Незаконченная вселенная

Глава 1 -------------------- Переводчик: упоминаются Tempus Fujit (Apollo 11), Monday, Ice, Je Souhaite, Requiem, Three ------------------------ ----------Орегон----------- У них есть ежевечерний, секретный ритуал - на постели, нос к носу, практикум по развитию телепатических коммуникативных способностей. Оставив их изображать хрупкое мужское единение в одиночестве, она незаметно исчезает в ванной и закрывает за собой дверь, подчеркнув тем самым завершенность действия: мальчики - налево, девочки - направо. Малдер тотчас меняет направление мозгового сигнала: интересно, что она там делает. Что-то слишком тихо. Ребенок, засыпая, старательно трется носом о его нос, и в конце концов, ему все-таки удается засунуть свой кулачок ему в рот. Они - в мотеле, который по бокам подпирают видео-прокат и фастфуд. Сегодня она проехала лишних тридцать миль, все для того только, чтобы избежать остановки на ночь вблизи хвойного леса, и он притворился, что не замечает этого, и задремал, прикрыв глаза рукой, откинув кресло назад, чтобы попасть в тень от козырька, защищающего их малыша от слепящего солнечного света. В машине было тихо - очевидно, мальчик привык к долгим поездкам, а может быть, он просто - отшельник по натуре, как Скалли. Малдер сжимает в ладони ножку ребенка и прислушивается к звенящей тишине в ванной. Не слышно ничего: ни воды, ни снимаемой одежды, ни дыхания. Хотел бы он знать, что там происходит: стоит она, наверное, прислонившись к двери, откинув голову назад, и думает. Уж что-что, а думать Скалли - большой мастер. Ребенок сладко зевает, и Малдер протягивает руку, чтобы щелкнуть выключателем. Мир за окном - суров, но она задернула шторы и превратила эту маленькую комнату в пристанище, тихое убежище. Хотел бы он сказать ей, что все будет хорошо, чтобы ужас, поселившийся в ее глазах, исчез, отпустить шутку или хотя бы вспомнить, как это делается. Но он устал, как собака. К тому же он - вот тебе раз - отец. Малдер склоняется над ребенком в полутьме: определенно, прямой материнский нос, ее же подбородок и лоб. Мальчик внезапно открывает глаза и смотрит на него в упор, хлопая оранжево-золотистыми ресницами. Эй, надеюсь, ты не умеешь читать мысли, а? - думает Малдер - Потому что, вряд ли она от этого будет в восторге. -------------------------------- Она доводила свою мать до белого каления тем, как безалаберно она обращалась с ребенком. "Четырехмесячный ребенок не должен быть с тобой во всех этих изнуряющих экспедициях, милая" - причитала она, стоя на крыльце. А Скалли пристегивала его к детскому сидению в машине, подкладывала подушку безопасности под головку, мягкие фиксаторы - под шею, и - вперед. Они срывались с места и ехали черт его знает куда в погоне за призраком Джона До. Вот таким и был ее отпуск по уходу за ребенком. Сидя в машине или в самолете, она рассказывала ему всякие истории, пропуская все о демонах и пропавших детях, конечно, и плохие дядьки там всегда курили, а еще там женщины-джины исполняли желания, там молились святые индейцы из племени Навахо, и откуда ни возьмись, появлялись водяные матрасы. Кстати, матрасу этому он кое-чем обязан. Она давала ему жевать свой брелок Аполлон-11 и не забывала напоминать ему и себе о Супер-Героях и необходимости сохранять хотя бы капельку надежды, даже если все эти безымянные незнакомцы в бесчисленных госпиталях неуклонно подтачивали ее оптимизм. Само собой, считалось, что с рождением ребенка она должна была стать более осторожной, но не тут то было. Она стала ездить быстрее, чихать хотела на все официальные лица и не стеснялась при случае показать кобру с пистолетом. В ней вдруг обнаружилась такая степень резкости и жесткости, о которой она и не подозревала, просто больше с ними ничего плохого случиться не должно, не будет у них ни малейшего шанса, ни на земле, ни на небесах. Она так решила, фаталистка несчастная, и теперь оставалось только доказать это всем и самой себе. Вот на этом ее сто первый сеанс психотерапии в ванной комнате подошел к концу, и в заключении она представила себе, как спокойно пускает пулю в лоб любому, кто осмелится приблизиться к Малдеру или ребенку, а превышает ли это уровень необходимой самообороны, она определит сама. Если она и испытывала некие угрызения совести, разряжая пистолет, та часть ее души, в которой убийство Донни Пфастера посеяло семя сожаления, уже пережила необходимое религиозное обращение. Сейчас она - почетный член клуба львиц, и она чувствует, что способна это доказать. Малдер сейчас - психически истощен, эмоционально неустойчив, можно сказать, бесполезен в критической ситуации. Ну ничего. Если придется - она на себе вынесет их обоих. Свет от фар остановившейся машины отразился на полу в ванной. Она смотрит в окошко на небо - давай, испытай меня, если осмелишься. Сев на пол и судорожно обняв колени руками, она думает: Нет, думает она, Господи помоги, думает она. Я Больше Не Смогу Без Него Жить. "Грузовик" - спокойно говорит Малдер - "просто грузовик". Уронив голову на колени и накрыв ее руками, как их учили делать в случае взрыва, она просит прощения у Него. -------------------------- Она скучала по нему в забегаловках. Вот уже несколько недель прошло с тех пор, как он вернулся, а она все еще думает обо всех местах, где скучала по нему. В кровати, конечно, и на работе, тоже. Но еще ей не хватало его на авто-заправках, где она заливала бак, а он платил в кассу, или наоборот. Ей не хватало его в зале ожидания в аэропорту, во взятых напрокат машинах и дрянных мотелях. Она скучала по нему в Морском банке Граддока, хотя и была там с ним всего один раз, по крайней мере, она так думала. А еще она тосковала по нему каждый раз, когда наступала на третью ступеньку своей входной лестницы. На этой ступеньке он как-то остановился, чтобы завязать шнурок, и чтобы не упасть, ухватился одной рукой за ее щиколотку. А сейчас она вдруг поняла, что ей не хватало его еще и в кафэшках. Подумать только, оказывается, ей всегда нравилось смотреть, как он жует. Малдер читает одно из дел за обедом, склонив голову над файлом, рассеянно ломая скрепку левой рукой и переворачивая страницы правой. Он не в силах поднять на нее глаз: он изучает фотографии, на которых - ее окровавленная спина, содранная кожа на ране - знаке жертвенности, сразу после оказания первой помощи. Он захлопывает файл, когда к столику возвращается официантка, чтобы пополнить его стакан с холодным чаем. Скалли накрывает свой стакан рукой. "Как насчет десерта? Нести?" Скалли еще не справилась и с половиной своего клуб-сендвича, но официантка смотрит на пустую тарелку Малдера. Он никак не отреагировал на ее вопрос, поэтому Скалли кивает женщине и заказывает две порции пирога, обе она, конечно, отдаст Малдеру. Ни его кожаная куртка, ни новый джемпер, который она выбрала для него, не могли скрыть его ужасающей худобы. "Нездешняя, элегантная худощавость" - шутит он. Между тем, с него спадают даже ботинки. Она видит, как напрягаются сухожилия на его руках, когда он еще раз открывает файл, отвернувшись от официантки, и вглядывается в ее фото. Волоски на его руках встают дыбом. Официантка бросает на стол пару пакетиков со сливками и агукает с ребенком. Малдер не поднимает голову, но она видит, что он стиснул зубы, как всегда при виде ее крови. "Что-то подобное с нами уже было" - говорит он, пытаясь захватить ртом соломинку, которая торчит из стакана с чаем. "Было" - она протягивает руку и поддерживает соломинку для него. Она не отпускает ее, пока он пьет, и его губы прижимаются к ее пальцам. Он замирает в таком положении на пару секунд, и она закрывает глаза. Она заранее, несколько месяцев тому назад, подложила туда еще одно дело, чтобы напомнить ему. Малдер переворачивает страницу - "1Х0793 - Ледяной Мыс, Аляска". ------------------------------ Жалко, что у него не осталось копии дела с Ледяного Мыса. Там была фотография Скалли, которую он бы хотел увидеть прямо сейчас. Кажется, прошли годы с тех пор, как он смотрел на то фото, и дело не в том, что ему нужно вспомнить, как она выглядела тогда. Просто он хочет увидеть ее "нормальной" что ли, особенно после той фотографии из последнего дела. На том фото с Ледяного Мыса она стоит, прислонившись к трапу самолета, на котором они собирались улететь в Сиэтл. Ее волосы выбиваются из-под заколки, она носила тогда хвост, маленький медвежонок, утонувший в пуховике с меховой опушкой. Она стоит, руки в боки, такая деловая, самоуверенная, всем своим видом показывая праведное негодование, и ему это ужасно нравится. Она терпеть не может, когда ее фотографируют. Грех быть недовольным - на память он не жалуется. Как правило. С помощью этих файлов он пытается выстроить картину того, что произошло за последние двенадцать месяцев, хотя бы в первом приближении. Он искренне надеется, в работе у них было чуть побольше интересных дел и чуть-чуть поменьше крови. Он легко мог бы обойтись без такого, например, фрагмента: некто делает надрез ей на спине, почти у самого чипа. Согласно рапорту, ее привязали к кровати, лицом вниз. Согласно рапорту, она кричала, звала на помощь, и никто не помог. Малдер старается дышать медленно и фокусируется на струйках дождя, стекающих по стеклу окна, чтобы унять дрожь. Вот почему он попросил сначала дать ему самые тяжелые дела. Его просьба ее насторожила, но она сдалась. Агент Доггетт пришел к нему в палату и передал файлы, а после этого все стоял и смотрел на него с приглушенным любопытством, как будто ничто жизни больше не способно его поразить. Хотя, после года работы со Скалли, это вполне может быть правдой. За окнами кафэшки мир - точно такой же, каким он был тогда, когда он его покинул. Деревья разбрасываются умирающими листьями, кровь замедляет ход в их сосудах. Идет дождь, и какой-то мужчина протягивает руку жене, помогая ей перескочить через огромную грязную лужу на парковке. Да, небо, оказывается, ты захламляешь землю, думает он. Официантка возвращается с двумя порциями пирога - яблочного и тыквенного. Скалли, не глядя, отодвигает свою тарелку к Малдеру и разминает оба куска. Она слишком маленькая, чтобы свободно дотянуться и сделать это достаточно изящно - поэтому она, соскользнув на краешек стула, вынуждена поправить юбку. На ней - костюм, как будто она ехала с работы домой и по пути прихватила Малдера, а не просидела последние восемь дней в госпитале. Даже туфли на каблуках. Интересно, думает он, она старается выглядеть по-деловому ради него или для себя. Ее слегка повело от усталости, когда она встала, но голос был строг и безапелляционен, каким он и должен быть у настоящего врача: "Съешь оба куска" - инструктирует она, прежде чем направиться в женский туалет - "и доешь мой сэндвич, не забудь". Дождавшись, когда дверь в туалет за ней захлопнулась, Малдер мысом ботинка передвигает коляску с ребенком на ее место. Малыш просыпается и, проморгавшись, серьезно смотрит на него. "Ну, а у тебя, что за история?" - спрашивает Малдер - "Или ты тоже не можешь вспомнить?" ------------------------- Она напевает Yankee Doodle и моет руки, тщательно, так как ее учили в мединституте. Большинство людей не моют руки так долго, как нужно, чтобы собственно мытье имело смысл, они просто теряют время, говорили преподаватели. И она заставляет себя задержаться, дважды повторяет припев, еще раз намыливает руки вплоть до локтей, не забывает про ногти. Если бы она не контролировала себя, она бы обернулась за одну минуту, она вообще бы не оставляла их без присмотра больше чем на минуту. Бог знает, что с ними может случиться без нее. Малдер не имеет понятия, как обращаться с ребенком. Он берет его на руки с таким видом, словно боится, что он рассыплется у него в руках. Все это для него так неожиданно. Внезапно. Отцовство. У него не было времени осознать это. Она показала ему сына восемь дней тому назад, в светлой, солнечной больничной палате, в то время как Стрелки ждали за дверью, все с подарками, как трое волхвов. Малдер ей поначалу не поверил. Более того, он смотрел на нее так, словно она выжила из ума. Не то, чтобы она винила его за это. Она сама до конца не верила во все это, пока не родила в больнице Джорджтауна, без помощи обезболивающих, без Малдера. Она отказалась от анальгетиков, потому что хотела быть все время начеку, и потому что ей это казалось более справедливым: раз уж ее ребенку придется жить в этом безумном, агонизирующем мире, то и ей придется потерпеть. Она закрывает кран и думает о бензобаках и о том, как ее глаза слезятся в пустыне. После возвращения из Юты она несколько недель не могла избавиться от песка, который, как ей казалось, проник в каждую пору ее кожи. Забота Скиннера, Стрелков, ее матери - не то чтобы она не ценила их усилий, просто ее жгла обида, особенно по ночам. Это нечестно, она не должна была прорываться через это в одиночку, ведь она - часть команды. Ей снилось, что его мучают, а она ползком пробирается по каким-то лабиринтам, чтобы пробраться к нему, и, просыпаясь, она чувствовала себя не лучше, чем скомканный клочок бумаги в мусорной корзине. На последнем месяце беременности она стала запираться в спальне по ночам, чтобы ненароком не налететь на что-нибудь в темноте и не повредить ребенку. Бог знает, она не признавалась в этом самой себе, она продолжала работать, но она чувствовала, что становилась более мягкой, податливой, уступчивой, уязвимой до очевидности, вынашивая ребенка Малдера, который, даже просто толкаясь, уже показывал наследственную резкость и остроумие. Иногда она прокручивала пленку автоответчика с сообщениями, которые Малдер оставил за три последних дня до исчезновения, и ребенок просто "вставал на уши" при звуке его голоса. Вот он говорит, не успев отдышаться: "На земле никого не осталось, Скалли. Все исчезли. Тебя тоже нет" - несколько ругательств - в сторону от трубки - "сейчас я пойду и заставлю ее все исправить. Держись". Как будто она сидит где-то в подземном мире вместе с другими шестью миллиардами людей и в нетерпении листает Космо, ожидая, когда же их всех позовут обратно на землю. Следующее - "Скалли, это я, возьми трубку" - бульканье его аквариума на заднем плане. Наверное, он сидел в это время на диване - "Здесь у меня - пиво и новое видео. Не хватает только моего напарника. Ты где, а?" - он прерывает разговор, она слышит стук и затем звук открываемой двери - "Все нормально, ты уже здесь". На этом месте его голос заметно теплеет, и она всегда садилась, прежде чем пленка доходила до этой фразы, стоя она слушать ее не могла. "Я подъезжаю к Милфорду, Скалли" - в следующем сообщении - "Твой мобильник отключен. Перезвони мне, я скажу тебе, как подъехать к лагерю". И наконец, "Тарантизм, Скалли. Танцевальная мания. У меня три дела, 1953, 1976 и это. И все из одного и того же города в Огайо. Скажи мне, что это - совпадение". Последнее сообщение оставлено утром, тем утром, когда они отправились в Орегон. Почти каждый день с тех пор она спрашивала себя, что бы случилось, если бы она позвонила ему и сказала: "Скиннер сможет разобраться с бюджетом сам, мы спокойно можем это проверить". Звонок Билли Майлза не застал бы их. Не было бы Беллефлера с его обманчивым названием и явно переоцененной семгой, не было бы Охотника за Черепами, не было бы неловкого союза с врагом. Как же она хотела перевернуть стрелки часов назад, она почти убедила себя, что это возможно. Были люди, которые утверждали, что способны перемещаться в альтернативной реальности, ведь правда? Почему не она? Она бы вернулась с ним в то утро, она бы схватила его за руку и потащила в Огайо. Она бы пригвоздила его к кровати, утопила в ласках, заставила его забыть о самолете, на который он должен был успеть со Скиннером. Она бы смогла. Но время не умеет ждать. Оно не умеет двигаться на раз-два-три в ритме вальса. Кажется, каждый инстинктивно знал, что он должен делать. Скиннер и Стрелки наспех сколотили временный, но необходимый альянс, обмениваясь информацией из взломанных каналов спутниковой связи и расшифровками сеансов наблюдений новейших радиотелескопов. На работе Доггетт открыто позиционировал себя его приемником, он де будет последним героем. Ее мать молила ее подумать о ее будущем внуке. Скалли ела тосты, вливала в себя апельсиновый сок стаканами, не забывала о пренатальных пилюлях каждое утро и все думала и думала о том, что смена сезонов должна быть вызвана 23,5-градусным наклоном земной оси. Разве не так? А вот сердце ее встретило ядерную зиму как раз в тот момент, когда на равнины Среднего Запада пришла весна. ----------------------------- Ее рапорт по завершении дела в Юте - всего одна страница, заполненная незавершенными предложениями. "Не вынужденное воздействие на организм. Биохимия мозга, подвергаемого гипнотическому воздействию (манипуляции) до сих пор полностью не исследована. Смещение позвоночника. Возможно, вызвано нейрохимическим воздействием, изменившим химический состав мозга. Последнее предполагает дальнейшее обсуждение. Некоторые паразиты изменяют реакции и поведение хозяина, чтобы обеспечить собственное выживание - похоже? Агент Доггетт оказал первую помощь с помощью армейского ножа. Личинки паразита отосланы для анализа". Она так и не взяла на себя труд подшить результаты анализа в файл. Вообще, этот рапорт скорее напоминал один из его отчетов, тех, что она обычно "причесывала", стараясь перевести с "малдеровского" на английский язык: настолько это отличалось от всего, что написано ее рукой. Он проверил дату рапорта. Спустя девять дней после Беллефлера. Подведя черту под отчетом, агент Доггетт попытался заполнить бреши во всей этой истории. Он даже нарисовал стрелочки, подведя их к ее абзацам: "Агент Скалли была вынуждена остаться в городе, так как к этому ее вынудили местные жители, нарочно залив ее бензобак водой", и, "затем она, по всей видимости, сама отдала Хэнку Гулатарски свое оружие и вышла из здания". Отдала свое оружие? Скалли? Малдер вдруг вспомнил о Кристин Килар: опустошение, ступор, дыра в сердце. И вот вам: Скалли добровольно отдает оружие в руки маньяка - отправителя культа. У Скалли с оружием вообще отношения складывались по-особому. Она брала его с собой, когда открывала дверь в свою квартиру, даже если была уверена, что за дверью - он. Был случай, когда она направила пистолет на него, она даже стреляла в него, правда, для его же пользы. Он подозревал, что как мать, она, возможно, не будет чураться прибегнуть иной раз к шлепкам по мягкому месту. Столовка начинает заполняться вечерними посетителями. Дождь заливает окно, и Малдер чувствует, что тонет в туманной дымке, убаюкиваемый звяканьем вилок-ложек и паром, поднимающимся над его чашкой с кофе и влажно оседающим на фарфоре. ----------------------------- В самолете, на обратном пути с Ледяного Мыса, она сидела, придвинувшись вплотную к спинке кресла, и претворялась, что спит. От Нома до Сиеттла они летели вместе в Да Сильвой и Ходжем, с которые стали если не друзьями, то по крайней мере коллегами за время двухдневного карантина. Скалли предоставила ему приятную возможность отвечать на их вопросы. Она не сомневалась в том, что он предоставит им все ответы, но только вряд ли это будет то, что они захотят услышать. Ее волосы все еще были собраны хвост, а руки и лицо все еще были обветрены. Она прислонила голову к окну иллюминатора, которое, тут же запотев, изобразило нечто вроде нимба вокруг ее щеки. Он готов был поспорить, что она мучительно думала о том, какими же словами описать все это в рапорте, и почему этот паразит вздумал поселиться именно в гипоталамусе. Он знал, что она не поверила ни единому слову из всего, что он говорил о внеземном происхождении этого существа, и в то же время, был почему-то уверен, что об этом она в рапорте не напишет. В то время она ему нравилась, потому что она была так непохожа на него. Ему нравилась ее неспособность приноравливаться, подстраиваться под его мнение. Ведь он уже раскручивал свои первые дела как профайлер, в то время как она еще только начинала резать первые свои трупы в мединституте, и, тем не менее, она без дрожи в голосе могла назвать его чокнутым. Тогда они все еще сидели в своих креслах слишком прямо, старательно избегая случайных прикосновений локтями на смежных ручках кресел. Но пару дней назад он гладил ее шею в кладовке полярной станции, так, потихоньку, они начали клеймить друг друга, выставляя свои собственные пробы. ----------------------------