Несколько слов о любви

…Сяо Синчэнь никогда бы не подумал, что когда-то будет жить такой жизнью. Никогда бы в года обучения не поверил бы, что спустя несколько лет будет слепцом, который живет мирной жизнью почти смертного; никогда бы не подумал, что не будет для него большего счастья, чем счастья своей маленькой семьи; и никогда бы не подумал, что выберет себе спутника на тропе самосовершенствования. Все случилось само по себе — не сказать, что заклинатель плыл по течению, не сказать, что он всегда противился всему. Синчэнь вел себя так, как считал правильным, так… отчего же все так обернулось? От чего же сейчас он в столь маленьком, ветхом доме, на скрипящей постели во мраке ночи — и почему же горят его щеки столь же неистово, как горит нутро? — Неужели благородному даочжану это в новинку? — Хриплый, насмешливый голос. Сяо Синчэнь ахает, жмуря свои слепые глаза, ведь вслед словам в него толкаются сильнее; кажется, распирают изнутри, заполняя излишне сильно — едва ли может дышать, но от чего-то столь приятно. Он дрожит, терзая пальцами простыни под собой — ноги невольно разъезжаются, тем насаживаясь больше — хрипло стонет вновь, утыкаясь лбом в подушку. Горячо. Постыдно. Синчэнь ощущает себя животным, собакой; ведь его берут, точно течную суку. Не двинуться, лишь ерзать под чужим весом, лишь приподнимая свои ягодицы выше, пока туловище и голова на постели — о, и содрогаться под мощными толчками. — Ну же, не хочешь отвечать мне? Где твоя вежливость? — Шлепок. Заклинатель вздрагивает всем телом, сжимается от того, ощущая чужой член в себе лишь сильнее. Сяо Синчэнь лишь прогибается сильнее, жалобно выдыхая, чувствуя, как самообладание его покидает — и как только голос его спутника не дрожит?.. — Н-непривычно… Прошу, ох, полегче. — Он шепчет — ерзает, кусает свои губы, когда пытается не скользить по постели от сильных и жестких толчков. И руки чужие не останавливаются на одном шлепке — кажется, ягодицы должны уже давно совсем покраснеть, а все больше и сильнее, словно бы не имея возможности насытиться. Сяо Синчэнь не может — его разрывают; присваивают себе, не давая возможности на малейшее сопротивление. Впрочем, противиться он и не хочет. Ново, слишком ново, сколь много бы уже его не брали; его возлюбленный, милый друг, так жаден и резок, словно бы заботиться лишь о себе, утоляя желание. Но рука чужая в то же время скользит к его плоти, сжимая и грубо лаская — и подобное обращение с собой заставляет его слабеть. Синчэнь никогда бы не подумал, что грубость может быть столь возбуждающа; ах, он следовал пути даосизма, он подавлял и очищал свои желания. Те желания, что сейчас накинулись на его бренное, бедное тело, не оставляя иного выбора, как покориться — плавиться в чужих руках, слишком ярко чувствуя трение внутри себя — и влажные, медленные хлюпы, словно бы это его рот так нетерпеливо и жадно принимает в себя чужой член, восторгаясь от его вкуса. Румянец уже давно не покидает благочестивого даочжана — а тот лишь дрожит, кусает свои полные губы, пока прогибается до хруста — его волосы хватают, наматывают на кулак до онемения, заставляя жалобно охать и сжиматься — и голос чужой, греховный, хриплый, соблазняющий, шепчет прямо в душу. — Неужели мне это говорит тот, кто раздвигает ноги перед незнакомцем?.. Даже не зная имени, стоило лишь приласкать тебя. Хорош даос, хорош… Подрабатывал шлюхой, м? — Унизительно. Сяо Синчэня ошпаривает, он хочет мотнуть головой в знак отрицания, но лишь выдыхает, ощущая, как его сильнее придавливают к постели — отметают всякую возможность на сопротивление, пока предательское тепло слабости распространяется по телу. Ха-а, невозможно, просто невозможно… Он не может сказать ничего вразумительного, лишь стонет и мычит от накатывающих ощущений, от боли и удовольствия, что слились в его теле — о небеса, настолько все ярко ощущать человек просто не способен; он не способен выдержать все, что ему дают, щедро и не оставляя иного выбора, как принять. — Что же ты молчишь? Нечего сказать? Ну конечно, как же тут говорить, когда твоя дырочка занята тем, что засасывает меня. Соскучился по крепкому, большому члену? Такой нетерпеливый, насаживаешься. — Юный заклинатель прерывается — как и прерываются его толчки. Становится неожиданно неуютно, недостаточно — Синчэнь жмурится, выдыхая, даже едва-едва поворачивает голову, словно бы желая взглянуть, спросить, почему все остановилось. Рука его спутника поглаживает его истерзанные ягодицы, а Сяо Синчэнь… совершенно неожиданно ловит себя на том, что хрипло выдыхает себе под нос, пока ведет телом назад — ах, с его слабостью возбуждения вовсе не сымитировать тот темп, что доставлял ему удовольствие, но хотя бы так, хотя бы чуть-чуть, хотя бы не так стоять. — Ненасытная сука, тебя надо выебать так, чтобы забыл свое имя, чтобы даже думать не смел о других. Я отымею тебя так, чтобы ты только меня и знал, так, чтобы твоя похотливая дырка могла принять лишь меня. — Рычание; пальцы чужие впиваются в его талию, вбиваясь внутрь именно в тот момент, когда Синчэнь поддался сам. Заклинатель запрокидывает голову, чтобы хрипло выкрикнуть, едва ли не рвет простынь, что все еще не перестал сжимать, пока весь содрогается под быстрым и сильным темпом — невозможно, всячески невыносимо, он не может сдерживаться, не может мечтать о чем-то большем, чем это порочное и грязное удовольствие — его и самого смешивают с грязью, но от чего-то это так хорошо. Жарко, словно бы он и правда живет лишь для занятия сексом — нет, это даже не любовь, это не совершенствование, это животное, низменное и страстное совокупление — и заклинателю слишком, слишком хорошо. — Ты должен быть благодарен, что я оказываю такому тебе свою милость. Так будь добр, прими ее всю, покажи, как ты рад. — Вновь злость в чужом голосе — но она звучит так хорошо. Так идет его спутнику, такому яростному, нетерпимому и властному; словно бы то, что не хватало. Последний толчок к совершенству; а сам Сяо Синчэнь собой представляет жалкое зрелище. Разве же благородный и недостижимый небожитель будет так безоружно лежать, выпячивая лишь свои ягодицы? Разве же тело бессмертного будет так запятнано разнообразными жидкостями, будет ли оно укусами и засосами так украшено, будет ли он задыхаться от экстаза, когда его унижают и засаживают, не считаясь с его мнением?.. Сяо Синчэнь не обладает достаточной выдержкой — он вскрикивает вновь, ощущая, как все тело его трясет, как рука чужая, что все еще требовательно ласкала его член, пачкается его семенем. Лицо даочжана краснеет сильнее, он прячет его в подушке, пока слышит чужой стон — и следом едва ли обжигающую сперму в себе. Тело заклинателя едва-едва подрагивает, пока он переживает отголоски невыносимого удовольствия, что прокатилось по телу — и его милый друг осторожно выходит, разворачивает едва ли не бессознательного Синчэня, оправляет волосы на его лице. Движения его ласковы и осторожны, пока Сяо Синчэня заключают в ласковые объятья, а лицо его покрывается невесомыми поцелуями. И шепот — едва различимый, столь нежный и теплый; о любви, о том, как даочжан дорог и мил. Заклинатель улыбается искусанными губами, льнет ближе, чтобы одарить нежностью и своей — ах, милый, милый друг, тебе нельзя быть настолько совершенным и настолько хорошо знать его, чтобы после унижающей близости исчезла даже тень недовольства. Тебе нельзя быть любимым настолько, что нет даже мыслей о том, чтобы противиться любым твоим желаниям.