Несколько слов о любви

Всякому воздастся сполна — в мире не бывает ситуаций, в которых баланс был бы нарушен. Сяо Синчэнь считался даосом — пожалуй, он лучше, чем кто-либо, знал о законе равновесия: даже если он сам не видит справедливости, не способен ее воплотить в полной мере, она есть — не столь важно, с ним ли. Таков порядок вещей — само мироздание вмешивается, претворяет свои нерушимые законы в жизнь — что же человек, будь он хоть самым прославленным и сильным заклинателем, может поделать? Абсолютно ничего; и ждать в ответ на лишения блага сразу же — глупо тоже. Просто от того, что твое время еще не настало; просто от того, что твои лишения тоже чье-то благо. Сяо Синчэнь не был даосом в полной мере этого слова — сколь много бы он не запоминал правила и учения, сколь бы велико не было его понимание и его талант, он был юн. Сердце его, жаркое, пылающее, не было готово принять то истинное спокойствие, что сопровождает даоса по жизни, сам заклинатель не был готов запереть свою страждущую душу в оковах пути совершенствования. Ведь молодость на то и дана, а заклинатель имеет в своем распоряжении столь много лет, чтобы постичь все — и даже более, если достигнет бессмертия. Синчэнь… вовсе не желал для себя такого сейчас, пусть и перенял все учения и с уважением к ним относился, почитая — он был заклинателем. И выбранный им путь пройдет с достоинством, что прививалось еще с детства, таков уж его характер. И такова же терпимость — слепота не стала для него тем, что послужило бы отговоркой. Да, он стал слабее, но… разве же это страшно? Страшно тогда, когда даже при всех твоих усилиях ты не можешь спастись от смерти, тогда, когда надрываешь горло и срываешь голос, лишь бы тебя услышали — и спасли. Сяо Синчэнь был заклинателем, тем, кто способен помочь страшащимся чудовищ — увечье не должно останавливать его на пути. Благо верный меч, подаренный прославленной наставницей, не подводил хозяина, указывая на тех существ, что должны принять кару — столь же твердую, как его убеждения. Слепота не была помехой, она была непривычна. Это, впрочем, можно было исправить, а до этого его милый друг, заклинатель, любезно согласился стать ему верным напарником. Тем, кто прикрывает спину, пусть и ранения его прошлые все еще дают знать — тем, кто сам… предложил ему стать его глазами. Они еще не до конца сработались, ведь все еще случались оказии, все еще бывали промашки. Сяо Синчэнь лишь смеялся, находя это забавным, вовсе не бранил его, что так сердито сопел для чувствительного слуха; утешал лишь, что это их опыт, что в дальнейшем это поможет им действовать сплочёнее. Заклинатель и правда наслаждался своей жизнью, даже если и часто получал ранения — пустяки, разве стоит упоминания? Правда, в эту ночь пришлось особенно тяжко — холод сковывал тело, пусть Синчэнь и привык к нему из-за своего Шуанхуа; и мертвецы были куда более буйные и сильные. Так всегда было с зимой, а заклинатель уж слишком был теплолюбив — даже так, без сна несколько ночей подряд… было сложно. И для Сяо Синчэня, и для милого друга. Вина Синчэня в его пылкости, он зачастую уперто следует к своей цели, пусть даже сил на этого нет. От того, верно, сейчас его спину рассекает рана от сильных когтей твари; одеяния, верхние и нижние, даже теплый цю — все в крови. Она оставляла тяжелые капли на снегу, Синчэню пришлось из-за этого лишь убить как можно больше нечисти. По запаху вполне возможно прийти к их дому, нужно и задействовать талисманы… Кому, как не слепцу знать о том, как обострены бывают ощущения — и боль, к сожалению, тоже. Дорога домой была тяжелой, как было тяжело и не шуметь, но бывало и хуже, верно? Ни к чему беспокоиться о нем, скорее… — Не ранен ли ты, милый друг? — Больше тревожило Синчэня чужое состояние; к тревоге же присоединялось и чувство вины. Если же он сам стал настолько истощен и невнимателен, что пропустил атаку, то что же с юным заклинателем? — Даочжан, на мне все заживает, как на собаке. — Хрипловатый, сильный голос, что несет насмешку над самим собой, от чего Синчэнь хмурится, но не успевает ничего сказать. — Лучше бы ты позаботился о себе. Если ты свалишься, эта Слепышка меня всю душу вынет, да и сам ты… В гроб краше кладут. — Удивительно слышать заботу в чужом голосе — мужчина потаенно улыбается, пусть и правда чувствует слабость. Этот маленький похоронный дом вовсе не то место, что можно счесть уютным, но даос считает его домом. Невольно расслабляется внутри, от того и ощущение битвы, что прикрывало его боль, отступает — он действительно охает, сползая на пол где-то у стены. — Нет причин для волнения. У нас же есть мази и пилюли… — Слегка сложно говорить; был бы он зрячим, в этот момент прикрыл бы глаза, а так лишь прикусывает губу. И дышит рвано; удивительнее лишь то, что и юноша начал волноваться, его дыхание слишком частое — Синчэнь замечает даже в столь плачевном состоянии. Нет, он вовсе не при смерти, но приятного мало тоже. — Даочжан, я же тебе уже столько раз говорил заботиться о себе. — Сяо Синчэню чудятся нотки вины в чужом голосе — но от чего бы? Ведь вовсе не он полоснул его, все лишь из-за его, даоса, неосторожности. — Посиди немного. Я натаскаю воды и высыплю твои лечебные порошки в бочку. Да и кровь стоит отмыть. — Синчэнь не отвечает, лишь дышит тяжело и головой опирается на стену. Слегка… неприятно. Невыносимо, если точнее. Кажется, он задремал — Синчэнь начинает осознавать себя лишь тогда, когда тело вновь пронзает боль — но уже знакомая, даже, можно сказать, приятная — рану щиплет. Заклинатель крутит головой, прочищает горло — а еще чувствует крепкую хватку у себя под руками, что поддерживает его, чтобы он не коснулся спиной стенок бочки и не ушел под воду. — Проснулся, даочжан? — Кажется, чужие руки слегка дрогнули. Сяо Синчэнь губы растягивает в легкой улыбке, пока кивает — на колени встает, упираясь о дно, руками же своими опирается на противоположные края бочки. Горячо, приятно — пар заволакивает помещение, что даже зимой не кажется холодным — как только заклинателю удалось так много и скоро все нагреть, что не остыло? — Благодарю тебя за твою помощь. — Шелестят слова, пока Синчэнь рвано выдыхает: влажная прядь волос тяжело прошлась по спине, заставляя сморщиться. — Без даочжана Слепышка меня бы совсем извела. — Милый друг жалуется — а мужчина лишь смешок короткий себе позволяет, жмурясь от неприятных ощущений, что прокатились по телу после движения мышцами — пальцами обхватывает бочку лишь сильнее, выдыхая сквозь зубы. — М-да, знатно же тебя потрепало. Без меня ты мог и умереть, знаешь, даочжан? Тебе стоит быть благодарным за то, что я был с тобой. — Должно быть, с юношей все действительно хорошо, раз тот разговаривает в той же манере — разве что голос еще более хриплый, что-то с горлом? — Конечно, я благодарен тебе. Ты всегда хорошо прикрывал мою спину, а ошибки бывают у каждого. — Заклинатель сцепляет зубы: руки чужие, мозолистые и грубоватые, осторожно касаются края ран, когда промывают их, стараются причинить как можно меньше боли. Даже если Сяо Синчэнь заклинатель, он все еще так молод, неопытен — почти вся его жизнь прошла в уединенной горе, и подобные ощущения он не испытывал вовсе — даже несколько изнежен. От того сейчас сложно перенести, но ведь это вовсе не повод отложить лечение? Правда, то, как он дергается, без внимания просто не может остаться. — Неужели настолько больно, даочжан? Я думал, что ты заклинатель стойкий. Ну, подожди немного, я нанесу мазь… — Шепот. И ощущение прохлады на ранах, что заставляет выдохнуть. Разве что рука чужая поглаживает мягко нижний даньтянь, словно призывая успокоить, передает энергию — крупицы, что остались после боя, что призваны облегчить процедуру. — Я понимаю важность. Потерплю. — Твердо, пусть и едва слышно отзывается Синчэнь; и правда, старается не дергаться даже тогда, когда начинают водить рукой по его спине, стирая кровь, чтобы после в бинты обернуть тело. Помыться, все же, стоило, а бинты помогут мази не раствориться. — Вот и все. Теперь тебя надо хорошенько отмыть. — Синчэнь почти и не слышит — все так же часто дышит, почти опустив голову в воду. Лишь дергается тогда, когда чужие руки начинают осторожно растирать по телу мыльный корень. — Стой, я и сам в силах… — Голос его звучит откровенно жалко — такой явственный, недоверчивый хмык милого друга подтверждает то, как плохо это звучит — Синчэнь слегка алеет. Хотя, должно быть, от температуры он уже давно покрылся румянцем. — Ты сейчас в бочке еле держишься, к тому же, не можешь видеть. Как ты собрался мыть себя, какими-то даосскими методами? Лучше смирно сиди, и будет тебе награда. — Юноша фыркает — а Синчэнь смиряется — да, он не прав, куда ему в его состоянии? Шершавые руки проходятся по телу почти ласково — почти не касаясь, словно боясь слишком натереть, растревожить рану. Все тело заклинателя невольно расслабляется — от воды, от ощущения заботливых рук и уверенности — его поддержат, не дадут упасть в воду целиком. Разве что выдохи с его губ срываются слишком часто — и Синчэнь едва ли уверен в том, что от боли. Ощущать чужие прикосновения необычно — он чувствительно вздрагивает, даже слегка ерзает, от чего по воде расходятся волны — жмурит свои слепые глазницы. Скорее всего от того, что пальцы проходятся по его груди, задевая соски — распаренные, те как-то даже слишком ярко реагируют, от чего заклинатель дергается, получая упрек от юноши — ведь так рана может стать хуже, даочжану явно стоит стоять смирно. А еще щедро льется в его тело энергия — та же рука, что и в прошлом, вновь на даньтяне, поглаживает, делится теплом — что человеческим, что теплом ци; не трепетать, неизвестно от чего, не подрагивать просто невозможно. И… кажется, это вовсе не даньтянь? Ведь слегка сморщившиеся от воды пальцы скользят ниже — Синчэнь дергает резко голову, словно бы желая поправить милого друга, сказать, что вовсе не в то место надо передавать энергию, но… — Тише, тише, даочжан. Я ведь обещал тебе награду? Ты сегодня хорошо поработал. — Мужчина не узнает чужой голос — а еще тихо ахает, когда осторожная, но настойчивая рука обхватывает его плоть — заклинатель невольно мурашками покрывается, пытаясь выбраться из чужой руки. — Тебе стоит прекратить подобное. — Голос подводит его тоже — а еще Сяо Синчэнь невольно сглатывает, шумно втягивая воздух. Он ощущает, как начинает разливаться по его телу тепло уже иного рода, а в чужих руках его член все тверже становится. Руки юноши на удивление умелы. Скользят большим пальцем по головке, в толще воды, нажимают слегка, оттягивая верхнюю плоть, чтобы обнажить нижнюю — а остальные четыре пальца обхватывают полутвердый ствол, начиная сначала медленно, а потом сильнее водить по нему. Для даоса это ново: да, он знает все о здоровье, в том числе и интимном, но разве это?.. Мысли путаются — виной ли тому ранение, ощущения ли, пар ли? Ведь кажется, что чужие руки везде на его теле — его член все еще ласкают, но теперь уже иначе — по нему слегка похлопывают, словно бы хваля за твердость, проводят едва-едва касаясь, чтобы после обхватить в полную силу — провести пару раз вверх-вниз, быстро, сильно, так, что он едва ли не захлебывается стоном. А рука свободная уже гладит его плечи, бедра, лаская ягодицы — и возвращается вновь к соскам, все еще столь чувствительным. — Даочжан ведь вовсе не хочет, чтобы я прекратил. — В самое ухо — короткий, сильный укус в него же, после чего жалящий поцелуй в шею, одновременно с которым сжимают его яички — Сяо Синчэнь ахает, слишком, слишком восприимчивый к тому, что с ним творят — что он впервые ощущает. Его сосок начинают терзать — сжимать ногтями, выкручивать и толкать, так, что ноет другой, обделенный вниманием — заклинатель не может выдержать, даже коротко хнычет, не отдавая себе отчет, пока упирается лбом о край бочки — подрагивающий, податливый и совершенно беззащитный против того, что с ним творят. Впрочем, юноша ведь прав: тело отзывчиво, слишком восприимчиво к чужим рукам, этим ощущениям, что ему дарят — так, что боль от ранения становится лишь острой приправой. Даос не думает ни о чем — все ему сейчас неважно, все не стоит его внимания, лишь бы… Это все продолжалось. Он толкается бедрами к чужой руке, невольно, — его встречает бархатный смех, еще один поцелуй в плечо — и пальцы чужие лишь крепче смыкаются на стволе, начиная быстрее лишь стимулировать его возбуждение — о небеса, разве так приятно вообще может быть? — Даочжан такой нетерпеливый и ненасытный. — Синчэнь приподнимает голову, даже не подозревая, как соблазнительно выглядит: полные губы раскрыты, горячие выдохи срываются с них, вся повязка на глазах намокла, прилипла к лицу, а само лицо трогательно алое — и выражение шокированное, блаженное; невозможно сдержаться. Ласкающий заклинателя Сюэ Ян и не сдерживается — коротко рычит, впиваясь горячим поцелуем в чужие губы, начинает их мять и покусывать, чтобы после зализать; и руки его в такт его страсти становятся лишь напористее — чтобы выбивать стоны из этих греховных губ прямо в поцелуй, чтобы заставить благородного даочжана Сяо изнемогать в его грязных руках — для того, чтобы замять свою вину — Чэнмэй заигрался, позволил нанести слишком большую рану, когда лишь напугать заклинателя хотел. Мыслям не дано продолжиться — ведь Сяо Синчэнь, столь нежный и чувствительный, вскрикивает в его руках, расширяет свои пустые глазницы, замирая — белесое семя в полупрозрачной воде смотрится слишком непристойно, как смотрится и сам Синчэнь. Сюэ Ян отстраняется, облизывая свои губы и подхватывая обмякшее тело. Сяо Синчэнь был красив — невольно и с девкой перепутаешь, особенно сейчас, когда все лицо румяное, губы покраснели и слегка опухли, а выражение на лице вовсе отсутствующее — о, этому святоше после первого оргазма должно быть о-очень хорошо. — Мы еще поговорим об этом. А пока отдыхай. — Сиплые слова — и неожиданная мысль о том, что собственное возбуждение не планировалось в изощренном унижении для мести. Этот Сяо Синчэнь… на него теперь совсем иные, тоже очень привлекательные планы.