и я повзрослел да по иному на овдовевшую госпожу наставника вгляделся. — Сон дурной приснился, — вздохнул я. — Опять Мару видел? Тот же али другой какой? — Тот же. Видно на севере ее искать надобно, среди снегов. — Тогда вопрос о твоём будущем путешествии отпадает сам собой, — улыбнулась Агата, наливая в кадку для умывания горячей воды. Потом подошла к окну, раздвинула тяжёлые ставни и пустила свежего воздуха в комнату. Глянула на дерево под кельей и закричала: — А ну кышь! Кышь отсюда! Раскаркались! Немудрено, что кошмары снятся. Нужно дать мальчишкам наказ охоту открыть на ворон, расплодилось их, аж жуть. Заодно и в стрельбе потренируются. Я согласно кивнул, вылезая из теплой постели. Когда мы Орден заново открыли, изменились многие порядки по настоянию Агаты. В том числе и подход к воспитанию молодежи. Теперь их не мучили бесконечными физическими тренировками, а заставляли больше погружаться в науку, овладевать магией, изучать уязвимые стороны монстров. Воины стали слабже, но и мудрее. Потери при столкновениях остались на прежних уровнях. — А что за новости? — поинтересовался я, утираясь поданным чистым ручником. — Письма от дозорных получила? — Да. И среди прочего две наводки по интересующему тебя делу. Одна как раз на севере. Завелся в деревне тамошней снежный человек. Вроде на горе живёт, овец да коз своих пасет, особо люд не пугает. Но сам знаешь этих селян. Любопытных много. Часто забираются к нему, тревожат понапрасну. То раздавит кого, то в раба превратит. За дело конечно. Овец когда крадут. Один местный даже показания дал, мол, видел, как снежный человек угощал ворону сыром. Но, судя по комментариям дозорного, этот малый сумасшедший слегка. Утверждал еще, будто видел в снежном человеке черные отметины скверны. А она только к магам и духам природы прилипает. Но решать тебе. На север так на север. Может к тому сон и был? — А другое что? — Другое на юге. В болотистой местности ведьма поселилась. Иссушенная карга. Кто видал ее — ослеплым тот час становился. Вроде вороны ей подчиняются и глаза выклевывают. Да и сама она, с повязкой на пол-лица ходит. Тощая, кожа блеклая, волосы растрёпанные. Всю округу возле дуба своего в непроходимый лес превратила, только по кочкам добраться и можно. На путников нападает, на купцов приезжих. Нечестным делом занимается. Не похоже на Мару. — И в обоих случаях предлагают плату? — За снежного человека скромней, все же по недоумению несчастья больше происходят. А за ведьму с болот богато насыпают. Дорога там торговая лежит, большак, всяк купец скинуться готов заради своей же безопасности. — Снежный человек, кормящий одну ворону, по словам сумасшедшего, или же тощая ведьма, управляющая целой стаей ворон, кои выклевывают путникам глаза. Мне кажется, если и искать Мару, то на юге. Верней она ведьмой окажется. — Не согласна. Марушка наша мирная, спокойная. А ведьма… — Марушка мирная? — опешил я. — Иль ты забыла, кто верховного Судью, воителя твоего нареченного, перерезал от пупа до подбородка? Вздрогнула Агата. От одного воспоминания о той ночи побледнела. Головой покачала только да вышла. А я, позавтракав, снарядил небольшой отряд из трёх молодых воинов на север, а сам оседлал коня и помчался на юг. К судьбоносной встрече. ** Дорога предстояла долгой. Минимум дней пять. Но прощаться особо было не с кем. Учеников я не брал, не считал себя готовым. После происшествия с собственной Госпожой гордыню свою и поумерил. Не хватался уже сломя голову за новые верши. Постепенно, когда уверен буду, что точно готов. После погрома в монастыре и Серафимушка бросила меня. Испугалась видимо, что Мара до нее доберется, отомстит. Но некогда мне об этом горевать было, в ту пору о другом мысли мои печалилась. Агата же и закляла мне путь лёгкой травой, чтобы не встретил препятствий я да преград. Теперь она выполняла положенные Госпожой ритуалы. Иного выхода не осталось нам. Я вдовец при живой жене, Агата верховная Госпожа при умершем воителе. Ранят на поле брани — она меня лечит, с битвы приду — она меня омывает, ритуал совершить требуется, печати оживить, руны спросить — она на подхвате, мудрый совет дать — и здесь Агата. Так и работали с ней в паре, только не приходил я к ней ночами страсть утолить, все-таки не моя она женщина, да и возраст в два срока перемотанный. Ехал я довольно легко. Ночевал в придорожных корчмах, что выстроились плотно по большому тракту. При виде меня постояльцы стихали, владельцы почтительно кланялись. Вышитый знак Ордена на груди моей брони, оберег Древа Жизни на шее и тяжелые мечи внушали трепет всякому — и честному торговцу, и мутному разбойнику. Иногда задарма угощали выпивкой, однако сторонились. Лишь единожды, дюже хмельной, от того и смелый купец подсел за мой столик и, оплатив ужин, завел разговор. — Почтенный воитель, неужели ты на матерь ворон едешь? — Допустим, — коротко ответил я. — Ох, хвала Господу нашему всемогущему, обратил он взор на бесчинства, что творит злая ведьма! Но, извини за дерзкий вопрос, не слишком ли ты юн для такой опасной работы? Не нашлось у Ордена кого помогущественней? Покоробили меня слова эти, но смолчал. Только взгляд перевел на ножны с двумя мечами, что рядом на лавке со мной покоились. Без слов понял собеседник мой неуместность вопроса и слащаво улыбнулся. — Не гневайся, милсдарь. Это я по скудоумию своему да спьяну. Еще эля? Я кивнул. Эль мне был люб. А после ушел в отведенные покои и проспал до рассвета. С петухами оседлал Деревяшку и выехал снова в путь, позабыв недоверие простолюдинов. Юн я еще, знаю, только за двадцать пять перевалило, но, как и в Клайне, могущество скрывалось во мне непомерное, закаленное каждодневными тренировками. Главное, чтобы заплатили. Когда же доехал до дозорного, то еще раз выслушал заказ. Ведьма, старая, управляет воронами, прячется на болоте. Нападает на путников, в основном купцов, у кого поживиться можно чем. Иногда и простых бродяг убивает, забавы ради. Отбирает золото, дорогие ткани, даже медяки. Зачем ведьме понадобились ткани, я предположить не мог, но дела до этого мне совершенно не было. Главное найти ее и обезвредить. Подъехал к деревне, что у окраин болот стояла да старосту нашел. Глубокий старик, грязный с засаленной бородой, сидел на прогнившей лавке возле такого же прогнившего дома по колено в луже. Строгал из палки оберег какой-то. Увидел меня — подскочил, кланяться в пояс стал. — Спаситель вы наш, милсдарь, долгих лет вам жизни! Сам, сам глава Ордена прибыл! Вот уж благодать на наши дворы свалилась! — Болтай меньше, старик! — сурово прикрикнул я. Если селянина не остановить, так он способен по три часа кряду молитвы и благодарности возносить за дело, которое еще не начиналось. — Куда ехать укажи да с наградой ознакомь. — Вот, вот, конечно, милсдарь, — опять закланялся старик и юркнул в свою полуразвалившуюся хату, а когда вернулся оттуда, то в руках держал кошель, полный золотыми монетами. — Вот, вот. Как и обещал. Еще столько же от купцов из ткацкой гильдии. Обещали подвезти, как дело сделанным окажется. — Добро. Путь укажи. — Сам я туда не поеду. А вы, милсдарь, скачите прямо, до развилки. А там сверните направо, в лес. Тропинка не широкая, но угадаете сразу. Только приготовьтесь, ведьма может поджидать под любым кустом. Нападает она исподтишка всегда. И храни вас Господь! Тронул я вороного, погнал по большаку дальше. Но чем ближе подступал к развилке, тем сильней колотилось сердце мое. Не ворон я боялся. Шлем надел, как только из грязной деревни выехал, не могли мне глаза они выклевать. Отчего волновался и сам не понимал. Встреча с Марой заставляла меня холодеть. Боялся, что дрогнет рука, не смогу ее убить, хотя всей душой желал отмщения. За все содеянное. И не жалость во мне играла, а что-то другое, смутное, неуловимое. Это что-то давно сидело, с самого первого дня. Склоняло меня в сомнения, вдруг я чего-то не понимаю, вдруг не прав я был? В словах Агаты слышался мне отголосок другой истины, скрытой от горячего сердца, жаждущего воздаяния. Мара была сильна, умна и упряма, но не зла. Никогда не причиняла она боли без надобности. Наоборот, всякому облегчить ее стремилась, за что ни раз подвергалась наказанию со стороны наставника. Не по уму это, расходовать магические силы на всякую тварь живущую. Оставлять для воинов Ордена ее набодно. Но Мара все равно то сельскую скотину подлечит, то раненную птичку выходит. А теперь вот ведьмой стала? Но кто еще мог здесь бесчинствовать? Конечно, верить в то, что на болотах поселилась самая настоящая матерь ворон, причин не было. Это редкие чародейки, наделенные черным могуществом. Не стала бы такая промышлять воровством. Хотя, может быть, ее изгнали из Анклава за непокорность? Вот и вынуждена она побираться на большом тракте. В любом случае, увижу-узнаю. Во мне горела надежда, что это Мара, которая никогда и не вхожа была в состав Анклава, но и в то же время неистово молился я, чтобы не она это оказалась. Хотел ее найти, хотел поквитаться, но только перед преданием к смерти, допросить желал, как следует. Выслушать, что случилось той ночью из ее уст. Встал на перекрестке дорог. Зыбким маревом разлилось прозрачное небо. Расчертил я в воздухе рукой знак шлема Эгира, взглянул вдаль. Путь задрожал у ног в ожидании. Тронул вороного. Обученный Деревяшка почуял колдовской дух и начал ступать несмело, пофыркивая и в каком-то трусливом нетерпении. Тропа утягивала нас вглубь леса. *** Все случилось как в проклятом сне. Мерная дорога набросила на меня сеть морока. Не сразу распознал я, что не однообразие и скука тому виной, позволил себе придремнуть в седле. Солнце светило ласково, тепло. Свет его лился равномерно сквозь кроны деревьев. Щебетали птички, но не вскриков их, ни резких переходов слышно не было. Только чирик-чирик, как зачарованные, не настоящие. Ветер шумел в ветвях, но тоже как будто на одной волне, без усиливания или замедления. От того спать хотелось еще пуще. Вот и кочка под деревом, обросшая мхом, приглашает к себе, манит мягкостью и свежестью яркого зеленого покрова. Должно быть, уютно лежать на земле, окунувшись в чистую поросль. В самом деле, что может случиться, если я сделаю остановку да покемарю пару часов? Сниму неудобную броню, мешающий дышать нормально шлем. Куда от меня ведьма денется? И тут сработало охранное заклятье, наложенное в дорогу на меня Агатой. Голос ее услышал. Позвала громко, отчетливо, властно: — Проснись, Маркус! Я проморгался. Остановил коня, поправил пояс, взял в руку стальной меч, а серебряный оставил в ножнах. Против обычной ведьмы подойдет и сталь, это только для обращенных и духов природы серебро подготовлено. Достал из карманной сумки черный эликсир, прочищающий разум и концентрирующий внимание. Выпил залпом горькое пойло. Прожгло оно мне и гортань, и желудок, но и мысли тут же прояснились. Спала пелена наваждения. Видел теперь только гнилые деревья вокруг себя, кочки бурлящие перегноем да слышалось отдаленное карканье ворон. — Вперед, Деревяшка! — подстегнул вороного. Конь вновь зашагал по тропе. Теперь ясно видел я, почему его движения казались такими размеренными. Выбирал он путь основательно, ступал только на сухую землю. Свисала с иссушенных деревьев гнилая тина, будто тряпье на человеческих останках, провалявшихся в болоте пару лет. Густой, плотный туман окутывал пространство в паре метров от тропы, ничего не разглядеть в таком. Отовсюду веяло сладковатым запахом перегноя. Бурление слышалось со всех сторон, так газ выходил из-под толстого настила грязи болотной. Булькало и схлопывалось, будто гнойник прорывался где-то неподалеку. И тут прямо перед нами гора листьев выросла. Остановился Деревяшка, замер настороженно. Ушами только водит, ждет команды седока. Расчертил я пальцами печать чистоты, но не узрел в листьях ничего иллюзорного. Действительно, обычные, разноцветные, как по осени опавшие. На вид — дубовые. Только откуда и почему горкой, не понятным осталось. А пока я рассматривал их да решал, что дальше делать — объехать ли по заволоченной туманом местности или же напрямик рвануть — взметнулись внезапно вихрем перед носом. Закружились воронкой вверх, обнажая под ними блестящие и обглоданные человеческие черепа. Покатились кости с горки, мелодично перестукиваясь, добавляя к шуршанию листьев свой глухой перезвон. Попятился Деревяшка, заржал испуганно, но я его приструнил, на глаза защитные шоры натягнул. А из водоворота листьев показалась ведьма. Застыла в воздухе передо мной, раскинув руки в смертельных объятьях. Опадать с нее лепестки стали вниз, кружась, в перья черные превращаясь, а отовсюду, им на смену вороны прилетели — загалдели, завились возле хозяйки своей. Не раз уже видел я такое создание на картинке в учебных фолиантах. Без сомнения — матерь ворон. Сухая, тощая старуха, с капюшоном, надвинутым на лоб, и широкой повязкой, закрывающей верхнюю часть лица. Ведьмы эти заключают сделку с духом гнилости, отдают глаза взамен на могущество. И после в подчинении у них стая ворон, которую вынуждены они кормить и дальше людскими зеньками. Никогда не понимал я смысла сделки. Отдавать такую плату за возможность приручить ворон? Так не проще ли птенца выходить? Неужели и Мара пошла на такое, лишь бы убить Клайна? Но передо мной явно не моя ненавистная Госпожа. Слишком уж безобразная, да и путеводная нить судьбы не дрогнула, молчит. Явно старше, гораздо старше даже самой Агаты. Не могла только скверна так изуродовать ведьму, время тоже поработало над образом. Из разных тканей свисает по ее ягодицам вниз огрызки полотен, некогда ярких и дорогих, но теперь замызганных болотной грязью. На пышной груди сооружен лиф из перьев и гуано ворон. Шея коротенькая, как и талия, почти что нет, зато ноги и руки — как ветви деревьев, что окружали меня. Длинные, скрюченные, иссушенные будто болезнью какой. На запястье только правом змея из железных обручей. Что же, сама свою погибель и подсказала мне. Рот сухой и потрескавшийся, губы будто грязные, с засохшей глиной местами, зато искривлены в злобной ухмылке. Думает, напугала меня резким своим появлением. Захихикала противно, а вороны ей вторили. Но и я бы усмехнулся, только не видно из-за шлема, тогда к чему изображать вежливость? — Воитель по душу мою пришел, — скрипуче потянула ведьма. — Молоденький, крепенький. Любо-дорого посмотреть. Сними шлем, красавчик, дай полюбоваться на тебя. Авось уйдешь живым, если страсти моей выдержишь. Взмахнула руками, кинулись вороны на меня, клевать принялись, щипать. Сквозь кожаную куртку пробиваться, синяки на коже оставляя. А я знай себе, не реагирую на вторжения, плету заклинания, пальцами по седлу размер отбивая. Ритм подхватил сразу. Повторяю, подстраиваю пульс и удары сердца под магический поток. Такт, пауза, два такта, пауза, три такта, пауза. Откликнулась стихия во мне, погнала кровь стремительней, усиленными толчками заменяя красную на черную. Уже не слышал я ворон, не видел их, как нечто не важное. Только ведьма перед глазами все еще кривила свой поганый рот, полный гнилых зубов да хихикала. Сосредоточился на ее украшении. — Глаза, что выжжены огнем, — пауза. — И капли гнили возле рта, — пауза. — Побудь натянутой струной, — пауза. — В моих танцующих руках… Говорю четко, отбивая потоковой ритм. Голосом помогаю себе, акценты в заклятье расставляю. Пока не на саму греховницу направлено, а рядом соприкасается, так и не разумеет она что делается. Разъярилась этим непониманием ведьма, но силу мою учуяла. Взметнулась выше, руками тощими хлопнула, направила густой поток воздуха на меня и вышибла из седла на земь. В такие моменты главное не упустить магический поток, иначе заново заклятье плести придется. А на земле мне и сподручней. Деревяшка сразу деру дал, хоть и привык конь мой к чудовищам, да только как чует, что меня нет, так сразу утекает. Я продолжал отбивать голосом ритм, уже громче. Такт, пауза. Два такта, пауза, три такта, пауза. Следом рванный, без слов, одними только связками в горле, мотив. Поднялся на ноги. — Твои заклятья не справятся со мной, я тоже чувствую магический поток! — противно завизжала ведьма и понеслась на меня. Увернулся, мечом махнул, оставаясь сосредоточенным на ритме. Рубанул наотмашь, да только верткая ведьма мне попалась, как ворона. Лишь перья с ее лифа лишние отчекрыжил. Ногами начал ступать в нужном мне направлении, оставляя глубокие следы на губчатом дерне. Осторожно, чертя печать удержания, словно вытанцовывая на балу при дворе князя какого-нибудь. — Закрыта дверь, тебя не ждут. Сгинь в тени пепельных ночей. Пусть твои руки обовьет, змея железных обручей. Задребезжала ведьма, обруч на ее руках стал растягиваться, обвивать крепко, к другой руке потянулся, соединяя их вместе. — Выродок! — заскрипела ведьма. — Мутант! Калека! Пыталась разбить оковы, на меня полетела, врезалась в грудь, только и не такое видал я, не могло меня ничего сбить с магического потока. Заклятье свое продолжил вершить, ставя в печате нужную точку собственным задом. Такт, пауза, два такта, и двойная пауза… Шаг — след, широкий шаг и два малых — тире на грязи. Полез обруч дальше, к шее, затягиваться стал. Теперь вороны отстали от меня, кружили возле своей матери, пытаясь склевать железную змею. — Глаза, что выжжены углем — не упокоены пока. И этой прихотью одной, душа беспечная больна… Закончил вытаптывать печать, снял шлем и между паузами мерцания магического потока плюнул в центр. Затянуло туда ведьму как магнитом чародейским. Пригвоздило. Разлетелись вороны в разные стороны. Крепкие стены печати — маленького круга, в котором остались мы вдвоем — теперь непреодолимы никому извне. Бились о невидимую преграду, ломали клювы себе, но не могли защитить матерь, которая тлеть изнутри начала от присутствия моего святого и намоленного духа рядом. — И я надеюсь этот мир, не утолит тебя ничем. На шее пусть твоей уснет змея железных обру… — Я знаю, что ты ищещь! — успела выкрикнуть ведьма до того, как я произнёс последнее слово. — Вижу, что сестру мою ищешь, да только хитра она, ускользает все время. Замер на миг, теряя поток. Осталась заклинание не дочитанным. — Вижу раны на сердце твоем, вижу скорбь. Одни чувством вы живете — ненавистью. Приходила она к нам, магию запретную спрашивала, переиначить все желает. И прошлое, и будущее. И явь, и изнанку яви. — Говори, что знаешь! — против воли выкрикнул я сердито. — Где ее искать? Видела ты? — Видела, конечно, — мерзко хихикнула ведьма. — Освободи от пут, все расскажу. Где искать, что делать, как поймать и обезглавить. Она не я. Не мать ворон, а сама ворона. Истинная сестра царства животных. Как и ты. Освободи — ключи дам. Без помощи моей не уничтожить тебе ее. Никому не уничтожить. — Говори, что знаешь! А я тебя, так уж и быть, жить оставлю. Лишу магии да в цирк уродов на потеху публике отдам, коли правду мне поведаешь. А пока не сбудется, таскать как амулет стану. К седлу привяжу и поедем. — Шутник да затейник? Правильно, что сестра сбежала от тебя. Правильно! Волчара ты позорный! Гнилье на теле природы. Понимаю теперь, отчего она себя с такой же силой как ты ее ненавидит. — Себя? — переспросил ошарашенно, думая, что ослышался или оговорилась ведьма. — Говорю же, вы с ней ведомы одним чувством. Ты ее ненавидишь, а она себя. — Правильно делает, что ненавидит. За содеянное нет ей прощения ни перед людьми, ни перед Богом! — А ты нынче Бога замещаешь? — язвительно расхохоталась ведьма. — Скорей Породителя Сверны! — Врешь ты мне, паскуда окаянная. Врешь! Коли все так, коли ненавидит себя, тогда почему не явится на суд честной, в Орден? Не примет наказание как положено? — Впервые вижу такого сильного и такого глупого! — и ведьма опять засмеялась. И так долго и мерзко длился этот смех, что уши мои да голова чуть не лопнули! Я опять начал напевать заклинание, ловя поток, лишь бы прекратить его. — Себя сестра ненавидит только за одно — за то, что убить тебя не может. Жаждет, всем сердцем погибели твоей да не хватает силы причинить вред тебе. Но однажды… — Врешь! — не выдержал я и рубанул без всякой магии мечом по шее. Покатилась голова ведьмы прочь, с застывшей гнилой лыбой. Растаяла печать, бухнулось ее тело в кучу листьев, разметая черепа. Как оголтелые, накинулись вороны на труп ее и тут же принялись клевать. А я подобрал голову, трофей в доказательство выполненной работы, свистнул Деревяшку и в деревню поскакал. Взял положенную награду да домой отправился. Врала мне ведьма, ей Богу врала. Не может Мара смерти моей желать! За что? Уж я ей в жизни ничего плохого не сделал, если не считать только выполнения собственного долга. Но ведь так положено, выбора у меня не было! Я же для нее старался, чтобы не чужой человек ее непокорную магию успокаивал. Я же как лучше хотел! Не моя в том вина, что зов плоти моей отвечал равносильно зову хтони души ее. Другой бы кто на моем месте и пришиб бы наверное насмерть. По крайней мере, так мне Клайн объяснял. Не мог же наставник нас всех обманывать? *** Думал, вызнаю все точно у Агаты как приеду. Может она успокоит, подтвердит мои догадки о пустословии ведьмы. Да только как подъехал к монастырю нашему, так выбежала она ко мне взволнованная. Не вернулись с севера воины, все как один сгинули. Напутали видимо дозорные что-то, не простой это снежный человек. Так, не вылезая из седла, поскакал теперь на север. До деревни нужной добрался за три дня. Один раз только останавливался на ночлег и отдых. Один раз только дал Деревяшке передышку. Все это время думал не о предстоящей битве, она меня не тревожила, а о словах ведьмы. Что-то в них было правдивое. Возможно, из-за клятвы, из-за переплетения судеб, действительно Мара убить меня не в силах. Но означает ли это, что и сам я не способен на такое? И почему тогда Госпожа моя пропащая себя за то ненавидит, а не магию нас связующую. Ведь, если верить ведьме, подалась Мара в Анклав, в поисках каких-то запретных знаний. Значит, разрушить оковы хочет. Торопиться надо, искать ее тщательней, пользоваться, что не может она продраться ко мне. Подъехал к небольшим горным вершинам, заваленным снегом. Остановился у низовья, в старой деревеньке. Эта на порядок была приличней, чем та, что на юге. Хотя и лежала далеко от больших трактов, с проезжих купцов не жила. Видимо, менталитет такой у жителей был, иной. Строгие улицы, вытоптанные и присыпанные каменной крошкой. Дома с каменными же основаниями. Прочные, твердые, построенные не на одну зиму. Заборы — крепкие, плетенные между собой хворостом. А за забором скотина ухоженная, чистая. И не скажешь, в котором из домов староста живет, все они на одно лицо. Не богатые, но и не бедные. Остановился возле одного, где мальчонка снегом кобылу обтирал, да спросил. — А, очередной воитель, — потянул мальчишка, смерив меня недоверчивым прищуром. — Вы, дяденька, поворачивайте лучше обратно. Не справиться вам со снежным человеком. Давеча, как раз перед вами, ажно трое приезжали, да сдюжить не смогли. Пока живы — поворачивайте. — А что стало с ними? — сделал я вид, что не заметил пренебрежения в тоне мальца. — Знамо что, уничтожил он их. Одного нашли обмороженного, пытались спасти, да только он все равно окочурился. От другого лишь пятно мокрое осталось, да мечи сломанные в двух разных местах валялись. А вот третьего никто не видел. Поговаривают, раб он отныне снежного человека. Коз да овец его пасет! — Чу, Генри, язык твой длинный! — прикрикнул на него толстый мужик, показавшийся из-под шкуры, что висела вместо дверей дома. — Прошу простить сына моего приемного. Умный он, грамотный, да недрюкованный. Манерам не обучен. Мать их жалеючи хворостину воспитывала. Вы за своими пришли али самому счастья попытать? Денег за так давать не стану. Ваши храмовники сами виноваты, что не подготовились. Предупреждал их — разведку надоть провести. Не послушались, так пошли. Смеялись еще. А великан теперь совсем ввысь ушел, не хочет, чтобы тревожили. — Великан? Мне сообщили, что снежный человек безобразничает. — Великан, снежный человек — какая разница? — удивился собеседник. — Да вы слезайте с коня, воитель, проходите. Все равно дело к ночи. Скакуна Генриху отдайте, он о нем позаботится. Меня Хлебовуром зовут, заместитель старосты я. — А где сам староста? — Так знамо где, сгинул. Снежный великан его и того. Порешал. Теперь вот забота о семействе старосты да о его имении на меня легла. За женой его приглядываю да за детишками. — Ой, несчастный, ты посмотри на него! Бедняжечкой прикидывается! — вынырнула из-за угла дома под стать мужику полная женщина. Была она в длинной красной юбке, заткнутой за пояс так, что нижняя тонкая сорочка открывала обзор на короткие коренастые ноги. В меховой безрукавке, застегнутой на пупе одной пуговкой. Крепкая, сбитая, круглощекая. Волосы толстыми косами по кругу головы обмотаны, сама румяная, губы наливные, груди, что перезревшие тыквы, выпирают и от слов колыхаются. Прекрасная представительница обыкновенных сельских баб, пышных и наполненных жизненной силы. Любил я таких, залюбовался невольно. — Так и скажи высокому господину, что многоженец теперь! — Помолчи, Агафья! — сердито прикрикнул на нее Хлебовур. — Твоя ревность неинтересна господину воителю. — А вот и не буду молчать, может он управу на тебя найдет! Поступить так со мной, с честной женщиной, родившей тебе двух сыновей! При живой, при мне, взять в свой дом вдовушку. Она бы и сама могла справиться да найти себе помоложе заступника! Ишь, какой! Всем известно, как ты волочился за ней, а теперь вот развязал руки тебе снежный человек. Точно старосту ты и послал на гибель. Вы, господин воитель, представитель закона. Повлияйте на безбожника! Где это видано двух жен иметь? — Содержит кого-то плохо или кому-то преференции выдает? — четко и холодно спросил я. Представил себя на месте Хлебовура и только позавидовал смекалке. И власть к рукам пригрел, и двумя женами разжился. Какой бы мужчина на его месте не воспользовался бы положением? Я точно бы поступил так же, будь жена старосты красивая да молодая. — Бьешь одну из них или долг свой супружеский не исполняешь, как положено? — Что вы, что вы, Бог с вами! — тут же принялся отмахиваться Хлебовур. — Все чин чином. С обеими. Предлагал совмещать, так не хотят. А я миром, обоим заботу и ласку предоставляю, по первому требованию, никого не выделяю. Детишки опять-таки, все мне как родные. — Так они наверняка и родные! — не уступала Агафья. Ухватилась за подолы юбок и топнула на мужа своего неверного. — Нагуляла на стороне Марфа их от тебя. Вот и пригрел ты их. — Бабы, — вздохнул Хлебовур, разводя руками и невинно улыбаясь. — Им лишь бы скандал учинить. Понимаете меня, господин воитель? Я в ответ только усмехнулся, слезая, наконец, с Деревяшки. Отдал поводья Генри, а сам с хозяином в дом вошел, слыша упреки на весь мужской род от Агафьи в спину свою. За стол сели. Уютно в доме том было, светло и свежо. Сбитые крепкие лавки, крепкий дубовый стол. На столе скатерть вышитая узорами холодными, светло-синей ниткой. — Это Марфушка. Как мужа не стало, так и рукодельничает все свободное время, — с лаской проговорил Хлебовур, видя с каким интересом я тайные знаки, оберегающие младое поколение, разглядываю. — Она не Агафья, скромная, тихая. Ну не мог я оставить ее на улице, не мог! Раз уж имение старосты мне отошло, не выгонять же на мороз, как Агафья требует? Защита вдовушке нужна, столько сразу ушлых парней полезло к ней в дом. Вы не подумайте, достопочтимый воитель. Я не как с женой живу с ней, а как с сестрой больше. За личной жизнью ее даже не слежу. Гостей она принимает, сколько и когда пожелает. Только знамо, зачем к ней ходют всякие. А она скромная, моя голубушка. Марфа! Марфа, подай нам с гостем пива. Дернулась шкура и из глубины дома показалась еще одна женщина. И в самом деле — полная противоположность Агафье. Волосы в простую косу завязаны, да никак не уложены, болтаются за спиной. Тонкая туника на ней, да юбка до пят с передником. Сама стройная, роста небольшого, на изможденном усталом лице только глаза большие под густыми темными бровями. Если бы не печать печали, так и с аристократкой спутать можно было бы. Совсем не деревенская женщина. Марфа заметила, как пристально я ее оглядываю и потупила свой взор. Поднесла две тяжелые кружки пива, семеня мелко ножками в тонких тряпичных туфельках, поставила перед нами на стол, да так и осталась стоять, взгляда своего не поднимая. — Марфа, воитель к нам приехал. Снежного человека убивать пойдет, — мягко проговорил Хлебовур, но женщина от голоса его вздрогнула и еще ниже голову склонила. — Поздоровайся, как подобает. — Здравствуйте, высокий господин, — слова шли у Марфы как через силу. Нахмурился я, не чисто тут что-то было. — Ну, здравствуй, красавица, — ответил приветливо. Застыла Марфа. Видел, как похолодела вся. Губы посинели. Глаза больше стали, но взор все там же, в полу. — Иди, иди, душенька, своими делами занимайся, — ласково ей повелел Хлебовур, а она поклонилась одной головою только, да и в спешке в другую комнату спряталась. — Что, красавица? Да? Эх, как привез ее наш староста, так все мужики в деревне тут же и влюбились. По молодости да при живом муже такая была, что глаз не оторвать. Это сейчас, сломала ее потеря. Ну, ничего, ничего. Моя любовь и ласка все исправят. Я в обиду Марфу не дам. Но и неволить не собираюсь. С ней хлопот мало, послушная, добрая. Генри только упрямый, но и на него управа находится. — Хороша, тут спорить не о чем. И правильное ты дело делаешь, вдов и сирот у себя привечаешь. Благое и богоугодное. Не зря замещаешь старосту. — Ну, милый гость, вечер на дворе. Оставайся у нас ночевать. Поужинаешь, отдохнешь, а утром можно и на охоту за демоном пойти. — Так кто же меня ожидает? Снежный человек, ледяной великан али демон? — Уж этого не знаю, господин воитель, — слащаво улыбнулся мне хозяин дома. — А какая разница, коль докучает он простым людям? Действительно, разницы для нашего Ордена не существовало, а вот для воителя вставшего супротив него — еще какая! Иная подготовка, иные ритуалы. Коль человек снежный пред тобой предстанет, так его убить не сложно, знай только встань повыше или в прыжке мечом ударь. Что живые люди они, только вот сорт иной. Выше, безобразней, покрыты шерстью. А так — кровь красная и горячая, как у всякого. Коль демон — так молитву Всевышнему вознести надобно, попросить покровительства. Такого простым лезвием не возьмешь, серебро требуется. А ледяной великан — так и вовсе, неразумное создание природы, дух. Ожившая глыба намертво замерзшей воды. Редко они появляются. Разве только по воли какого-нибудь колдуна могущественного или в завихрения плотных потока магии. Коль и впрямь сумасшедший правду говорит, что отметины видел, так и вовсе — не только великана сразить надобно, но и колдуна им управляющего. Но зачем ледышке сыр и овцы? Да и магу они зачем? Уж если бы потратил столько сил на поднятия айсберга, так уже и применил бы по назначению, никого бы в живых в деревне не оставил. Так думал я, пока Агафья с ужином возле суетилась. Не отставала она от меня ни на секунду. И хохотала, и гомонила, ловила мои нескромные взгляды и расцветала тут же. Невзначай на стол облокачивалась грудьми рядом, подпирая столешницу, ворот на нижней рубахе совсем почти расшнуровала, чтобы лучше я мог разглядеть скрывающиеся за ним прелести. Про деревню их рассказала. Про мужа жаловалась постоянно, что, мол, он ни одной юбки не упустит, игрок азартный, чуть по миру не пошло семейство с ним. Благо вот несчастье помогло. Староста сгинул, а имение свое в наследство Хлебовуру отписал. Только и тут, бедной женщине радоваться рано. Вынуждена теперь делить своего муженька с другой. Как видела Марфу, так тут же злобно на нее глазами сверкала да требовала по дому что-нибудь сделать. То воды принести, то в очаг поленьев подкинуть, то из погреба холодного пива достать, а после гнала из общей комнаты прочь. Та, вторая, все так же тиха оставалась. Вздрагивала только от обращения к ней, да детишек малых своих голубила. А может и не своих. Те тянулись к ней всякое мгновение свободное, а самый младшенький на руки лез постоянно да за юбку держался, с испугом на меня глядя. Все, кроме старшего. Видел я в Генри какое–то отторжение, будто сердит за что-то на мамку. Хотел с Марфой и сам переговорить, с глазу на глаз, расспросить, все ли так, как рассказывает Хлебовур, только никак не мог застать ее одну. А в комнатку к ней хозяин не пускал. Уже уложили меня на постель, как опять подлезла Агафья, вроде свечку задуть да снов приятных пожелать. — Вы, господин, смотрю, заинтересовались пришлой нашей. Так я вам дам совет. Вот уснет Хлебовур, при вас он не посмеет к ней в чулан соваться, так вы и идите к ней в детскую. Потешьтесь немного, развлекитесь. Кто ж бы этим не воспользовался? Она слишком шуганная, ни толики норова, хорошо староста ее воспитал. За себя сдачи дать не может. Никому не расскажет. А детки спят крепко. Авось и мой муженек за ум возьмется, да увидит, какую шлюху в доме пригрел. Гнать ее на мороз надо, гнать! Сирот коли жалко — так пусть остаются, я не изверг. А такой у нас тут не место в доме! — Так может не по мне ее красота? — игриво заметил я. — Ну, так… — Агафья помолчала, раздумывая. — Вы и комнатой ошибиться можете. Я с мужем отдельно почиваю, рядом с детской, где Марфа. — Я все же предпочитаю перед битвой крепко поспать, — ответил я и отвернулся к стене, оканчивая разговор. Все больше склонялся я к одному мнению. Не защитник Марфе Хлебовур, а самый настоящий похититель. Против воли ее удерживает, насильно. Детьми угрожает. А ей и в самом деле идти некуда. Приезжая, привезенная старостой откуда-то. Может и им тоже выкраденная из отчего дома. Такие красавицы явно из далеких мест, может даже с того берега Бескрайнего Моря. Встал я рано, еще до зари. Марфа уже не спала. Наконец, остался с ней наедине. И пока она мне воду грела, да к умыванию все готовила, расспрашивать стал. Что и как в этом доме. Молчит. Смотрит в пол и молчит. — Бьет тебя Хлебовур? — прямо спросил я. — Детей в заложниках держит? Заплакала. Маленькие слезинки закапали в кадку с теплой водой. — Кипятила воду, а теперь сама же ее и остужаешь, — пожурил я с усмешкой. Еще больше разрыдалась, прощение просить хотела, да не смела глаз на меня поднять. Все ее тощее тельце, спрятанное за огромным мешковидным платьем, затряслось. Острые плечики ходуном заходили, тоненькие рученьки, все сбитые и в царапинах, большие темные глазища закрыли. И так мне ее жалко стало, что сердце сжалось. — Не горюй, Марфа. Не горюй. Я попробую и тебе помочь, — положил свою тяжелую руку на ее спину. Под пальцами хребет почувствовал, лопатки острые, да полное ее омертвление от страха. Застыла как истукан каменный. — Не горюй. И не бойся. Умылся я и вышел во двор. Начиналось обычное крестьянское утро. Пастухи погнали стада вон из деревни, на выгул. Хозяйки воду носили, белье развешивали, кур да гусей кормили. Хозяева потягивались на пороге, осматривали свои владения, жен подгоняли. Завтракать охота всем было. Вышел и Хлебовур ко мне на порог. — Рано вы, господин воитель, поднялись. Али порядки у вас такие строгие? Али не спали ночью вовсе? — Спал. И очень хорошо, за что спасибо вашему дому. Но пора бы нам в путь дорогу собираться, не находишь, Хлебовур? — Нам? — удивленно охнул мой новый приятель. — Уговора такого не было! Я не могу! — Ну а кто мне укажет, где искать вашего снежного человека? Староста сгинул, ты за него. Не бойся, в бой не полезем. Только на разведку. А как найду его — так отпущу тебя на все четыре стороны. — Нет, я не согласен! У меня дети! У меня Марфа и Агафья, на кого же я их оставлю? — На Генри и оставь. Парень уже большой, справится. Услышав эти слова Генри ожил. Выпрямился во весь рост и так на меня глянул, как на светоч. И тут догадка моя была верна. Он готов давно стать главным мужчиной в семье, да не дают ему. И мать бы защитил, и сам бы хозяйство вел, что, несомненно, должно было остаться от бывшего главы деревни в наследство старшему сыну. Да не позволено отчего-то, а может, не верят в силы его. Чует мальчишка несправедливость, только не понять ему, как с ней управиться. Узнал я в Генри самого себя по молодости. Добрым и хорошим воином он вырастит, а так же крепким хозяйственником, коли нагружать его по силам, помаленьку да постепенно. — Брось! Когда-нибудь же придется уступать сыновьям работу. Тебе же легче. Не для того детей заводил ли? — надавил я на Хлебовура. Да только трусости в нем жило больше, чем гордости. — На гору снежную зайдем, врага смертельного найдем, как виден будет лик его, обрящишь волю ты с того. Говорю, а сам пассы магические в воздухе черчу пальцами. Видел все Генри, глаз не сводил изумленных, но и не прерывал меня. Понимал, что творю. — Только как найдем его, так я сразу того, обратно в деревню побегу, — вторил моему заклинанию Хлебовур. — На гору, а дальше я ни-ни, и не проси, господин воитель. Я улыбнулся и подмигнул Генри. Он кивнул в ответ как кивает всякий, кто и благодарен, и понимает, и согласен. Подвел ко мне Деревяшку. — А у господина Хлебовура коней нет, всех он их в карты проиграл, — прошептал мне Генри. — Даже отцовы. Пусть теперь пешком походит, — и тоже подмигнул. Вернул мальцу кивок, от чего он зарделся, заулыбался. Ушла напускная серьезность с лица его, стал каким должен быть ребетенок в двенадцать лет, очень похожим на мать свою, Марфу. Прицокнул я на отдохнувшего Деревяшку, заставил идти шагом, Хлебовур рядом семенит. Толстый, неуклюжий, переваливается с ноги на ногу. Камзол на нем хоть и богатый, да засаленный уже весь. Всем встречным рассказывает, что лично отважился господину воителю снежного человека показать. С удивлением на него смотрели, но не говорили ни слова, только прятали насмешки в стороны. Видимо и остальным селянам насолить он успел. Шли долго, часа три. Все в гору. Становилось холодней, срывался снежок. Но тропинка крепкая досталась нам, витиеватая, вдоль обрыва. Путик мой молчал все больше, не до конца понимая, как рядом со мной оказался. Что заставило его покинуть теплый дом да в дорогу отправиться. Так дошли до трудноодолимой преграды — узкого перешейка, заваленного камнями. — Господи, помилуй! Что это? — ахнул Хлебовур. — Не было тут такого, ей Богу! Предками клянусь. Всегда ходили за дровами и ягодами в лес этой тропой. А теперь и не обойти, не объехать. Лезть придется? На эту гору камней? — Ну так и лезь! — приказал я. Всхлипнул Хлебовур да по камням пополз. Плакал, но продолжал переставлять свои толстые руки и ноги, не подготовленные к нагрузкам. Короткие, жирные пальцы постоянно соскальзывали, тяжело ими было уцепиться за выступы. Но, скованный заклятьем, не мог Хлебовур остановиться, продолжал движение вверх. Я спрыгнул с коня, отпустил Деревяшку погулять. А сам следом взбираться начал. Много времени у нас ушло на покорение этой вершинки. Никак не думал я, что встречу подобное. Вспотел весь, руки и ноги ныли, но трудней пришлось спутнику моему подневольному. Его обрюзгшее тело никогда и не участвовало ни в чем таком. Плакал не переставая, ныл и детей вспоминал. Тут я его и спросил важное. На самом ли деле по доброй воле Марфа к нему пошла. — Конечно по доброй! Как бумаги увидела, где муженек ее имущество мне в залог оставил, так и к ногам бросилась. Помилуй, говорит, господин. Детей моих, сирот, не оставляй без хлеба. Куда я теперь пойду, коль у тебя все имение мое? — А как так вышло, что не детям завещал имущество староста, а тебе? — Да и сам не знаю. Друзьями мы с ним были, вот те крест, — божится, осеняет себя, но вдруг замер, ногу поставил на камень неудачно и поскользнулся, едва ухватить его успел за шиворот. Повис над пропастью, ногами болтает. — Сам не знаешь, али врешь мне, поскуда? — жестко спросил я, тряхнув хорошенько. — Господин, государь мой! Держите меня, я же умру, на кого дети-то пойдут? Второй раз сиротками останутся! — Отвечай! Всем известно, раз творцом-богом клянёшься и оступаешься, значит врешь! — Отвечу, отвечу, только не губите меня! Дружили мы, говорю вам. Помогал я старосте, не жалея живота своего! По порученьям в столицу княжескую ездил, бумаги улаживал всякие от его имени. Вот и подписал однажды завещание, в других документах не заметили подлога. А раз так, то значит, все почестному, по закону! — Устал что-то, — спокойно ответил я и разжал пальцы. Грохнулся вниз мой провожатый, пять раз о камни ударился, но и на тропинке не остановился, скатился по обрыву вниз, только его и видел. Еще долго злость бушевала во мне. Опять поторопился с расправой. Но ничего, бумагу ту поддельную найду в его документах сам, сам и сожгу, как не видел никто. А там уже вернется справедливость хотя бы в жизнь Генри и Марфы. Да и Агафья со своим характером не пропадет. Уж такую женщину всякий в дом взять рад будет. Болтает только много. Ближе к вечеру спустился, наконец, с горки я. И уже быстрей поторопился, хоть и устал изрядно. Извилисто шла тропа ввысь, но и препятствий я больше не встречал. Умно действовал снежный человек. Загородил путь к себе природной катастрофой на самом узком участке. Что же, поглядим, какие еще ловушки ты поставил. Темнеть стало, когда до вершины я добрался. Притаился за валуном на плато, коих тут разбросанно было тьма тьмущая — тут и там. Воочию гиганта уродливого в оборванных шкурах углядел. Стоит возле чана с сыром и на вкус пробует. Все же снежный человек, судя по всему. Не страшно, можно и в бой сразу же идти. Потянулся к мечу, да остановился вовремя. Отчего же тогда брата моего храмовника замороженным нашли? Может быть, с кем-то этот снежный человек спутался, не один тут хозяйничает? Пригляделся внимательней. Не шерсть на нем, а кожа синяя, хотя конечно, издали-то и спутать легко любому. Зубы на кривой челюсти вперед выдвинуты, глаза огромные, как два камня в череп воткнутые, на выкате, сам величиной с трехметровую сосну — длинный, тонкий, только ступни здоровенные, да кисти величиной с осколок горы, громадные. Как же он с коз своих молоко получает? Снял с плеча сумку и порылся в эликсирах. Настойка черничного экстракта помогает справиться с магическими иллюзиями. Выпил залпом. Глаза загорелись, брызнули из них жгучие слезы, разрывала боль зрачки, но и видеть помогла. Холодом веяло от снежного человека, стужей гиблой, а по телу и впрямь черные отметины скверны расползались, пульсировали, в точке на груди собирались. Вот где сердце чудовища прячется. От плеча, ниже, голова — черная чернота вместо мозга. Но все равно — снежный человек, как ни приглядывайся. Все становилось страннее. Не бывало еще на моей памяти, чтобы живое существо таким образом подчинили себе. Долго я наблюдал за ним, но не видел ничего нового. Громадина поела, оперлась о гору спиной и села, сложив руки на коленях. Не шелохнулся, но и не спал. Иногда приподнимал голову и вглядывался в темноту, где я прятался, да не мог разглядеть в густой ночи и срывающемся снеге ничего. Видимо чуял погибель, но не понимал этого. Свернул я с тропы подальше, чтобы подготовиться, как следует. Нашел укромную лощинку, небольшой костерок разжег. Нужны мне для ритуала угли горячие были. В тепле, укутавшись плащом, и придремал. Разбудил меня резкий вскрик соловья или топот лесного зверя, не уразумел спросонок того. Вовсю занимался рассвет. Огонь мой давно погас и припорошился снегом, да и сам я похож был сейчас на снежную бабу. Вновь пришлось раздувать костер. В призрачном тепле стянул кожаную куртку, расшнуровал ворот рубахи, глянул на грудь свою. Под рыжими курчавыми волосами едва заметные шрамы печатей. Когда красными сделались старые, не прогоревшие в труху дрова — взял за край один уголек аккуратно руками и принялся печать на себе оживлять. Вот, нужная мне, супротив холода. Прижал к ней уголь раскаленный да сознание чуть от боли не потерял. Но ожила печать, впитала в себя жар, замерцала едва заметно, поглощая и боль ожога, и мою нецензурную брань. Вот теперь не страшен никакой лютый холод, не замерзну, как мой предшественник. От стоп великана увернусь, тут все дело в ловкости. В рабство третьего я не верил, только проверять на себе не хотелось. Защиту от ментальной магии имел крепкую, осталось только оберег зеркальный на себя надеть. Порыскал в припасах, достал щит Элрингов. Будет мне покровителем в этой схватке. Самое время руны перед битвой бросить да в будущее заглянуть, чтобы впросак не попасть. Порылся в сумке, нашел кости. Глаза закрыл, вздохнул глубоко, отдаваясь воли небес. Выудила рука из мешочка три руны, бросила уверенно перед собой, да только в последний момент карканье вороны сбило с настроя, искривило магический поток. Одна из рун покатилась вперед, и застряла между острыми камнями, торчащими из земли. Глянул сердито на небо, в мыслях проклиная чертову ворону. Начал судьбу выпавшую пристально рассматривать. Руна Турисаз и Руна Лагуз. Великан и лед. Вполне четкий знак. Прямое указание на битву в снегах. Осталось подивиться только на последнюю, застрявшую в камнях. Подошел ближе, бросил легкий взгляд и отпрянул в ужасе. Руна Эйваз! Переломный момент в жизни. Борьба со старыми страхами и сомнениями. Еще и на боку лежит. Эйваз — не имеет перевернутого толкования. Сильная и самодостаточная руна. Наделенная как светом, так и тьмой. Не подчинить ее, не унять. Неминуемо будущее. Но земли она не коснулась. В воздухе повисла. От высших сил теперь только зависит — уйду ли к предкам, растерявшись, или же перенесу испытания, перерожусь заново духовно. Какой в этом смысл? Что я не увидел в снежном человеке? Почему сейчас подвисла судьба моя как над пропастью? Вспомнил, почему-то, как руну эту впервые с Марой разглядывали. Мне она внушала неподдельный ужас, страшился я, что перед битвой выпадет. А Марушка смеялась, относясь с философской предрешенностью к трактовке ее. «Вниз то же что и ввысь, только свет и поток. Важен первый шаг, непорочный исток. Меч в твоих руках словно нить, путеводная нить. Не оглядываясь вспять, жизнь течет и ее не остановить». Важен шаг вперед. Навстречу судьбе. Моя Госпожа выполнила возложенный на нее долг в этот раз, таким вот странным и незатейливым способом. Успокоила перед битвой, напоминая о себе руной и карканьем. Что же, к бою я готов, чтобы не ждало меня в итоге. Собрал я вещи свои, проверил острие меча, плотней зашнуровал куртку, наплечники, сапоги, тяжелые перчатки. Сложил за камнем, из-за которого вчера к противнику присматривался, сумку свою и вышел на плато. Снежный человек не спал, сидел возле зреющего сыра и, склонив голову, разглядывал его, будто силился посчитать. Заметил меня и встал во весь рост. Шагнул я к нему ближе, потрясая мечом. Тварюга навстречу ринулась. Увернулся я от нависшей ступни, сзади оказался, хотел в спину сразу ударить, но развернулся ловко противник, занес свои гигантские руки вверх и обрушил их наземь. Едва ушел от встречи с ними, порода под ногами задрожала, запрыгали мелкие камни, а от удара чудовища ямка образовалась. Но и я не промах, рубанул мечом по руке его. С искрами отпрыгнуло лезвие, такую вибрацию создал удар, что даже зубы мои друг о друга застучали, больно прикусывая язык. Ошибся я, не из плоти состоит это нечто. Вот что означала руна Лагуз. Великан ледяной передо мной, просто таким могучим колдовством прикрыт, что даже мне не разглядеть правды. Пожалел, что не взял я с собой эликсира черничного. Убить ожившую природу можно только пронзив точно место скопления скверны, а без второго зрения не разглядеть эту точку на груди. Уроком мне будет, если выживу. Великан продолжал ударять скрепленными кулаками по земле, а я продолжал изворачиваться и перекатываться. Теперь четко видел я свою задачу. Попробовать на память в грудь ему попасть, туда, где вчера видел схождение потоков скверны. Один раз удалось ударить — мимо. Меч только звякнул, уперевшись в каменную грудь. Великан за дубину под стать ему взялся. Замахнулся, ударил. Не успел я отпрыгнуть, полетел, словно перышко на другой конец плато, по земле проскользил, сдирая верхний слой брони на куртке и штанах. Понесся на меня, замахнувшись над головой своим бревном. Ни звука не издавал. Увернулся я, под ногами у него перекатился вперед и опять ударил со спины. И опять промахнулся, не попал. Добежал до камня, куда спрятал сумку, схватил ее, и в увороте от дубины выудил эликсир черничный. Треснул великан по схрону — крошку каменную только оставил. Пока пил да зрение восстанавливал, дунул на меня противник. Такой лютый студень окутал меня, что печать буквально взорвалась огнем на моей груди, давая отпор. От порыва дыхания чудовища опять полетел и стер еще один бок. Теперь и щеку счесал, потекла кровушка моя из мелких царапин. Не страшно. Зато вижу я потоки скверны в противнике. Прицелюсь, приноровлюсь и выдерну с корнем магию из глыбы. Великан начал размахивать дубиной над своей головой как палицей. Я уже рассчитал примерно, как проскочить между ритмичными замахами и воткнуть меч в нужную точку, как на гиганта ворона села. Закаркала тревожно, заметалась по плечу, перебирая тонкими лапками. На меня глядит и будто кричит мне: — Уходи, уходи, уходи! Оторопел я, настолько явственным мне показалось это наваждение. Мотнул головой, да ничего кроме карканья и не услышал боле. — Кар, кар, кар! Великан воспользовался замешательством моим, нанес удар. Точно ребра мне переломал, откинул к высокому валуну, на сыры свои драгоценные. Разбил я спиной стол каменный, затылком стукнулся. Едва успел меч выставить против дубины вражеской. Застыл надо мной великан, давит со всей силы. С трудом удерживаю вес такой, руки трястись начались, кости захрустели. Опять ворона закаркала на его плече. Взволнованно, будто не птица, а человек, кто не знает, что делать. Слетела с насеста своего, вдаль умчалась и тут же обратно, стрелой вернулась. Насквозь прошибла врага моего, в клюве скверну удерживая. В тот же миг рассыпался великан на маленькие осколки льда, прямо на меня, больно огорошивая по всему телу. Только ноги его гигантские стоять остались. А ворона села поодаль, на одну из ледяных уцелевших ступней, и глядит в упор, будто изучает. Голову повернула на бок, смотрит. — Вот и свиделись, Госпожа, — с трудом улыбнулся ей кровавым ртом. Дышать было больно, воздух огнем по трохеи проходил. Взлетела резко ворона, а пролетая надо мной, каркнула во все горло. Ледяное сердце великана из клюва ее выпало — прямо на голову мне и свалилось. Потонуло вокруг меня во мраке все. *** Очнулся я уже в постели. Склонилась надо мной Агафья, воды мне давала. Ничего не болело, мое тело быстро справлялось с ранами. Это только душу не подготовишь к болезненным встречам. Присел я, опершись на локоть, и оглядел всего себя. Кто-то заботливо омыл раны мои и растер мазями. — Господин воитель, как же славно, что вы, наконец, пришли в разум. Я думала, с ума сойду! Вначале муж мой сгинул, потом вот вас нашли раненным. Но снежного человека убили, это главное. Вы великий воитель! Смелый, сильный. Вся деревня вздохнула с облегчением. А мальчишки-то, мальчишки, как один запросились к вам в Орден! — А Марфа что? — Марфа? Да ничего. Раз уж мужа моего больше в живых нет, так имущество его ко мне и детям переходит. Я не жадная, отдала ей имение бывшее старосты. Пусть с детьми там живет, коли хочет. — Ты Агафья молодец, — кивнул я. — По честному жить пытаешься, с Богом не договариваешься, не лукавишь перед лицом его. Потому и он к тебе благосклонен. — А вы, воитель, благосклонны? — А то, — усмехнулся. — Битва окончена, ты вдова, можно и по склонять ко всякому. Руку потянул к ней, да за талию приобнял. Улыбнулся недвусмысленно. Захохотала Агафья, будто того и ждала только, потянулась ко мне с поцелуем. Но не успели губы наши соприкоснуться, как карканье воронье из окна послышалось. Да так громко, будто птица эта в комнату залетела. — Опять! — подскочила Агафья и к окну поспешила. На ставне действительно раскачивалась ворона и будто наслаждалась такой каруселью. — Вот уж неугомонная птица! Все три дня, что вы без сознания лежали, не выгнать ее со двора было. В дом не пускали, примета плохая. Генри только подкармливал крошками со стола да сыром. А она его за то в плечи клевала. Странная очень птица. Ваша? Ручная? — Моя, но совсем не ручная, — усмехнулся я, прикрывая глаза. — Мы сразу то разумели, как эта ворона в деревню прилетела, да шум подняла. Она к вам дорогу и указала. Умная очень, хоть и неугомонная. Повезло. Ну, все, лети, лети, ничего с твоим хозяином не случиться больше, жив-здоров. Каркнула ворона да клюнула Агафью в нос. До крови. А потом развернулась и улетела. — Чертовка! — выругалась пострадавшая. — Больно-то как! — Обидела ты ее, не хозяин я Маре, скорей наоборот. Ну иди, пожалею, а то постель стынет. *** Первым делом Агате все рассказал. Не поверила мне, свалила галлюцинации на переизбыток эликсиров да травму головы. Не могла то быть Мара. Не могла она оживить вначале ледяного великана, а потом этой жизни его и лишить. Не бывает таких ворон, которые клювом своим замерзшую воду пробивают. Да и потом. Хотела бы она меня убить, но не могла, зачем бы останавливала орудие свое? Что же до россказней ведьмы, то и тут не поверила, но насторожилась. Нет такой магии, чтобы мешала уничтожить нареченного тебе мужа. Да и случая подходящего проверить не выпадало в Ордене еще ни разу. Коль завязаны узлом судьбы, так и встречи предопределены в будущем, тем и магию друг друга усиливают, а о смерти в связке никто не думает. Если и ищет Мара какие запретные знания, то не для того, чтобы прервать жизнь мою или разорвать наши узы. Что-то серьезней ее занимает, хитрее план задумала. Я и сам после думал над этим. Возможно, мы изначально ошиблись и принимаем желаемое за истину. Может и не Мара тогда в ворон обратилась, может сам Клайн? Да в ворона? Сложно разобраться в этих пернатых, установить точно вид издалека. Вот он и помог мне расправиться с великаном, а потом наказал за плохую подготовку. Камнем ударил по голове, чтобы впредь думал я лучше, прежде чем в атаку идти. Такое объяснение вполне меня устраивало. С ним же и согласилась Агата, выразив правда надежду, что вороном Клайн и останется, а не вернется к нам в монастырь. Но для себя я решил: ежели это и впрямь Мара была, то ничего не меняет ее поступок! Преступницей она сама себя сделала, никакие теперь свершения с ее стороны не заставят меня свернуть с намеченного Пути к мести. Пусть не ждет пощады в обмен на помощь. Я может быть и сам бы справился с великаном. Не каркала бы под рукой, не отвлекала бы, я бы вообще не оказался в такой опасности. Так что тут сама виновата. Свершится суд над отступницей, как бы не юлила она. Найду и лично на казнь приволоку. Только через огонь возможно смыть с себя кровь ни в чем не повинных людей. Очищенье от скверны через пламя. Не обуздать нам темных сил, но смертна плоть у их слуг.