Серебряная клетка (дилогия Серебряная клетка #1)

«Нет опаснее ловушек, чем те, которые мы ставим себе сами». Раймонд Чандлер, «Долгое прощание»

Прошлой ночью мне приснилось, что я умер. Или, может быть, мне приснилось это сегодня утром. Ясная сцена была так близка к пробуждению, что ощущения не отпускали меня и после, когда я проснулся и пялился в потолок. Во сне я был в церкви со своей матерью. Отец и сестра отсутствовали. Это была церковь, которую я посещал в юности, и все было так, как в моих воспоминаниях. Мы сидели на нашей обычной скамье, ожидая начала службы, когда вошел незнакомец. Я могу четко описать его лицо, оно так ясно в моем сознании: сильно вьющиеся каштановые волосы, водянистые голубые глаза и красновато-коричневые пятна на скулах и лбу. Мы обменялись долгим, напряженным взглядом. Мужчина прошел перед моей матерью и сел рядом. Он накрыл рукой ее колено и сжал. Она напряглась и посмотрела на меня. — Калеб, — прошептала она со страхом. Я оттолкнул руку с ее колена и наклонился к незнакомцу. — Найдите себе другое место, чтобы присесть, — сказал я низким угрожающим голосом. Мужчина поднялся и пересел на скамейку позади нас. Меня беспокоило то, что я не мог его видеть, и чувствовал надвигающуюся опасность. Я услышал металлический щелчок, как звук спускового крючка револьвера, и моя мать упала рядом со мной. В холодном, глубоком шоке я понял, что она застрелена. «Надеюсь, я не следующий»,— подумал я, и холодок растекся по моему загривку. И тут я понял, что уже застрелен. Я потянулся к затылку, и кончики пальцев коснулись искалеченной, разорванной, влажной плоти. Вот и все, сказал я себе. На секунду запаниковав, а потом обрадовался. Не было боли, как будто все мои нервы вылетели из раны. Зрение затуманилось, и мне казалось, что я мягко и спокойно сползаю вниз. Сознание быстро утекало. Я смирился с этим и почувствовал облегчение. Я проснулся с обширным онемением в затылке. Долго лежал в постели, осмысливая произошедшее во сне, а затем прослушал сообщение на телефоне. Оно было от моего агента. — Кэл, — сказала она, — привет. Одна маленькая деталь. Журналист, который приедет сегодня, не тот, о ком я тебе говорила. У той кто-то умер в семье. Так что жди другого. Я не смогла узнать имени, но редактор сказала, что позвонит своему лучшему писателю, ладно? Они очень взволнованы. Дай мне знать, как все прошло. Я сел в постели и прочистил горло, прежде чем перезвонить. — Кэл? — Голос моего агента прозвучал с опаской. Она знала, что услышит дальше. — Привет, Бет. Слушай, я не в настроении для интервью с этими изменениями. — Кэл, что-то случилось? Скажи мне. Я ненавидел, когда Бет пыталась меня опекать . Хуже того, ненавидел, когда она пыталась мной управлять. Месяцем ранее убедила согласиться на это интервью, несмотря на мой прямой отказ. И я согласился только после того, как изучил журналистку, что будет писать эту статью; после прочтения ее материалов и определил, что она слишком поверхностна, чтобы раскрыть хоть малую толику моей реальности. Эта журналистка должна была растрезвонить в своей бездарной статье то же, что уже было написано полудюжиной других: автор Калеб Брайт уходит в отставку, после написания трех современных классических романов, переезжает в горы Колорадо, занимается живописью. Друзья и семья объясняют это желание его творческой натурой и глубокой религиозностью; все ссылаются на стресс, как на причину прекращения литературной карьеры. И я бы больше не стал иметь дело с этой журналисткой, мне не нравится связываться с кем-то, о ком не знаю. — Отмени его, — попросил я, — или, может быть, мы можем отложить до тех пор, пока... — Она взяла отпуск на два месяца. Ты знаешь, что статья должна выйти в декабре. — И ты просто вываливаешь это на меня. Почему я слышу об этом только сейчас? Я откинул простыни и начал ходить взад-вперед. За девять лет работы с Бет я научился распознавать ее тактику, хотя у меня никогда не получалось от нее уклониться . — Конечно, нет. Они сказали мне только вчера. Правда, Кэл, это не имеет значения. «Нью-Йоркер» – это круто для нас. Это захватывающе. И тот факт, что они хотят включить тебя в номер с темой «2016 год в литературе»... Она замолчала. — Ты можешь сказать. Я остановился перед окном. Утро было бесподобным: солнечный свет, проникая сквозь туман, вспыхивал в желтых осиновых листьях. Я редко просыпался так рано, чтобы застать рассвет. Сон разбудил меня. Я потёр затылок. — Скажи это, — повторил я. — Это значит, что я каким-то образом все еще популярен. — Я просто в восторге от того, что переиздание прошло так хорошо. Люди любили твоего нападающего. — Ты не знаешь, новый журналист – женщина? — Ты такой бабник, — засмеялась Бет. Она знала, что выиграла. Знала, что может разыграть соответствующую карту, чтобы впутать меня во что угодно. Иногда даже казалось, будто она знала, что я никогда не хотел прекращать публиковаться, что отчаянно боялся быть забытым. Моя успешная литературная карьера зависела от успеха трех романов. Буду ли я все еще на полках через десять лет? Через тридцать? — Честно говоря, не знаю, — продолжала Бет, — но я сказала им, что ты предпочитаешь женщин. — Хорошо. Я был уверен, что редактору это понравилось, но мне было все равно. — Мы поговорим после вашей встречи, — сказала Бет. — Я напишу на почту. — Отлично. Держи меня в курсе. Мы разъединились, и я уставился в окно. Память о сне продолжала пульсировать во мне странным отголоском, вызывая тошноту. Я пропустил утреннюю пробежку, принял душ и застелил кровать. Я едва был в состоянии совершать эти действия. Может быть, сон сыграл лишь малую роль в моем настроении, но несчастье было для меня главным ориентиром. Я думал о своих книгах. О своей жизни и сопротивлялся этому. Я буду публиковаться, говорил я себе. Сделаю это, и к черту последствия. Потом вздрогнул, и ярость подкатилась к горлу, как желчь. Я надел темные джинсы и черный свитер, что соответствовало моему настроению. Иногда по утрам, когда пил кофе и погружался в книги, я чувствовал себя почти хорошо. Литературный труд погружал в забвение, которое уносило меня из реальности потоком моего воображения. Однако в тот день мне пришлось ждать журналиста и думать о своей мечте, а звонок Бет и ее комментарии загнали меня в ловушку моих страданий. Я не мог ничего сделать для своей карьеры, и ужасное чувство бесполезности поднималось во мне, яростно царапая нутро. Я взял кофе и Библию за письменный стол, позволив изношенной книге открыться на Псалме. Глаза бродили по странице в поисках утешения. Я всегда находил что-либо малое, за что можно было ухватиться. Небольшое подтверждение, что после этой жизни придет иная – без боли, страха, ненависти или вины. Я представлял себе Рай как поле, где однажды проснусь в теплой высокой траве и увижу мужчину, сидящего поодаль. Он будет охранять меня и смотреть на пейзаж. Я бы просыпался медленно, абсолютно счастливый, и когда был бы готов, то поднимался бы и шел к нему. И провел бы остаток вечности в той летней стране. Солнце взошло высоко в небо, пока не стало попадать мне в глаза. Тогда я закончил читать и к полудню услышал шум колес на дороге.