Я переродился телохранителем своего мужа

Он просто вжался поглубже в шкаф – может быть, так его не заметят. Бежать все равно было некуда. Отсюда, снизу, из темноты, человек казался очень высоким, а свет за его спиной очень ярким. – Что ты здесь делаешь? Плохо. Цзиньпэн привычно спрятал голову в коленях. Когда бьют по спине и ногам, не так больно. – Что. Ты. Здесь. Делаешь? – Он привык к крику, но голос человек так и не повысил, и от этого стало ещё страшнее. – Простит– – Отвечай на вопрос. Он уже собрался пообещать, что больше так не будет, но тут человек резко обернулся и вдруг захлопнул дверцу шкафа. Лишь спустя несколько секунд Цзиньпэн услышал шаги. – Благословите, Матушка. От неожиданности он не смог даже испугаться – настолько мягко и восторженно прозвучал до того холодный и властный голос. Шаги остановились. Потом продолжились. И только когда в коридоре повисла тишина, человек снова открыл дверь. – Ты спал здесь? – В этот раз голос был тише и спокойнее. Страшно. Матушка Сян так себя не вела. Человек ждал, закрывая собой почти весь свет. Цзиньпэн осторожно поднял голову, наконец рискнул вглядеться в темный силуэт и тут же испуганно произнес: – Бл-лагослови… сила Селестии… Он уже знал: белые волосы и белые одежды. У матушки Сян такие. Остальные к ним не приходили. Посвященный раздражённо сжал губы. – Отвечай на мои вопросы! Когда ты здесь оказался? Только говорит не как матушка Сян. Матушка Сян всегда ругала их, когда они повторяли неправильный “акцент”, даже несмотря на то что так говорило большинство людей в церкви. – Я… после утренней трапезы… я не хотел на послушания и… Цзиньпэн привычно сжался, но вместо замаха или крика посвященный лишь нахмурился, застыв перед шкафом. Цзиньпэн тоже на всякий случай не двигался. Наконец посвященный бросил: – Ни звука, – и одним быстрым движением схватил его за руку. Выдернул из шкафа, едва дав возможность встать на ноги, и повел рукой, с головой накрывая его длинной оранжевой тканью, прикрепленной поверх белых одежд. Шли они долго и быстро, не сбавляя шаг, даже когда он спотыкался и вис в жёсткой, болезненной хватке. Он понял, что была одна дверь, потом очень быстро – другая, а потом посвященный отвел ткань в сторону. Цзиньпэн тут же обернулся, глядя, как со скрипом закрывается большой засов и как по стене движутся ровные четкие тени. От их ламп тени всегда дрожали в такт огню, но элементаль в руках посвященного светил ярко и ровно. Посвященный отставил лампу на стол и жестом приказал подойти. – Раздевайся. Цзиньпэн кивнул. Нельзя спорить со взрослыми. Особенно с отцами и матушками. Особенно когда они злые. Это он выучил. Посвященный снова схватил его за руку, развернул ладонью вверх и подтянул к лампе. Цзиньпэн тоже посмотрел на синяки и ссадины, оставшиеся после наказаний и драк, но того, что могло бы заставить лицо посвященного исказиться в странном нечитаемом выражении, не нашел. – Как ты попал во внутреннюю церковь? – Я… – Цзиньпэн невольно отшатнулся, но хватка на запястье не дала ему сделать и шага. – В шкаф. Как ты оказался в том шкафу? – Я прятался. За кустом… там большой куст… – сбивчиво произнес он, с трудом вспоминая нужные слова. – Потом нашел в стене… там тоже спрятаться можно было. А если глубоко спрятаться, то будет комната, но там прятаться плохо. Поэтому я пошел искать– – Это было после утренней трапезы? Цзиньпэн кивнул, и пальцы на его руке наконец разжались. Посвященный медленно опустился на стул, выдохнул и подпер голову рукой. Убедившись, что даже теперь его не ударят, Цзиньпэн натянул рубашку обратно на плечи, поежился, только сейчас ощутив холод каменного пола, и наконец позволил любопытству взять верх над страхом, подняв взгляд. Все-таки не похож, подумал Цзиньпэн. У матушки Сян оранжевого было больше; у этого – только через одно плечо и только до локтя. И волосы длинные, убранные со лба и боков назад. И глаза светлее и ярче, а тени вокруг них больше, почти как у тех, кто зимой отправился в Селестию. Цзиньпэн на мгновение встретился с ним взглядом и тут же опустил голову обратно. Хотя посвященный так ни разу и не повысил голос, но даже когда он молчал, все в нем было какое-то холодное, острое и страшное. Страшнее всего было то, что Цзиньпэн так и не смог понять, что значит это выражение на его лице. – Кто твои родители? Цзиньпэн вздрогнул от неожиданности. – Не знаю… – Ты их помнишь? Цзиньпэн помотал головой: – Я из церкви. Меня тут оставили. Над головой раздалось только задумчивое “Хм…” – Сколько тебе лет? Цзиньпэн испуганно сжался. – Сколько. Тебе. Лет? – Я не знаю!.. – быстро сказал он, пока голос посвященного не стал еще страшнее. – Я еще не умею… Мы только “Пророков” учим!..  Ненадолго снова повисла тишина. От ощущения пристального взгляда не спасало ничего, поэтому Цзиньпэн перестал от него прятаться. Лучше видеть, как меняется эмоции на лице. – Как тебя зовут? – Цзиньпэн. Посвященный нахмурился и задумчиво прикрыл рот ладонью. – Кто дал тебе это имя? Цзиньпэн помедлил. – Никто. Оно вместе со мной было. – Как? – В записке… Посвященный не ответил и не отвел взгляд, продолжая вглядываться в него. Цзиньпэн осторожно опустился на пол рядом и, убедившись, что от него ничего больше не ждут, огляделся. Некоторые цепи красиво блестели от лампы, другие бурыми слоями покрывала грязь – наверное, те, которые свисают с потолка, трудно чистить, но если бы они оставили такую грязь, матушка Сян бы ударила по рукам тростью или оставила без ужина; интересно, посвященных ругает Матушка настоятельница, или их может ругать только Селестия?.. А если соединить те две цепи, на них, наверное, можно качаться как на качелях, а зачем те странные столы, непонятно, но есть за ними будет неудобно, и они тоже все в грязи, а у стены странный стол вообще на боку… Он вдруг понял, на что это было похоже. Обернулся и встретился с голубыми глазами посвященного. – Вы… вы будете меня наказывать?.. – тихо спросил Цзиньпэн. – Как грешников в книжке?.. Я больше не буду… – Лицо посвященного не изменилось, и слова извинений застряли в горле. – Как ты себя чувствуешь? – вместо ответа спросил посвященный. Цзиньпэн непонимающе склонил голову. – Тошнит? Голова кружится? Что-нибудь болит? Цзиньпэн в очередной раз помотал головой. – Отвечай словами! – Нет. А должно?.. Надо было ответить по-другому?.. Матушка Сян и послушники не любили, когда у них что-то болит, особенно матушка Сян. Посвященный снова замолчал, словно ожидая чего-то, и Цзиньпэн отвернулся обратно к комнате. Он не против посидеть тут еще. Здесь тихо, и прохладно, и не надо работать, и даже не надо прятаться за кустами, шкафами, под зданиями и под кроватями в комнатах послушников, а еще посвященный не ругается и не бьет его, хотя и все еще страшный. – Кто-то видел тебя во внутренней церкви? – Нет. – Кто-то еще знает, что ты можешь здесь находиться? – Но я… не могу. – Цзиньпэн запнулся, глядя, как посвященный медленно и тяжело поднимается. – За красивые двери можно только матушке Сян… – Сян… Она за вами следит? – Да. И еще из чернорясных… но у них другие дела тоже. Матушка Сян главная. Посвященный несколько раз прошел взад-вперед через комнату, закрывая собой свет от лампы, и наконец остановился перед ним, одним взглядом заставив вскочить обратно на ноги. – Слушай, мальчик, – в этот раз его голос был жестче и холоднее. – Никто не должен узнать о том, что ты здесь был и говорил со мной. Ни “матушка Сян”, ни другие дети, ни послушники, ни посвященные – никто. Ни про шкаф, ни про внутреннюю церковь, ни про меня. Даже если тебя накажут. Можешь соврать. Если не будешь знать, что говорить, просто молчи. Ты меня понял? Цзиньпэн испуганно сжал губы и отступил на шаг. Уткнулся спиной в ножку стола и замер. – Это грех, – одними губами произнес он. – Потом будет Бездна… не хочу. Уголок губ у посвященного дрогнул, и Цзиньпэн едва подавил желание спрятаться под стол целиком, только этого крепче сжимая пояс в дрожащих руках. – Грех? – Посвященный криво усмехнулся. – Разве ты уже не нагрешил, когда ослушался матушку Сян и сбежал с послушаний? Разве не нагрешил, когда проник во внутреннюю Церковь? – Я не знал!.. – Селестии это не важно. Цзиньпэн виновато склонил голову. Посвященный медленно опустился на одно колено, взял его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. – Хочешь, я отпущу тебе все эти грехи? – вдруг произнес он, и даже его голос как будто стал мягче. Только взгляд остался таким же холодный и острым, как лед на лужах зимой. – И эти, и последующие? Чтобы ты мог сохранить наш маленький секрет без страха и сожалений? Дрожь тут же прекратилась. Цзиньпэн удивленно уставился на посвященного. – Так… можно?.. Вы так можете?.. – Конечно, – холодно улыбнулся он. – Но только матушк– – Нет. – Голос прозвучал так резко и уверенно, что Цзиньпэн вздрогнул и закусил губу. Он не должен возражать старшим. Старшие лучше знают. Он не знает, потому что глупый, матушка Сян всегда это говорила. – Я посвященный. Моими устами так же говорит Селестия. Пока ты исполняешь мои приказы, на тебе нет греха. Мои молитвы достаточно сильны, чтобы избавить от него. Понял? Цзиньпэн тут же кивнул. В груди быстро стучало от радости. – К тому же, мой сан выше, чем у вашей матушки. – Посвященный выразительно поправил оранжевую ткань на плече. – А потому мои слова для тебя первостепенны. – Ненадолго замер, над чем-то раздумывая, а затем вдруг произнес: – Хочешь сушеных фруктов? – Да! Цзиньпэн не успел подумать о том, какой ответ будет “правильным”, просто уставился на посвященного широко открытыми глазами. Он пробовал эти фрукты один раз на праздник, когда сбежал со службы и смог украсть из комнаты послушников. Иногда он думал, что мог бы побыть несколько дней и в Бездне, если бы после этого ему дали еще. Посвященный странно на него посмотрел, с трудом отпер засов и вернулся с маленьким мешочком. Цзиньпэн, забыв про вежливость, быстро выхватил мешочек из протянутой руки и на всякий случай забился в дальний угол под стол, засунув в рот столько фруктов, сколько туда смогло влезть. Наверное, так себя чувствуют попавшие в Селестию… Цзиньпэн кое-как проглотил сладкий сок, с трудом разжевывая сухие, режущие рот куски. Посвященный не стал отбирать остатки и даже не попытался его преследовать. Только дождался, когда вторая горсть фруктов окажется у него во рту и опустил руку под стол. Цзиньпэн вытряхнул себе на ладонь крошки из мешочка, спрятал их в кулаке и только тогда вернул мешок хозяину. – Ты понял, о чем я говорил? – Мгм… – сдавленно отозвался Цзиньпэн, наконец выползая из-под стола. Мысли путались от резкой и непривычной сладости во рту. – Повтори. Цзиньпэн посмотрел на посвященного, судорожно дожевал фрукты и выдавил: – Пока я вас слушаюсь, это не грех. – Отлично, – произнес посвященный. Но на его лице при этом почему-то было отвращение. – Будешь делать, что я говорю, дам тебе еще фруктов. Цзиньпэн неверяще уставился на пустой мешочек в его руках. – Еще?.. А когда?.. – Когда я пойму, что ты сохранил тайну о нашей встрече и своем пребывании здесь, – отрезал посвященный и поднялся. – Пойдем, я выведу тебя наружу. Вернешься в приют и скажешь матушке Сян, что прятался в кустах или в сарае. Цзиньпэн радостно кивнул и сам взялся за холодные длинные пальцы, прижавшись к белым одеждам под оранжевой тканью. Во рту все еще стояла головокружительная сладость фруктов. Посвященный еще что-то говорил про тайны и Селестию. Цзиньпэн не слушал. Главное – молчать. Это он хорошо умеет. Главное – не будет Бездны и будут сушеные фрукты. – …ты понял меня? Эй!.. как тебя… Цзиньпэн. – Да оте– Он запнулся. И посмотрел на посвященного. – А… вас… – Что? – Вас… как зовут? Посвященный замер, держась за ручку двери в коридор. В этот раз голубые глаза смотрели куда-то в пустоту. – …можешь звать меня отец Сай, – наконец произнес он. Цзиньпэн пробрался обратно во время вечерней молитвы, когда сгустились сумерки, незаметно протиснулся сквозь щель в дверях и встал позади остальных детей. Мэй перестала открывать рот под молитвенную песнь, обернулась и нехорошо прищурилась. После службы матушка Сян все-таки ударила его тростью и наговорила что-то про смирение, послушание и Бездну, в которой оказываются плохие дети; то же самое, что она говорила, поднимая их рано утром, выгоняя на послушания и загоняя на службы. Цзиньпэн равнодушно отдирал языком прилипшие к зубам фрукты и закрывал от ударов голову. – Я прятался… в кустах… Я случайно уснул, я больше не буду, простите, матушка! Он плохой ребенок. Но отец Сай сказал, теперь это не грех. Так что… – В каких кустах ты был?! Почему тебя никто не нашел?! – В больших!.. Я не знаю, простите, матушка! – Что за куст?! Покажи мне его! Цзиньпэн только сильнее закрыл голову руками и промолчал. Наверное, стоило бы заплакать, но за это так часто ругали, что он разучился. Матушка Сян и так выдохлась и просто пригрозила оставить его без еды завтра. Матушка Сян била не больно, даже тростью. Хотя она была моложе многих чернорясных, все равно часто кряхтела, вздыхала, иногда стонала и постоянно опиралась на трость, которой не могла нормально замахнуться. Старшие дети и приставленные к приюту послушники были страшнее. – И это что такое?! – Матушка Сян рванула на себя его пояс и перевязала, запахнув одежду на другую сторону. Цзиньпэн рассеянно проводил взглядом ее движения. Он так и не запомнил, как правильно. Матушка Сян дала ему подзатыльник и отправила на стирку. Ябеда-Мэй мерзко улыбалась из-за угла Церкви. Цзиньпэн отвернулся. От стирки постоянно мерзли и болели руки, и старшим вечно не нравилось, как он стирает, зато теперь у него есть сладость от фруктов во рту и молитвы посвященного. Матушка Сян не заметит. Он и так постоянно пропадает во время молитв и послушаний. Некоторых детей она даже не считает, их ей приводят потом сами посвященные. Ночью ему снова не дали прижаться к общей куче, устроившейся на соломе в центре детской комнаты, а в его любимый угол неприятно задувал холодный ветер. Раньше он прятался в кусок ткани, выпрошенный у чернорясных, шьющих одежду, но Мэй с компанией его отобрали. Иногда у него получалось уснуть даже так, когда послушания были особенно тяжелыми, а утренняя молитва – особенно ранней, но в этот раз он как назло выспался днем в церкви. Поэтому он дождался, когда остальные дети перестанут ворочаться, отодвинул с заколоченного окна одну из досок и вылез на улицу. Спрятался в груде дров, убеждаясь, что никто не увидел и не наябедничал, и побежал к знакомому кусту. Он никому не сказал. А приходить отец Сай не запрещал. Во внутренней церкви было темно и тихо. Цзиньпэн много оглядывался и долго слушал шаги, прячась в тенях, прежде чем пройти очередной поворот. Он запомнил, у двери отца Сая был сколот угол. Надо только дотянуться до ручки и медленно открыть, не давая петлям заскрипеть… он научился открывать двери без скрипа, иначе не получалось сбегать. Только когда из-за двери раздался приглушенный крик, он вздрогнул и скользнул внутрь, чуть не содрав локоть о косяк. От криков надо было уходить как можно дальше, но даже с криками комната отца Сая казалась безопаснее остальной Церкви. И темнота, пришедшая с закрытой дверью, была безопаснее освещенного элементальными лампами коридора. Если он никого не видит, значит, его тоже не видно. А крики можно и потерпеть. Цзиньпэн прислонился к краю то ли шкафа, то ли сундука и сжался на полу, греясь об свое дыхание. Камни были холоднее соломы, зато без окон не было ветра, а без других детей – опасности, что у него отберут и эту одежду. Сначала крики стали громче, потом превратились в хрип, а потом вместе с полоской света появился отец Сай, в темной одежде с бурыми пятнами, полностью убранными с плеч волосами и с охапкой инструментов в руках. Отец Сай устало выдохнул, отставил лампу на стол и развернулся к шкафу с ящиками. Тогда Цзиньпэн рискнул шевельнуться, отец Сай резко обернулся, и инструменты с громким звоном посыпались на пол. Несколько секунд холодное пламя лампы отражалось в таких же холодных широко раскрытых глазах, а затем бледное лицо исказилось, но вместо привычный ругани и крика отец Сай злым шепотом спросил: – Как давно ты здесь? Тебя кто-то видел?! – Нет!.. Честно нет, отец Сай! Я умею прятаться! – быстро произнес Цзиньпэн. – Зачем ты пришел?! – Мне нельзя?.. – Нет! – рявкнул отец Сай, резко замер, к чему-то прислушался и быстро открыл сундук, шикнув: – Внутрь. Издашь хоть звук – пожалеешь, что родился. Цзиньпэн не очень понял угрозу – он и так часто жалел, глядя, как приходящие на службы мирские дети цепляются за родителей и сидят у них на руках, – но подчинился и уже под закрытой крышкой подумал, что отец Сай лучше него. Он сам снова не услышал шаги. Сквозь оставшуюся щель было видно лишь, как в двери показались белые одежды с узкой полосой оранжевой ткани поверх. В их церкви только один человек носил такую узкую верхнюю ткань. – Благословите, Матушка. Матушка настоятельница промолчала, протянула руку, и отец Сай опустился на колени, склонив голову и поцеловав ее пальцы. Цзиньпэн даже смог мельком увидеть, как от удара коленями о землю болезненно сжались его губы и как он ненадолго прикрыл глаза. – Отец Сай, – бросила Матушка настоятельница, с идеально правильными звуками и интонациями, прямо как учила матушка Сян. – Отец Сай, разве я не говорила, что после полуночной молитвы в церкви должна царить тишина? – Прошу меня простить, Матушка, – тихо произнес отец Сай, и Цзиньпэн снова не узнал его голос. – Назови мне причину, по которой ты до сих пор здесь, а не в своей келье. – Прошу меня простить, Матушка. Испытание заняло больше времени, чем планировалось. – В таком случае тебе стоило бы начать его раньше. Ты пришел за благословением перед вечерней. Чем был ты занят во время до этого? – Читал и подготавливал материалы, Матушка. Матушка соединила руки под грудью, – Раз это занимает у тебя столько времени, я буду ждать отчет к утренней молитве. Дабы ты не тратил время послушаний на то, что должен был успеть сделать сегодня. – Счастлив исполнить вашу волю, Матушка. Да благословит Селестия ваши деяния. Цзиньпэн не видел ее лица, но сведенные под грудью руки расслабились, и вскоре Матушка настоятельница довольно хмыкнула и вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Отец Сай не двигался, пока не стихли шаги; только после этого он завалился набок, едва успев подставить руки, и медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Видневшиеся из-под темных рукавов белесые трещины покраснели, пуская тонкие струйки крови на пол. Отец Сай скривился и все-таки поднялся, первым делом закрыв дверь и прислонившись к ней спиной. Прямо устаивился на него, слизывая с губы натекшую из носа кровь, и Цзиньпэн невольно отшатнулся от щели, больно ударившись спиной о содержимое сундука. – Вылезай, – тихо прошипел отец Сай и, дождавшись, когда он осторожно приподнимет крышку: – Умеешь сидеть тихо? Цзиньпэн быстро кивнул, вылез из сундука и послушно сел на его крышку. – Сиди. Будешь мне мешать или шуметь – закрою в сундуке на ключ или отдам игуменье. Все равно до утра я отсюда не выйду… какая-нибудь тварь да донесет. – Отец Сай большим пальцем стёр кровь под носом, посмотрел на раны руке и выдал сдавленное: – Бездна… Цзиньпэн честно сидел. И молчал, медленно очерчивая пальцем узоры на крышке сундука, пока отец Сай смывал кровь, заматывал ладони бинтами и складывал темный халат с пятнами. Под ним оказались такие же темные нижние одежды, быстро скрывшиеся под накинутым поверх белым одеянием. Отец Сай взял стопку бумаги, перо и сел за стол спиной к нему. Цзиньпэн долго смотрел, как из-под пера вырисовываются буквы, пока тревожные мысли наконец не собрались в вопрос. – Отец Сай… – Я сказал тебе сидеть тихо. – Это из-за меня? Отец Сай обернулся, сжав в пальцах перо. – Что – “из-за тебя”? – Матушка настоятельница на вас ругалась… вы не успели из-за меня? Цзиньпэн сам не знал, зачем подставляется под наказание. Зачем сам напоминает, когда впервые кто-то из взрослых не ставит его вину как должное. Просто тяжелое, злое молчание отца Сая пугало его больше криков и ударов. – Да, – сухо ответил отец Сай. – Из-за тебя. – Простите… – И? – Отец Сай выждал несколько секунд, не сводя с него взгляда. – Что дальше? Цзиньпэн испуганно вцепился в пояс и промолчал. – Думаешь, это “простите” что-то изменит? – неожиданно резко спросил отец Сай, и Цзиньпэн вжался в стену, судорожно мотая головой. – Ты можешь помочь мне с отчетом? Быть может, ты способен убедить игуменью смилостивиться? О, или ты можешь принести мне эссенции, чтобы я наконец смог сосредоточиться на чем-то, кроме боли? Он не может. – Тогда лучше молчи, – холодно произнес отец Сай. – Однажды ты еще сыграешь свою роль. И я хочу, чтобы тогда ты слушался меня без колебаний. Под застывшим пером расплылась клякса. Отец Сай выругался, смял лист и в сердцах откинул его в сторону. Цзиньпэн свернулся калачиком на сундуке и привычно обхватил плечи руками – это всегда успокаивало, когда становилось страшно. …Проснулся он от резкого толчка в плечо, привычно откатился в сторону, чтобы не попасть под удар – и с тихим писком свалился с сундука, запоздало вспомнив, что больше не в детской спальне. Отец Сай терпеливо ждал, когда он протрет глаза и поднимет взгляд. Уже в полностью закрытых под горло белых одеждах с оранжевой тканью через плечо и с прижатым к носу платком, покрытым бурыми пятнами. Выглядывающие из-под рукавов бинты на ладонях уже успели пропитаться кровью. – Идем. Цзиньпэн кивнул раньше, чем успел что-то осознать, и потянулся к поясу, обратно подвязывая разъехавшиеся во сне полы рубашки. – У тебя запах не на ту сторону, – вдруг произнес отец Сай, глядя, как он неловко пытается завязать узел. Да почему все взрослые так к этому прицепились… Цзиньпэн посмотрел на отца Сая и неожиданно для себя раздраженно брякнул: – У вас тоже. И сразу закрылся, ожидая удара. Отец Сай медленно убрал платок от носа, склонил голову набок, чуть прикрыл веки, и на его лице появилась очень нехорошая улыбка. Он сделал шаг и, по-прежнему не повышая голоса, произнес: – Я посвященный. Знаешь, кто кроме нас так носит? Цзиньпэн помотал головой, и отец улыбка отца Сая стала еще страшнее. Он оперся одной рукой о сундук и не спеша опустился рядом, чтобы их лица оказались на одном уровне. – Мертвецы, – проронил отец Сай, и Цзиньпэн так и не понял, почему у него внутри в этот момент все сжалось и похолодело. – Как будем исправлять несоответствие? Цзиньпэн тут же поменял полы рубашки местами и дрожащими руками затянул пояс. Сердце бешено билось в груди, даже когда отец Сай выпрямился, всучил ему элементальную лампу и развернулся к двери. Цзиньпэн последовал за ним в уже знакомую комнату, и только когда отец Сай замешкался, возясь с замком на люке в полу, он заметил, как с одного из столов свешивается покрытая ранами рука, а выше у плеча сквозь кровь и грязь проглядывает белизна волос. Ближе подходить Цзиньпэн не осмелился, только ткнул пальцем в человека с тихим: – Вы наказываете грешников? Отец Сай замер и обернулся, держась за ручку люка. – Что?.. – Ну… Как в книжке про Бездну… В холодном свете лампы ему показалось, как уголок тонких губ едва заметно дрогнул, но отец Сай отвернулся и ответил негромким: – …почти. Ненадолго замер, глубоко вдохнул и одним движением поднял люк, тут же осев на пол и уткнувшись лбом в еще больше покрасневшие бинты на руках. – Отец Сай… – Спускайся, – процедил он, хватая ртом воздух. Цзиньпэн послушно скатился с лестницы и терпеливо дождался, пока отец Сай спустится следом и, ничего не объясняя, откроет еще одну дверь. Цзиньпэн обернулся на открытый люк. – А тот человек… он не скажет?.. Что я был здесь? Отец Сай криво ухмыльнулся, убрал ключи в карман одежд и забрал лампу из его рук. – Мертвые не говорят. – Мм… Цзиньпэн посмотрел на опущенную ладонь отца Сая, потянулся было к ней, но в последний момент передумал и осторожно взялся за ткань одежд, выжидая реакции. Отец Сай только смерил его равнодушным взглядом, и Цзиньпэн с довольной улыбкой пристроился рядом, радуясь, что в этот раз ему не надо подстраиваться под быстрый размашистый шаг, который всегда был у взрослых. – Отец Сай, а можно я еще приду? – Тебе так нравится сидеть в пыточной и прятаться в сундуке? – презрительно фыркнул отец Сай, не оборачиваясь. – Мне с вами нравится, – честно сказал Цзиньпэн. – Я лучше так, а не с Мэй или матушкой Сян… И снова отец Сай замер со странным нечитаемым выражением на лице, с непонятным недоверием глядя на него. – Я… подумаю… – еле выдавил отец Сай. – Только не вздумай больше сам приходить. Я… найду способ. Цзиньпэн радостно кивнул и взялся за полы одеяния уже двумя руками. – А– – Цзиньпэн, – устало произнес отец Сай, и когда он поднял взгляд, уронил: – Заткнись наконец. Цзиньпэн улыбнулся. Его почти никогда не называли по имени. Коридор кончился еще одной дверью, еще одной лестницей и еще одним люком, на этот раз в потолке, открывшим куда больше цепей, столов и других приспособлений, которые он не видел даже в книжках; а последовавшие следом коридоры устилал обычный темный камень, слишком непохожий на белые стены и потолки церкви. Только когда после очередной двери в лицо ему ударил холодный ветер, а светлеющее за церковной стеной небо осветило окрестности, покрытые промозглым туманом, Цзиньпэн понял, где они, и невольно прижался к ноге отца Сая. Он никогда не подходил так близко к церковной тюрьме и тем более никогда не был внутри. Изредка он пролезал под внутренней оградой, спасаясь от погони, но, как никто из детей не лазил в этих окрестностях из-за слухов о неупокоенных душах и призраках, так и он лишь тихо ждал у стен, пока Мэй и другим задирам надоест его выжидать или их позовет матушка Сян. Отец Сай силой отцепил его от своих одежд и толкнул в спину. – Дойдешь отсюда? Так, чтобы никто не видел. Цзиньпэн обернулся, посмотрел на его высокую фигуру, и болезненно-бледное лицо с ярко-голубыми глазами, затем на стены тюрьмы – и решил, что раз посвященные могут защитить от грехов, то уж с призраками отец Сай точно как-нибудь разберется. – Да… А– Отец Сай раздраженно цокнул языком. – Придешь ты еще, придешь, – процедил он. – Только не смей показывать, что ты меня знаешь. Просто веди себя как обычно, понял? Цзиньпэн радостно кивнул. – Да, отец Сай! *** Другие дети его не любили. Цзиньпэн их тоже не любил, но их было больше, они были сильнее и часть из них была любимчиками у взрослых. Он не помнил, когда всё началось, но помнил, что всем не понравилось, когда он не заболел в последнюю эпидемию зимой. Не только он не заболел, но не понравился почему-то только он – так что он начал притворяться, намеренно кашляя и шмыгая носом. Это почему-то всем тоже не понравилось. Зато ему понравилось, когда многие из тех, кто отбирал у него еду и не давал греться в общей куче ночью, отправились в Селестию, освободив место, а остальные стали слишком слабыми, чтобы отпихивать его, когда он ложился на солому, прижимаясь к чьей-нибудь теплой спине. В центр его не пускали, и он решил, что не очень-то он туда и хочет. Потом, грызя подобранный с пола остаток булки, Цзиньпэн думал, что лучше бы сам отправился в Селестию. Там, наверное, ели свежий горячий рис и мягкие булочки каждый день. И там не поджидали за углом, чтобы отобрать новую выданную матушкой Сян одежду или припрятанный на ночь шарик из остатков риса. Кажется, иногда его поджидали просто так, ради веселья, а матушка Сян на жалобы лишь закатывала глаза и повторяла что-то про смирение и послушание. Матушка Сян постоянно об этом говорила: когда рано утром с криками и тростью в руке выгоняла их на молитву, когда раздавала обязанности по уборке, помощи послушникам и прополке огородов, когда сгоняла на обед, снова на работу, на ужин, – если им везло и у них был ужин, – и на сон. Иногда матушка Сян пропадала где-то с младенцами, которые еще не умели ходить, и ругалась с кормилицами из чернорясных; тогда он сбегал с послушаний и забивался в любую щель или укромное место, которое находил, чтобы не работать и не оборачиваться, ожидая очередного пинка или оплеухи от других детей. Когда-то он думал о том, чтобы найти способ проскользнуть за высокие и толстые стены церкви во внешний мир, но матушка Сян всегда говорила, что без благ, которые дарует им Пресвятая Селестия и слуги ее, они бы уже давно умерли; и, глядя за спины прихожан, на темный и страшный лес, слушая их разговоры про голод и холодную зиму, видя раны тех, кто искал помощи церковных лекарей, Цзиньпэн решил, что, наверное, матушка Сян права. Матушка Сян не давала к себе прикасаться, брезгливо морщась от попыток ее обнять, а чернорясные постоянно сменялись, едва ли позволяя себя запомнить. Некоторым детям везло, и посвященные гладили их по голове, спине и уводили к себе в кельи; чернорясным матушка Сян забирать детей не разрешала, так что те просто вились вокруг любимчиков, принося им еду из взрослых трапезных и сажая на колени. Иногда появляющиеся на службах в большом храме люди тоже присматривались к детям, приходили к матушке Сян и что-то обсуждали, указывая то на одного, то на другого; им матушка Сян мило улыбалась и часто называла тех, кто особенно ее раздражал. Когда-то Цзиньпэн думал, что это здорово - найти родителей за пределами церкви, но потом шепот старших детей принес слухи, что после какого-то “подавления” какого-то “бунта” взрослым просто не хватает рабочих рук, и те используют сирот, чтобы они работали вместо родных детей. Потом один из детей попытался вернуться в приют, и матушка Сян не раздумывая отдала его обратно новым “родителям”, а Цзиньпэн подумал, что даже у него синяков было меньше, чем у беглеца. Когда-то Цзиньпэн считал, что если хорошо работать, или быть послушным, или хотя бы красивым, то матушка Сян смилостивится; но работящих в итоге отдавали работать вместо родных детей, послушным поручали так много работы, что те падали от усталости и не вставали, а красивых выбирали люди, пугавшие даже больше других взрослых извне. Тогда Цзиньпэн решил, что лучше всего быть незаметным. По крайней мере, в церкви он знает, где прятаться и какая работа его ждет, а у матушки Сян нет родных детей. По крайней мере, незаметных – не трогали. Задиры уставали его искать, матушка Сян – ругаться, а чернорясные иногда и вовсе не помнили, кто он такой. Пробраться на кухню или в кельи взрослых было проще, чем выпросить еду; спрятаться в погребе или под крышей – проще, чем отбиться от Мэй и компании; а промолчать – проще, чем доказать матушке Сян свою невиновность. Поэтому когда в его жизни появился отец Сай, никто тоже ничего не заметил. Отец Сай появился спустя несколько дней, во время послушаний, когда все чернорясные разошлись на полуденную молитву, и подозвал матушку Сян из тени крыльца у заднего входа в храм. Цзиньпэн тут же бросил сорняки, вытер землю с рук об одежду и скрылся в ближайшем кусте, вызвав крик другого ребенка рядом: – Матушка, а Цзинь опять- – Заткнись! – неожиданно резко рявкнула матушка Сян, не успев сделать и нескольких шагов. – Не отвлекай меня вашими глупыми разборками! Или у тебя работы мало?! Хочешь полы вместо ужина драить?! Цзиньпэн злорадно ухмыльнулся и пробрался мимо огородов к углу храма, откуда было лучше видно. Отец Сай быстро скользнул по тому месту взглядом и на мгновение его лицо помрачнело, но не успел Цзиньпэн восхититься тем, что тот смог его заметить, как тонкая складка между бровей разгладилась, взгляд голубых глаз переместился к медленно ковыляющей к ступеням матушке Сян, и веки чуть опустились, а губы растянулись в легкой улыбке, застывшей на бледном худом лице. И вместо привычно резкого и холодного голоса раздалось мягкое: – Пусть Селестия благословит твой путь и праведность твоих деяний, сестра. – Ох, отец Сай! – лицо матушки Сян разгладилось, и Цзиньпэн впервые увидел ее такой радостной. – Воистину, всеобъемлюща милость Селестии, что освещает пути всех верующий в нее. Трость скользнула по ступеньке, и отец Сай успел придержать ее за локоть, не переставая мягко улыбаться. Матушка Сян вцепилась в его руку и заглянула в лицо. – Чем обязана твоему визиту? Уж не решила ли Матушка настоят– – Матушка Сян, не станем тратить на праздные разговоры время, что мы могли бы посвятить молитве. Не по своей воле, но по долгу службы пред Пресвятой Селестией я обращаюсь к тебе. Матушка Сян быстро закивала, выпрямляясь, и Цзиньпэн вдруг подумал, как молодо она выглядит, держась за руку отца Сая и отвечая на его улыбку, так и не дрогнувшую с приветственного слова. – Неоценима помощь послушников, готовящихся вступить на путь служения Селестии, – продолжил отец Сай, по-прежнему не поднимая взгляда. – Но не должно им, постигающим науку человеческого тела заниматься грязной работой, а потому… – Тебе нужны помощники, отец Сай? – тут же встрепенулась матушка Сян. – Позволь, я подберу тебе послушных и работящих… – Не стоит. – Уголки губ отца Сая дрогнули, чуть углубляя улыбку. – Позволь я выберу сам. – Конечно-конечно! – Матушка Сян быстро закивала и обвела рукой детей. – Еще трое на кухне и четверо… Отец Сай вышел вперед, не обращая внимания на ее слова, демонстративно оглядел внутреннюю территорию с огородом, снова остановился взглядом на углу храма, быстро подошел к кустам и, раньше, чем Цзиньпэн успел что-либо понять, больно схватил его за волосы и рывком бросил на дорогу. Цзиньпэн тихо вскрикнул от удара, но не решился подняться. – Кажется, не всем дано с легкостью встать на путь благодетели, – просто произнес отец Сай все тем же мягким голосом. – Ох, отец Сай, право, я уже не знаю, что с ними делать! – Цзиньпэн в красках представил, как матушку Сян трясет от злости, и только сильнее уткнулся лбом в камни дороги. – Я сейчас же– – Не стоит. Матушка Сян запнулась, Цзиньпэн все же осторожно выглянул из-под закрывавшего голову локтя и увидел, как отец Сай осторожно придерживает замершую в воздухе трость. – Полагаю, нет лучше воспитания, чем демонстрация наказания, что настигает тех, кто сбивается с пути, указанного Селестией. – Отец Сай, но этот… – Матушка Сян снова оперлась на трость и удивленно уставилась на отца Сая. – Едва ли ты будешь удовлетворен его работой! Он же совершенно ни на что не способен! – Неужели?.. Откуда же взялось столь бездарное дитя? – Только Селестии ведомо! – махнула рукой матушка Сян. – Видно, родителям был совсем не нужен, их только красивые иероглифы из книжки переписать и хватило. Едва ли я припомню, чтобы к нам попадали дети меньше месяца отроду. Еле нашли кормилицу из тружениц! Право, до сих пор удивляюсь, как он смог выжить. Столько сил на него потратили, а взамен ни капли благодарности! – И как давно он под твоей опекой? Матушка Сян задумалась, медленно приглаживая короткие волосы. – Чуть больше четырех лет… Что-то сверкнуло во взгляде отца Сая и тут же скрылось под полуприкрытыми веками. И даже когда он неодобрительно покачал головой, застывшая на губах улыбка не дрогнула. – Негоже в таком возрасте не питать страха пред божественной карой и уважения к дару жизни. Матушка Сян, я верю в то, что Селестия послала сегодня нам это дитя, даруя ему возможность искупления. Я буду ждать после вечерней службы. – Да осветит Пресвятая Селестия праведный путь. – Матушка Сян склонила голову, и отец Сай повторил ее жест. Цзиньпэн запоздало подумал, что при них матушка Сян никогда не говорила так сложно, красиво и непонятно; наверное, если бы ему сказал об этом кто-то другой, он бы не поверил, что она так может. – Воистину всевидящ взор Ее. Ох, да, сестра… сие есть не более, чем мирские заботы, я ведь могу рассчитывать, что ты не станешь возлагать их на плечи Матушки настоятельницы? Матушка Сян неуверенно подняла взгляд, и ее встретила широкая и мягкая улыбка – и скрытый ладонью и широким рукавом пузырек с легким синим свечением. Тогда улыбка отразилась и на ее лице, она протянула руку и, мягко накрыв руку отца Сая своей ладонью, опустила ее, так и не приняв “подарок”. – Бескорыстие украшает добродетель. Ты благословлен работать с элементалем, отец Сай, я не посмею претендовать на твое облегчение. То, что ты вспомнил обо мне – лучшее лекарство от боли. Отец Сай крепче сжал непонятный пузырек и застыл. Цзиньпэн впервые увидел такую растерянность в его взгляде. Позже ему все же досталось несколько ударов тростью, и мерзкие поддразнивания Мэй, и шепотки о том, что его просто выбрали жертвой для успокоения призраков, но это было не важное; важно было то, что отец Сай пришел, и, когда чернорясные послушники, которым отдала его матушка Сян, зашли вглубь тюрьмы, отец Сай стоял там в темном облачении и с убранными с плеч волосами. Только небольшой кусок оранжевой ткани от плеча до локтя выдавал его статус. Отец Сай едва удостоил его взглядом, и Цзиньпэн тут же отвернулся. Они никогда не виделись. Они друг друга не знают. Рассмотреть комнату ему тоже не дали – всунули в руки тряпку и отправили отмывать от крови дальний угол, где уже стояло ведро с водой. Отец Сай все с той же застывшей улыбкой и полуприкрытыми веками раздал указания, и вскоре в комнату втащили несколько связанных и упирающихся людей. Цзиньпэн проводил было их взглядом, но тут же получил от старших подзатыльник и уткнулся в пол, неловко оттирая въевшееся в неровности камня пятно и слушая непонятные разговоры о заговоре, повстанцах и врагах империи. Потом был звон цепей, скрежет металла. А потом раздался крик. Он слышал, как кричат дети, привлекающие к себе внимание; как навзрыд плачут те, кто неудачно падал или получал в драках; как стонут и вскрикивают взрослые, приходящие с ранами в церковь. Но такой крик он слышал впервые: резкий, отчаянный до хрипоты в горле, искаженный мольбами и плачем. Он вспомнил: такой же крик раздавался из комнаты отца Сая во внутренней церкви, но сейчас он был ближе, ярче и громче. И хотя он был уверен, что уже видел все это в книжках, что ему не должно быть жаль грешников, а его самого от грехов защищают молитвы отца Сая, он так и не рискнул обернуться. Тогда он мысленно пообещал Селестии, что больше не будет грешить, вспомнил, сколько раз уже обещал это, и взял свои слова обратно. Наверное, просто грешить не так плохо, как грешить, нарушив обещание. Только когда сквозь крик раздался по-прежнему пугающе спокойный и ровный голос отца Сая, Цзиньпэн очнулся и понял, что уже давно трет одно и то же место. Он не любил уборку, но сейчас оттирать кровь, слушая голос отца Сая, было проще, чем думать о наказании. Но мыл он все равно плохо, к концу криков не справившись и с половиной грязи. На него уже замахнулись с очередной затрещиной, как отец Сай так же спокойно уронил: – Оставь. Уйдет, когда закончит. – Так ночь уже, отец Сай… – И что же? Нет лучше наказания, чем столкновение с последствиями своей лени. Послушник неловко почесал голову, кивнул и отправился помогать остальным снимать человека в крови с одного из странных столов. Цзиньпэн украдкой вновь взглянул на отца Сая, но тот ответил на его взгляд, только когда комната опустела, и в полуприкрытых глазах вновь прорезался привычный холод. Цзиньпэн попытался улыбнуться, хотя в ушах эхом стоял крик. – Отец Сай!.. – Что? – равнодушно отозвался отец Сай. – Мой давай. Я не лукавил: мы не пойдем ко мне, пока ты не закончишь. Привычная тишина, разбавленная тяжелым дыханием, успокаивала. С тех пор матушка Сян начала отсылать его в тюрьму каждые несколько дней, и он каждый раз убирал кровь, грязь и мусор и почти никогда не успевал. В конце концов он понял – отец Сай не хочет, чтобы он успевал, потому что когда он закончил до конца криков, отец Сай вручил ему масло, отравил смазывать механизмы, прикрученные к столам, и снова не дал чернорясным увести его. Когда все уходили, отец Сай садился на один из обычных стульев и ждал его, тяжело дыша и вытирая кровь под носом, а иногда медленно ходил, держась за стену и крепко сжимая губы. Потом они шли через подземный коридор до комнаты отца Сая, где тот переодевался в белое и иногда жадно глотал каплю светящейся синим жидкости из маленького пузырька, а иногда просто смывал кровь с рук и менял бинты. Отец Сай почти не говорил ночами, а Цзиньпэн не решался первым заводить разговор, молча наблюдая, как из-под пера появляются буквы и странные рисунки, похожие на руки, или ноги, или все тело, внутри которых всегда было тоже что-то странное. Только когда последние чернила высыхали и отец Сай облегченно откидывался на спинку стула, Цзиньпэн спрашивал, что он делал, и иногда отец Сай даже отвечал. Цзиньпэн не знал, что такое “допрос”, “эксперимент” и “анатомия”, но отец Сай был первым взрослым, который отвечал на его вопросы. И первым взрослым, который ему не врал. Ведь отец Сай правда сделал так, чтобы он смог прийти еще. Если бы не их тайна, Цзиньпэн бы выбрал остаться с ним на весь день, но каждое утро перед рассветом отец Сай выводил его за пределы тюрьмы и отправлял обратно к матушке Сян. Матушка Сян странно на него смотрела утром и ругала, когда он засыпал днем на уроках и послушаниях, но про отца Сая не упоминала. Даже когда однажды вечером пришла Матушка настоятельница, и ее голос был особенно злым и властным, матушка Сян только ниже опускала голову и повторяла: – Прошу прощения, Матушка. – …великое послушание, полученное тобой, есть твой священный долг пред Селестией, и мысли твои должны быть направлены на молитвы и исполнение долга! – Прошу прощения, Матушка. – А ты не только сбиваешься с пути сама, но и утягиваешь за собой отца Сая! Ответь, о чем вы говорили за моей спиной и без моего ведома? – …праздные беседы, Матушка. Я… давно не говорила ни с кем из братьев и сестер на пути Селестии… Прошу прощения, что смела отвлечь отца Сая. – Несносная девчонка! Знаешь ли, что отец Сай, в отличие от тебя, делает большие успехи в своем великом послушании?! Все свои грехи он искупает плодотворной работой заместо сна, сам посещает город и в одиночку проводит опыты и лечение! Не смей утягивать его в то бездарное существование, что ведешь сама! – Прошу прощения, Матушка. – Не слышу искренности в твоих словах. Следующую неделю без эссенции. И надеюсь, свободное время ты посвятишь молитвам и обдумыванию своих грехов, а не праздным разговорам. – Рада исполнить вашу волю, Матушка, – голос матушки Сян сорвался. – Да благословит Селестия ваши деяния. Цзиньпэн вздрогнул от звука шагов и прошмыгнул дальше по коридору, прячась в тенях. Ему точно надо попасть на кухню. Завтра матушка Сян будет очень злая. Завтра она наверняка огреет кого-то тростью или вывалит кашу на пол. Если он не хочет оказаться без еды на весь день, надо украсть хотя бы обрезки овощей… На следующий день матушка Сян действительно была злая, а отец Сай и вовсе отказался забирать его в свою комнату, когда услышал эту историю. – Нет, нет и нет!.. – Отец Сай ускорил шаг, наворачивая круги перед печью в тюремной комнате и нервно теребя в руках край темной рабочей одежды. – Если игуменья что-то заподозрит и устроит обыск… Нет! Абсолютно нет! Точно не сегодня! Цзиньпэн почти расплакался от обиды, но привычно проглотил комок в горле и только тихо спросил: – А матушка Сян правда такая плохая?.. Отец Сай криво ухмыльнулся. – А кто у “Матушки настоятельницы” хороший? – Взгляд отца Сая помрачнел и он с досадой опрокинул на пол какой-то инструмент. – Я ведь знал – девчонка не перенесет посвящения, я говорил ей отказаться на “испытании души”, я говорил! Кто теперь виноват?!.. Сама отклонила мою эссенцию, пусть теперь сама и расхлебывает! Дура!.. Цзиньпэн подумал, что, быть может, и хорошо, если он в этот раз из тюрьмы просто вернется в детскую комнату. Отец Сай сегодня тоже был злой. Но, кажется, Матушка настоятельница так к нему и не пришла, поэтому вскоре Цзиньпэн вновь сидел на сундуке, глядя из-за плеча, как отец Сай пишет и рисует в своих бумагах. Только теперь большой книжный шкаф чуть отставал от стены – как раз, чтобы он быстро мог протиснуться в боковую щель и спрятаться между стеной и задней частью шкафа. Несколько раз, заслышав шаги, отец Сай предупреждающе вскидывал руку, призывая спрятаться, но в дверь никто ни разу так и не вошел, и Цзиньпэн просто вылезал обратно. Когда сменилось две луны и они отстояли большую службу, Цзиньпэн вдруг понял, что теперь ему почти удается не попадать под руку матушки Сян, если вдруг выходило так, что в этот день она была особенно злая. Он понял – у всех посвященных это выглядит одинаково. В комнате отца Сая очень скоро стало не на что смотреть, кроме самого отца Сая. У отца Сая бывали “хорошие” дни, когда после тюрьмы он лишь менял одежду и долго сидел за столом, исправно записывая свое “великое послушание”, иногда даже спал, положив голову на сложенные на столе руки. В хорошие дни отец Сай смотрел на него спокойно и равнодушно и иногда отвечал на вопросы. Сушеные фрукты отец Сай больше не приносил, но иногда в хорошие дни он доставал из рукава остатки булочек, а один раз в булочке даже попалось мясо. В плохие дни отец Сай тяжело дышал и медленно ходил, дожидаясь, когда он закончит с уборкой в тюремной комнате. В плохие дни отец Сай вытирал кровь под носом и долго смывал кровь с рук, пока менял бинты. Иногда он пил синюю или оранжевую жидкость-эссенцию и тогда обычно день становился хорошим. Иногда нет, и Цзиньпэн молча смотрел, как отец Сай ерзает на стуле и раз за разом встает, чтобы пройти от стены до стены и попытаться сесть обратно. Или, напротив, замирает в одной позе, кажется, даже не дыша, чтобы не усилить боль. Цзиньпэн не видел его лицо за волосами, но когда отец Сай вставал из-за стола, рукописи пестрели пятнами расплывшихся чернил. Матушка настоятельница не терпела грязи в рукописях. Матушка настоятельница заходила редко и обычно спрашивала лишь о великом послушании и другой работе – и смотрела отчеты. Цзиньпэн видел, как отец Сай переписывал один, два, три, четыре… он не помнил другие цифры, которым его пытался учить отец Сай, но запомнил цитаты, что Матушка настоятельница повторяла раз за разом, проходя мимо стола и мешая их с нравоучениями. “Боль есть не более, чем испытание Божие, что Пресвятая Селестия ниспосылает нам во искупление грехов наших, и ежели испытание писано не кровью, то тяготы существуют лишь в твоей голове и лишь пока ты позволяешь им существовать”. Если после этого Матушка настоятельница говорила что-то про эссенцию, Цзиньпэн утыкался лбом в шкаф, закрывал глаза и молился за отца Сая. Потому что через несколько дней всегда наступали очень плохие дни. Кажется, сам отец Сай тоже не знал, в какой именно день это наступит – просто в какой-то момент застывал за столом, не в силах даже удержать перо. Иногда отец Сай говорил сам с собой. То садился, то вставал, проходил несколько шагов, останавливался, ложился на лавку, на сундук, иногда даже на пол, вытирая выступивший на лице пот и бормотал: – Что?!.. Что мне еще сделать?! Что ты от меня хочешь?!! Как я должен лечь, чтобы это прекратилось?! В эти дни Цзиньпэн в ужасе забивался в угол и ждал, не зная, что делать, раз даже кто-то вроде отца Сая не в силах справиться с этим проклятием. Когда ему самому было плохо, его никто не успокаивал. Все, что Цзиньпэн смог вспомнить - это некоторых родителей из прихожан и посвященных, которые приходили в приют. Тогда Цзиньпэн медленно подошел к осевшему на пол отцу Саю, который остекленевшим взглядом смотрел в пустоту, и так же медленно протянул руку и погладил его по голове. Отец Сай ничего не ответил, и Цзиньпэн осторожно сел рядом и придвинулся почти вплотную. Отец Сай оттолкнул его, но не сразу, только когда под утро очень плохой день стал просто плохим. Цзиньпэн знал, что он плохой ребенок. Знал, как отцу Саю больно в эти дни. И знал, что в эти дни отец Сай никогда не сможет найти в себе силы, чтобы накричать на него или отпихнуть. Это будет потом - а в очень плохие дни можно подойти и прижаться щекой к его боку или даже лечь рядом. Несколько раз отец Сай срывался, и Цзиньпэн получал пощечину, подзатыльник или пинок, но меньше и реже, чем от матушки Сян и послушников. По-настоящему отец Сай сорвался только однажды, когда в плохой день Цзиньпэн неудачно отлетел в сторону от удара и до крови ободрал руку об угол сундука. И у него непроизвольно вырвалось: “Больно!..” Он никогда не видел отца Сая таким. Никогда не думал, что человек может вывернуть тебе руку так, что ты не сможешь сдвинуться с места, а обычный удар в нужную точку может приносить такую боль, не оставив даже синяков. И что голос отца Сая может таким пугающим. – Только попробуй издать хоть один звук. – Только попробуй ещё раз сказать, что тебе “больно”. Ты понятия не имеешь, что такое боль, наместничье отродье. Ты не имеешь права на нее жаловаться. В ту ночь отец Сай выставил его на улицу, не дожидаясь рассвета, и Цзиньпэн до утра тихо проплакал под окнами тюрьмы, пока холодная роса и промозглый туман окончательно не вымочили его одежду, вынудив кое-как вернуться в детскую. Тогда он подумал, что больше не вернется. Что когда подойдут чернорясные, он просто спрячется и ни за что не выйдет. Через два дня, когда пришли чернорясные, он вышел. Он вернулся. Ведь больше ему идти было все равно некуда. Он знал, что Селестия добра, справедлива и благодетельна. Что лишь благодаря ее милости он жив, и лишь усердная молитва может принести в его жизнь счастье. Он молился с того момента, как научился говорить, только ни разу Селестия ещё не ответила на его молитвы. Все это время его продолжали бить, выгонять из общей кучи ночью и отбирать еду. В комнате отца Сая была тишина, еда и безопасность; и единственное, чего ему следовало бояться, был сам отец Сай. А еще в комнате отца Сая не было ни грехов, ни Бездны, что преследовали каждый его шаг, вздох и мысль, поднимая из памяти страшные картины, которыми постоянно пугала их матушка Сян. Отец Сай мог защитить от Бездны одним своим словом, и для этого даже не надо было молиться каждую ночь. А ещё только отец Сай звал его “Цзиньпэн”. Матушка Сян говорила, просто “Цзинь” достаточно. Ему никогда так не нравилось. Эти два слога – единственное, что у него было. И неважно, оставили записку с именем те, кто его родил, или кто-то другой, важно, что по крайней мере этим он не обязан приюту и Церкви, это нельзя у него отнять и этим его нельзя попрекнуть. Как бы он ни желал верить в Селестию, все это время не Селестия приходила ему на помощь и не Селестия исполняла его желания. Поэтому когда они снова оказались в комнате отца Сая в церкви, Цзиньпэн, следуя примеру посвященных, опустился на колени и тихо произнес: – Я… я… эм… Простите, отец Сай… Я больше не буду плохим ребенком… Отец Сай замер, и Цзиньпэн не решился поднять голову из страха увидеть его взгляд. Отец Сай тяжело выдохнул и просто бросил: – Вставай. Я уже говорил, мне не нужны твои извинения. Если так хочется поунижаться, можешь помолиться Селестии. – Отец Сай лучше Селестии… – пробормотал под нос Цзиньпэн, и только после этого понял, что сказал, испуганно замерев. Но в этот раз отец Сай лишь рассмеялся. – Ты ещё не дорос до Селестии, мальчик. Сейчас для тебя я и есть ее глас, – просто произнес он. Цзиньпэн кивнул и радостно поднял взгляд. Хотя отец Сай все еще был бледен, а темные тени вокруг глаз за эти дни углубились только сильнее, кажется, сегодня был если и не хороший, то, по крайней мере, не слишком плохой день, потому что отец Сай всунул ему в руки булочку и снова сел за книги и отчеты. Боль быстро забылась за вкусом чуть подсохшего теста и жесткого мяса. Когда листья на деревьях начали желтеть, и ночи стали еще холоднее, Цзиньпэн в очередной раз обрадовался, что решил остаться с отцом Саем. Во внутренней церкви всегда было теплее, чем в других местах (быть может, за исключением кухни), а в комнате отца Сая часть стены и вовсе занимала небольшая печь, обращенная и в комнату с письменным столом и шкафами, и в комнату с цепями. Матушка настоятельница не давала благословения топить ее просто так, но отец Сай говорил, с наступлением зимы получить благословение станет проще. Иногда Матушка настоятельница ругалась, что отец Сай не уходит на ночь в свою келью, но не так, как она ругается по-настоящему, так что отец Сай лишь в очередной раз повторял про верность своему великому послушанию и жажду служить Селестии. После, наедине, отец Сай брезгливо кривился и говорил, что лучше будет спать на полу, чем в “этом гадюшнике”, где никогда не закрывались двери, а за чрезмерно долгий сон вместо ночной молитвы доносили Матушке настоятельнице. Сначала Цзиньпэн думал, что отец Сай лишь наказывает грешников. Но иногда в тюремной комнате, нервно озираясь, показывались и обычные послушники с неестественно искривленными конечностями, покрасневшими незаживающими ранами, почерневшими пальцами и больными зубами. Их крики мало чем отличались от грешников, но взрослые постоянно говорили, что без отца Сая те бы уже отправились в Селестию, так что, похоже, разница все же была. Иногда во внутренней церкви к отцу Саю приходили даже другие посвященные. Цзиньпэн однажды спросил, что именно отец Сай со всеми ними делает, на что тот с ухмылкой спросил: – Как ты думаешь, как называется мое великое послушание? – Наказание грешников?.. – Врачебное цирюльничество. Цзиньпэн долго вспоминал, что это может значить. – А грешники?.. – А ты хочешь, чтобы я тренировался на праведниках? Цзиньпэн помотал головой и больше не спрашивал. Раз Матушка настоятельница дала благословение… раз Селестии угодно… Тем более, чем ближе становились холода, тем больше просящих появлялось на пороге отца Сая. Однажды Матушка настоятельница посетила приют, выбирая детей для подготовки представления к очередному большому празднику, и перед этим матушка Сян даже нашла на младших детей обувь и длинную одежду. Это не спасло от холода, неотвратимо пробиравшегося под тонкую ткань, пока они стояли на улице, и все, о чем мог думать Цзиньпэн – теплая накидка на плечах Матушки настоятельницы, заманчиво манящая мехом под белоснежной тканью с тонкой оранжевой полосой через два плеча. Когда Матушка настоятельница ушла, матушка Сян отобрала длинную одежду обратно. Цзиньпэн не противился, ведь у него был отец Сай, но подлиза-Мэй вдруг мертвой хваткой вцепилась в кофту, не давая матушке Сян забрать ее. – Проклятая девчонка, хватит упрямиться! – Не отдам!! – воспротивилась Мэй. – Холодно! Матушка Сян потянулась за тростью, но стоило ей отнять одну руку от ткани, как Мэй еще упрямее дернула ее на себя. – Не отдам! – Непритязательность в еде и одежде – одно из условий попадания в Селестию! Или ты хочешь окончить в Бездне?! – А Матушка настоятельница в теплом! – возразила Мэй, и тут матушка Сян совсем потеряла терпение, схватила ее за волосы и из последних сил откинула в сторону. И тут же сама пошатнулась и оперлась о стену, судорожно ища рукой трость. Со временем ее шаг становился все медленнее, удары все слабее, а лицо все уже от впавших щек. – Матушка… настоятельница… святая женщина! – в праведном гневе воскликнула матушка Сян. – Такой дряни как ты до нее как до Селестии! Чистота ее души и помыслов способна устоять перед всеми мирскими соблазнами! Цзиньпэн зябко повел плечами и спрятался за спины других детей, чтобы Мэй не решила выместить злость и обиду на нем. Потом, в комнате отца Сая, греясь о собственное дыхание он тихо спросил: – Отец Сай… – Что? – Как мне стать таким же святым, как Матушка настоятельница?.. – Отец Сай удивленно обернулся, приподнял брови, и Цзиньпэн тут же добавил: – Я… я тоже хочу носить теплую накидку. – Как это связано? – Матушка Сян сказала… Матушка настоятельница святая и там… эм… мирские соблазны… Отец Сай на мгновение замер – и разразился горьким, непонятным ему смехом. – Тебе холодно? – вдруг прямо спросил он. – Матушка Сян говорила, непритязательность в еде и одежде… Отец Сай поднялся, выдвинул один из ящиков внизу шкафа и кинул в него просторным белым одеянием. Цзиньпэн не помнил, как сумел поймать и удержать его одежды. Помнил, как замер, не в силах пошевелиться и осознать дарованную благодать. – Испачкаешь – выставлю голышом на мороз, – равнодушно бросил отец Сай, быстро отвернувшись обратно к своим бумагам. Цзиньпэн неверяще подтянул к лицу мягкую белую ткань, расшитую янтарными вставками и простыми узорами, закутался в нее с головой и замер, лишь наблюдая через щель, как быстро и слаженно движется перо по бумаге. В следующий раз отец Сай принес ему рваную и грязную, но длинную одежду, и Цзиньпэн несколько секунд пытался вспомнить, где ее видел. – Это с грешника?.. – А что? – холодно уточнил отец Сай, изогнув бровь. – Ему она больше не понадобится, а к тебе не будет лишних вопросов из-за “слишком новой” одежды. Постираешь, пока вода не заледенела. Ну, или можешь замерзнуть насмерть, потому что наша игуменья не хочет тратить пожертвования на кучку сирот, а Сян готова заглядывать ей в рот, выполняя каждую прихоть, – презрительно бросил отец Сай, и Цзиньпэн тут же прижал одежду к груди и замотал головой. – Ах да, – спохватился отец Сай. – Ты сам ее нашел. Я тебе ничего не приносил. Помнишь? Никому- – …ничего не говорить, – заученно произнес Цзиньпэн. Он помнил. Кажется, это было главное правило Церкви. Они открывали рот, оттуда вырывались какие-то звуки, слова, даже предложения. Но говорить никому ничего было нельзя. Только отвечать. Только произносить то, что хотели услышать. Матушка Сян лгала им про обещания, которые никогда не собиралась исполнять, лишь бы они от нее отстали. Отец Сай лгал матушке Сян про него и про свою работу; и все они – лгали Матушке настоятельнице про приют, про великое послушание, даже друг про друга. Отец Сай говорил, Матушке настоятельнице не нравится, когда посвященные ведут беседы без ее ведома; отец Сай говорил, Матушка настоятельница считает это праздными разговорами, ибо мысли ступивших на путь Селестии должны быть заняты молитвой и великим послушанием. Потом отец Сай нервно смеялся и страшными словами называл тех, кто рассказывает обо всем Матушке. Цзиньпэн понял; по-настоящему страшна не сама ложь, а ложь неправильная и неумелая. Это как та игра, в какой-то момент понял Цзиньпэн, где надо угадать загаданное другим слово. Только вместо слова извинение, покаяние и цитаты писаний. Матушка Сян учила их: в каждое слово нужно вкладывать веру и трепет перед Селестией. Поэтому он все никак не мог привыкнуть, что отец Сай может говорить так просто и спокойно о таких страшных вещах как Селестия и Бездна. Цзиньпэн так и не понял, верил сам отец Сай в это или нет. Несколько раз он видел отца Сая за молитвой. Только, как он ни старался, он не мог разобрать знакомых слов в этой молитве. Наверное, Селестия существует. Ведь эссенции, и внутренняя церковь, и благословенные тела посвященных… Наверное, Селестии просто нет до него дела. А потому разочарование или раздражение на лице отца Сая пугали намного сильнее Бездны. Отец Сай научил его обманывать без страха. Остальной лжи он научился сам. В конце концов, в их тайне нет ничего особенного. У многих детей были тайны с посвященными. Иногда даже со старшими послушниками. До встречи с отцом Саем его не интересовали взрослые, если они не пытались его ударить или не могли что-то ему дать, но теперь он с интересом начал вглядываться в лица посвященных, заглядывающих в приют к своим любимчикам. И узнал, что, если очень постараться, можно стать келейником кого-нибудь из них. Отец Сай никогда его так не называл, наверное, потому что они были не в келье. К первым ночным заморозкам келейники первые возвращались от посвященных с теплой одеждой и странными выражениями на лице. Наверное, поэтому старшие дети быстро начали догадываться о них с отцом Саем; зачем-то подходили, толкали и ехидно спрашивали, много ли молитв он прочитал за ночь “со своим благодетелем”. Цзиньпэн так и не понял, отвращение было на их лицах в этот момент или зависть. Однажды одна девочка встала рядом с ним на вечерней службе и тихо сказала, наклонившись к самому уху: – Ты… не обращай на них внимания. Зато у нас еда есть. Тебе дают что-то?.. мне финики иногда. И ещё мне можно книги рассматривать… так что это даже хорошо… Благословенные Селестией не причинили бы нам вреда, правда?.. Цзиньпэн только склонил голову. – Тебе разрешают об этом говорить? – удивлённо спросил он, и девочка, наткнувшись на его взгляд, тут же покраснела, всхлипнула и сбежала, по-странному прихрамывая. Ему отец Сай не разрешал. Но да, подумал Цзиньпэн, это правда хорошо. Зачем же тогда плакать?.. Сначала Цзиньпэн прятался, боясь, что Мэй или кто-то из ее компании отберет выданную отцом Саем одежду, но потом он увидел, как та одной рукой держит теплую накидку, а второй – ладонь посвященного с гладко зализанными назад волосами, собранными в низкий хвост. Ну конечно, с досадой подумал тогда Цзиньпэн, расположение матушки Сян она потеряла и теперь нашла себе нового взрослого. После этого Мэй стала немного странная, то затихая на несколько дней, то с особым усердием подбивая свою компанию задирать остальных, но по крайней мере лишняя одежда ее больше не интересовала. С большими холодами снова пришел кашель и частые лихорадки, которые Цзиньпэн старательно копировал, чтобы его снова не побили за то, что он один здоровый. В более теплые комнаты послушников отправляли спать только тех, кто пел в хоре, чтобы не портили голос; Цзиньпэн же упросил отца Сая пускать его к себе в комнату каждый день, незаметно ночью проводя через тюрьму. Иногда отец Сай даже разрешал оставаться там на день, прячась в соседней комнате с цепями, когда отец Сай отлучался на молитвы и службы. Когда выпал первый снег, Матушка настоятельница наконец дала благословение разжигать огонь, и Цзиньпэн часами сидел возле теплых камней отогревая покрасневшие от холода руки и ноги. У отца Сая тоже стало меньше плохих дней, а те плохие дни, что были, проходили спокойнее. В плохие дни отец Сай откладывал перо, доставал грубый кусок ткани, стелил на пол и садился на него рядом с огнем, закрывая глаза и подставляя спину теплу. Несколько раз Цзиньпэн хотел спросить, или невзначай подлезть под руку, или хотя бы просто прижаться к боку, но каждый шорох отец Сай встречал тяжелым холодным взглядом, и Цзиньпэн так и не решился. Зато однажды, когда плохой день подходил к утру, отец Сай отложил перо и долго сидел в тишине, тяжело прерывисто дыша и глядя куда-то в потолок, а затем чуть повернул голову в его сторону и негромко спросил: – Сегодня… что вы сегодня делали в приюте? Цзиньпэн вздрогнул и неверяще уставился на него. Отец Сай никогда не заговаривал с ним первый. От повисшего молчания отец Сай тут же помрачнел. – Что? Неужели там что-то… что надо от меня скрывать? – Нет!.. – тут же воскликнул Цзиньпэн. – Конечно, нет, отец Сай!.. Мы… молились, потом ели рис… а кто хорошо себя вел, еще четверть финика, но я плохо себя вел… Потом учили легенды о пророках… потом послушания… я столы мыл в трапезной! А вечером кто хорошо себя вел, ели суп, а остальные молились, чтобы Селестия простила грехи и дала дар послушания, а потом матушка Сян принесла книгу и читала историю островов… В глазах отца Сая что-то сверкнуло, и он опустил голову на сложенные на спинке стула руки. – О… и что же… вам рассказывали? – Что сначала плохо было! – быстро начал Цзиньпэн, боясь потерять расположение. – Там, эм… безбожие и беззаконие… А потом Лиюэ!.. в смысле, Великая Империя Лиюэ пришла, и… Ее Величество… ээээ, Беритт уничтожила лжеправителей и принесла благодать Селестии… на… земли… – Цзиньпэн встретился взглядом с отцом Саем и невольно замолк, судорожно думая, что не так сказал. Отец Сай быстро моргнул, приходя в себя, и его губы сложились в ту застывшую улыбку, которой он награждал всех за пределами этой комнаты. – Нет-нет, продолжай, – мягко произнес он и прикрыл веки, пряча бушующий под голубым льдом глаз огонь. – Это все… – Цзиньпэн вспомнил, что отец Сай ненавидит, когда он ему врет, и все-таки добавил: – И… ещё восстание и “великое искоренение зла” Ее Высочеством Эл… Эги… – Элигой. – Отец Сай не кричал, даже не поднимал голос, но сам голос стал намного страшнее. –  Ее Высочество Элига. Первая принцесса Лиюэ, Княгиня Нефритового леса и хозяйка шахт Разлома, Охранительница Лиюэ и любимая сестра Императрицы. Героически погибла при подавлении восстания на островах, забрав с собой около сотни повстанцев – так ведь вам рассказывают? Цзиньпэн невольно потряс головой от количества названий, словно это могло помочь им сложиться во что-то осмысленное. – Матушка Сян сказала, это в другой раз… – А я тебе сейчас расскажу! – сдавленно рассмеялся отец Сай, и Цзиньпэн не выдержал. – Отец Сай!.. Тот наконец замер и посмотрел на него. Раньше Цзиньпэн никогда не решался его перебивать. – Не надо, – тихо произнес Цзиньпэн, вжимаясь спиной в обжигающие камни. – Вы странный… это неправильно… не хочу. Мне неинтересно. Не хочу про них ничего знать… Они мне не нужны. Не хочу, чтобы вы злились. Отец Сай долго молчал, не сводя с него взгляда, а затем как-то обреченно усмехнулся и уткнулся лбом в ладони. – Ну да… Я… ничего. В мое время такому не учили, – наконец произнес отец Сай, уже обычным голосом. Цзиньпэн наконец рискнул отодвинуться от печи, только сейчас почувствовав, как болит от жара спина, и почти неслышно спросил: – А чему учили? Отец Сай поднял голову, но в этот раз смотрел он куда-то в пустоту перед собой. – Священные тексты, заповеди Селестии… Видимо, тогда им это было важнее. – А когда вы учились? Отец Сай склонил голову, и огонь печи на мгновение сверкнул в его глазах. – После зав… присоединения островов. – Тогда лучше было? Отец Сай снова помрачнел. – Нет. Голод, болезни и нищета. Не то, чтобы сейчас сильно лучше… Лиюэ не щадит тех, кто смеет им сопротивляться. – А матушка Сян завтра будет старших учить письму, – тут же сменил тему Цзиньпэн, и отец Сай легко поддался на предложение. – А ты когда будешь учиться? – Никогда, наверное… – пожал плечами Цзиньпэн. –  Учатся только хорошие дети. Отец Сай задумался, и уголки его губ дрогнули, словно пытаясь решиться на что-то. А затем он обернулся, взял один из испачканных кляксами листов и быстро нарисовал что-то на обратной стороне. – Иди сюда, – негромко позвал он, и, когда Цзиньпэн послушно встал рядом, показал ему лист с двумя красивыми и ровными иероглифами. – Знаешь, что это? – Древний язык, отец Сай. – Почти. Это твоё имя. – Отец Сай освободил стул, обмакнул перо в тушь и протянул ему. – Садись. Научу тебя писать его как взрослые. Цзиньпэн неверяще уставился на отца Сая, но тут же подчинился, боясь испортить редкий момент хорошего настроения. До стола получалось доставать, только стоя на коленях, а перо не ложилось в руку правильно, так что отец Сай в итоге сдался и разрешил держать его в кулаке. Цзиньпэн попытался повторить рисунок, но вместо линии оставил лишь кляксу и испуганно сжался. Отец Сай вздохнул. – Ты неправильно начал. Он отобрал перо и наклонился, так близко, что Цзиньпэн почувствовал запах крови и целебных мазей, которыми отец Сай обрабатывал раны под бинтами. – В таком порядке. Цзиньпэн перевел взгляд на лист, где сверху в красивый ряд выстроились черты, в каждом следующем знаке на одну больше, чем в предыдущем. Снова попытался провести пером по бумаге и услышал еще более долгий вздох. – Сверху вниз. Ты снизу вверх рисуешь. А эту слева направо. Ты вообще знаешь, где лево? Кажется, матушка Сян была права, он действительно слишком глуп для– Отец Сай молча обхватил его руку своей, снова обмакнул перо в чернильницу и легким быстрым движением написал нужный иероглиф. – Запомнил? Он ничего не запомнил. Он смотрел не на бумагу, а на лицо отца Сая, где, кажется, впервые почти не было привычных холода и безразличия. – Простите, отец Сай… – Не извиняйся. Просто пиши еще раз. Наконец, когда на десятый раз у него получился нужный знак, отец Сай пододвинул второй лист и заставил писать другой. Цзиньпэн впервые пожалел, что в его имени два слога. Даже удачные попытки были кривые, волнистые и усыпаны кляксами. Но Цзиньпэн уставился на них как на чудо, чувствуя головокружение от смеси восторга и гордости. Кажется, такое учили только после принятия в послушники… и то не каждого чернорясного… А еще отец Сай помнит, как пишется его имя… – Получилось?.. – с надеждой обернулся Цзиньпэн. – Сойдет, – безразлично бросил отец Сай, но в уголке губ у него играли отголоски улыбки. – Раз двадцать-тридцать повторишь, может, станет приемлемо. Много, подумал Цзиньпэн. Он и чисел-то таких не знает… Вдруг отец Сай замер, посмотрел на дверь, и по его лицу пробежала тень, хотя никаких шагов не было и в помине. А в следующую секунду он молча смял исписанные бумаги и бросил их в огонь. – Всегда уничтожай улики, – сказал отец Сай, глядя на яркие всполохи пламени. – Ты этого не умеешь, а я тебя не учил. Цзиньпэн кивнул. – Отец Сай… – Что? – резко спросил тот. – А что такое “улики”?.. Отец Сай застыл, удивленно приподнял брови – и согнулся от нервного, плохо сдерживаемого смеха. Медленно опустился на сундук и спрятал лицо в ладонях. – Я все никак не пойму… – срывающимся голосом прошептал он. – Я слишком плохо или слишком хорошо о тебе думаю?.. Цзиньпэн промолчал. Если даже отец Сай не знает, он тем более не сможет дать ответ. Потом, в тайне ото всех, он пытался повторить иероглифы, неловко водя палкой по земле, но черты путались, отказываясь складываться в нужную картинку. А после и вовсе скрылись под его ногой, слившись с обычной грязью. Отец Сай научил его слышать шаги намного раньше. – Ты опять ничего не делаешь!! – торжественно объявила Мэй, демонстративно заматываясь в теплую накидку. Компании рядом с ней не было, а потому убегать Цзиньпэн не стал: если начнет – за ним точно отправят погоню. Мэй привычно замахнулась на него, заставив дернуться, но так и не ударила, лишь громко рассмеялась. – Я матушке рас– – Если скажешь, я скажу, что ты тоже ничего не делала! – В этот момент Цзиньпэн встретился с ней взглядом и растерянно застыл, глядя на ее покрасневшие глаза. Это новая болезнь? Или из-за послушания по уборке пыли? В самом деле, не могла же Мэй плакать. Мэй насупилась и, задрав подбородок, гордо сказала: – Я сейчас пойду к отцу Ли! Не нужна мне ваша матушка! Мне можно ничего не делать, я теперь его келейница! Цзиньпэн промолчал. Наверное, Мэй ничего не расскажет. Она нашла себе другого взрослого, теперь нет нужды ябедничать матушке Сян. – И мы с ним в теплой келье, а не в какой-то страшной тюрьме! Твои тебя просто там на опыты пустят! А мы… а обо мне… Он первым уставился ей за спину, на кусты и деревья, закрывавшие этот закуток от глаз взрослых. Мэй услышала шаги, только когда хрустнула ветка, вздрогнула и резко обернулась. Тот самый, вспомнил Цзиньпэн, – посвященный с гладко зализанными назад волосами, собранными в хвост в районе шеи. С мягкой улыбкой, куда более широкой и яркой, чем холодная доброжелательность отца Сая. С оранжевой тканью на двух плечах и до локтя. – Вот ты где, малышка, – негромко произнес посвященный, и Мэй замерла, как-то нервно и неестественно улыбаясь. – И зачем же убегать? А вдруг с тобой бы что-нибудь случилось? – А… Ага… – невпопад ответила Мэй и медленно подошла к нему, взяв за руку. – Я эм… ничего, отец Ли… простите… Цзиньпэн завистливо покосился на их сплетенные пальцы и на то, как посвященный мягко гладит Мэй по голове и плечам. – А это кто, твой друг? – вдруг спросил посвященный, и Цзиньпэн тут же сжался, жалея, что не сбежал сразу, как услышал шаги. – Нет! – тут же выпалила Мэй. – Какой друг!.. Я с таким не дружу!! Он дурак! И странный! Никому он не нужен! И вообще его однажды призраки в тюрьме заберут!! Посвященный не сдвинулся с места и не отвел от него взгляда. Цзиньпэн поднял голову и застыл. Он не мог объяснить, что было не так. Посвященный не злился. Не кричал. Даже не приблизился к нему. Но почему-то он не мог сдвинуться с места. Отец Сай тоже мог страшно смотреть. Но этот смотрел еще страшнее и неправильнее. – О, – только и сказал посвященный, – вот как... Ну что же ты, пойдем, малышка, – вновь обратился он к Мэй, словно забыв о нем, и за плечо развернулся ее к выходу из закутка. Только перед тем, как скрыться за переплетением сухих зимних веток, посвященный бросил на него еще один вдумчивый взгляд. И почти сразу отвернулся. Цзиньпэн поежился и поджал под себя замерзшие ноги. Неправда. Он нужен отцу Саю. Отец сай дал ему сушеные фрукты. И вообще, у отца Сая сан выше. И несколько раз отец Сай тоже взял его за руку. Наверняка отец Сай однажды… – Отец Сай… Отец Сай сидел над отчетом и, уткнувшись лбом в сцепленные руки, ждал, когда пройдет плохой день. Сил дойти до камина и сесть рядом в это раз у него не было. – Что? – сухо отозвался Сай. Цзиньпэн замялся. Он несколько дней думал над тем, как попросить так, чтобы не разозлить отца Сая. Сначала он хотел дождаться хорошего дня, но, как назло, такой день все никак не наступал, поэтому он решил, что это должен быть хотя бы тот день, когда отец Сай успеет закончиь работу. – Ты будешь говорить или не– – Я хочу написать ваше имя. – Слава Селестии, он не запнулся и не запутался в словах. Отец Сай замер и медленно повернулся. Пламя камина отразилось в ледяной синеве его глаз. Цзиньпэн сглотнул и сильнее сжал пояс. – Можно? – упрямо спросил он. – Зачем? Отец Сай никогда не улыбался и не верил ему. Но если даже Мэй может заслужить возможность держать взрослых за руку, может заслужить их внимание и ласку, он ведь может хотя бы… – Мне… хочется. – Слова комом встали в горле. Цзиньпэн зажмурился и выпалил: – Отец Сай очень много для меня сделал!.. поэтому я хочу… хочу знать, как… как написать ваше имя… Это правда все. Больше ни для чего… я никому не скажу! Никто об этом не узнает! – как мантру повторил он те слова, которыми отец Сай заканчивал каждый рассказ. Отец Сай молчал. Отец Сай всегда так долго и страшно молчал. И тем быстрее начинало биться его сердце, когда отец Сай нарочито холодно и равнодушно произносил: – Иди сюда. И когда он раз за разом повторял никак не поддающиеся руке линии, пытаясь уместить все попытки на выданных листах, отец Сай лишь молча наблюдал и иногда хмыкал на совсем глупых ошибках. Когда Цзиньпэн наконец понял, как правильно написать иероглиф, он притянул еще один лист и крупно нарисовал его во весь размах, развернув к отцу Саю со счастливой улыбкой. – У меня получилось, отец Сай? Лицо отца Сая ничего не выражало. Он медленно протянул руку и взял в ладони лист, на котором с некоторых линий потекли вниз не успевшие высохнуть чернила. На мгновение Цзиньпэн подумал, что отец Сай вновь бросит его в огонь, но тот лишь чуть сжал пальцы, смяв бумагу по краям, и не шевельнулся. Цзиньпэн долго смотрел, как тени от огня пляшут по усеянной надписями и кляксами бумаге, где от света сквозь страшные рисунки частей тела проступали неровные линии иероглифа на другой стороне. – И на что ты смотришь? – спросил отец Сай, не отрывая взгляда от листа. – Вам… нравится, отец Сай? – Это просто кривой иероглиф, чему здесь нравиться? Цзиньпэн промолчал. – …но этот менее кривой, чем прошлые, – тише добавил отец Сай. – По крайней мере, в этот раз ты постарался, а не как когда писал свое им… – Отец Сай запнулся, словно осознав что-то, и не стал продолжать. Цзиньпэн не знал, сколько времени прошло, прежде чем отец Сай наконец поднял голову и хрипло произнес: – Скоро утренний молебен. Тебе пора возвращаться. – Мне… уничтожить улики? – Цзиньпэн накрыл ладонью остальные листы. – …нет, – произнес отец Сай, отложив свой лист в сторону и потянувшись к теплому плащу. – Я сам… потом. В подземном коридоре до тюрьмы Цзиньпэн впервые решился попытаться взять отца Сая за руку. Если за просьбу его не наругали, быть может… – Что ты делаешь? – ледяным тоном спросил отец Сай, и Цзиньпэн не нашелся, что ответить. – Ты идти не можешь? Цзиньпэн застыл, от неожиданности не додумавшись разжать пальцы. Помотал головой и пробормотал: – Могу… Отец Сай молча вырвал руку и ушел вперед; когда у Цзиньпэна уже было мелькнула мысль, что останься он на месте, отец Сай и вовсе про него забудет, тот все же обернулся и спокойно произнес: – Если можешь идти, так пойдем. Цзиньпэн подчинился. – Завтра ночуешь у себя, – сухо добавил отец Сай. – У меня опыт во внутренней церкви. Цзиньпэн крепче вцепился в свою одежду, раз уж за себя отец Сай держаться не разрешил. – Я с вами хочу… – Я тоже много чего хочу. – Я не буду мешать!.. – Цзиньпэн поднял голову, пытаясь разглядеть на безразличном лице хоть какие-то отголоски эмоций. – Честно! Отец Сай раздраженно вздохнул. – Цзиньпэн, ты понимаешь, какой у меня будет опыт? – С грешником! – тут же ответил Цзиньпэн. – Как в тюрьме? Я не буду мешать. Я могу потом помыть пол… Могу подавать что-нибудь. Я на послушании приносил посуду на кухне, у меня получалось. Отец Сай долго молчал. Холодный свет лампы странным огнем отражался в его глазах. – Ладно, – наконец произнес он. – Если будешь делать только то, что я скажу, тогда, когда я скажу, и отвечать, только когда я спрашиваю. – Да, отец Сай! – счастливо улыбнулся Цзиньпэн. На следующей день отец Сай привел его к себе рано, раньше обычного, и приказал тихо сидеть в темном углу за ширмой в комнате с цепями. Тихо сидеть он умел. В этот раз он даже смог вытряхнуть из своих лохмотьев несколько сухих веток и почти собрать из них иероглиф отца Сая, так что ему практически не было скучно все то время, что отец Сай ходил в тюрьму и обсуждал что-то с послушниками под люком. А когда люк все-таки открылся, он вздрогнул от бодрого и сильного голоса, так непривычного для внутренней церкви. Посвященные всегда говорили хрипло, сдавленно и тихо. – Отец Сай, а куда его? – Можно к стене. В полный рост. Руки наверх. И кинь какую-нибудь тряпку под низ. Через щель в ширме Цзиньпэн смог разглядеть, как в лампе у отца Сая подрагивает обычный огонь, непривычно живой и теплый для света во внутренней церкви, и как послушница в черном неловко поправляет свой кусок оранжевой ткани на плече, подтягивая к стене мычащего и упирающегося человека. Крови на нем почти не было – только крупные синяки и ссадины, усыпавшие тело. Звякнули кандалы, послушница несколько раз дернула замок, грешник возмущенно замычал, и его быстро приложили затылком о стену. Отец Сай поморщился. – Не порть образец. Не убежит. – Вам может еще чем помочь, отец Сай? – Женщина передала ему ключи и повела руками, разминая плечи. – Да – уйди отсюда побыстрее, – устало произнес отец Сай, все с той же застывшей улыбкой в уголках губ, и по пути к люку перевернул песочные часы на столе. – Если ты не видишь и не чувствуешь элементаль, это не значит, что он на тебя не влияет. Послушница просто пожала плечами и послушно спустилась в коридор. – Я скажу тюремщику с той стороны закрыть дверь тогда. Отец Сай ничего не ответил, только шире растянул улыбку на прощание и запер люк. С последним поворотом ключа маска спала, и поднялся отец Сай с привычным холодным и безразличным выражением лица. На фоне темной рабочей одежды убранные с плеч волосы казались еще белее. – Выходи. Цзиньпэн тут же подбежал к нему, заинтересованно уставился на песок, успевший сделать на дне часов небольшую горку, затем на мужчину с чуть разведенными в сторону руками и ногами, прикованными к стене за запястья и лодыжки, без одежды, как большинство грешников. Неинтересно. – А почему лампа такая? – спросил Цзиньпэн и тут же вспомнил, что отец Сай запретил ему говорить без спроса. Но отец Сай в этот раз не злился. Просто опустился на стул, откинулся на спинку и поставил лампу рядом с листами, расчерченными в крупную клетку, и чернильницей с пером. Огонь снова качнулся за мутным стеклом. – Мне нужен чистый элементальный фон внутренней церкви. Наши лампы пропускают слишком много элементаля, это может исказить результаты. Цзиньпэн ничего не понял, но довольно кивнул и сел на пол рядом, оперевшись спиной о ножку стула.  – Знаешь, почему обычным людям нельзя во внутреннюю Церковь? – вдруг спросил отец Сай. Цзиньпэн помотал головой. – Смотри, – сухо произнес отец Сай, легонько щелкнул ногтем по песочным часам и выразительно посмотрел в сторону грешника. Тот, будто осознав что-то, сильнее забился в кандалах, открывая рот в невнятных воплях. Цзиньпэн сначала удивился, ведь взрослые всегда могли выговаривать слова, но вскоре заметил, в чем дело: у грешника не было языка. Цзиньпэн против воли сдвинулся и прижался к ноге отца Сая. – Боишься? – холодно усмехнулся отец Сай. – Не волнуйся, скоро успокоится. – А вы… не будете его наказывать? – тихо спросил Цзиньпэн. – Нет. С этим прекрасно справится сила его любимой Селестии. – Отец Сай скучающе повертел в руках обшарпанное перо и подравнял тупым концом стопку расчерченной бумаги. – Знаешь, кто это? – …грешник? – осторожно произнес Цзиньпэн. Кажется, у отца Сая сегодня хороший день. В хорошие дни отец Сай всегда разговаривал. – Стандарт, – просто отозвался отец Сай. И когда Цзиньпэн уже подумал, что это весь ответ, все-таки пояснил: – По записям из разных церквей время отличается в пределах тридцати минут. Мне нужно понять, сколько обычный человек может провести конкретно в этой. – Ммм… – Игуменья переживает из-за повстанцев. Хочет новые методы защиты. В прошлую осаду пять или шесть лет назад им хватило и того получаса без симптомов, чтобы перебить четверть посвященных и уничтожить треть разработок. Треть. Цзиньпэн загнул три пальца, затем вновь разогнул один. А четверть – это из четырех. – Как жаль, что у моего наставника в этот момент не оказалось под рукой его “кары”. – Отец Сай как-то странно рассмеялся. – Впрочем, старик все равно не умел работать. Неудивительно, что игуменья захотела новую информацию от меня. – Ваша лучше? – заинтересованно поднял голову Цзиньпэн. – Естественно. Я хотя бы для сравнения беру один возраст, а не смешиваю детей и стариков в одну кучу. Где-то написано, что мужчины и женщины тоже иногда отличаются… но мы не столичная церковь, чтобы такой выбор людей иметь. Грешник снова дернулся и замычал, и Цзиньпэн опасливо покосился на него. – А ничего, что мы… – Ничего, – спокойно произнес отец Сай. – Он все равно умрет. Грешник на этих словах резко замер и затих, его губы исказились в неясной гримасе, и в следующую секунду Цзиньпэн встретился с пристальным и удивленным взглядом. Хотел было спрятаться за ногой отца Сая, но тот быстро выпихнул его вперед. – Не прячься. Сейчас будет самое интересное. Песок кончился. Отец Сай сделал быструю пометку и перевернул часы поменьше. Стук. – До получаса – без видимых симптомов. Возможны тошнота, головокружение, головная боль, слабость, легкая боль в мышцах и суставах. Цзиньпэн наконец понял, о чем говорил отец Сай – когда на кистях и стопах грешника появились небольшие белесые трещинки, похожи на те, что он видел у отца Сая, когда тот менял бинты на руках. Стук. – До сорока минут – видимые нарушения кожи, обычно трещины белесого оттенка, повторяющие рисунок вен. Без четкого источника элементаля начинаются с края конечностей, постепенно распространяясь к центру тела. Цзиньпэн застыл, завороженно следуя взглядом за спокойным безразличным голосом и скрипом пера. Трещины успели дойти до плеч и бедер, прежде чем на руках грешника начала появляться кровь. До этого упрямо сжатые губы дрогнули, и грешник со стоном дернулся, оставив на металле кандалов темно-красный след, пошатнулся и повис на руках. Стук. – До пятидесяти минут – трещины углубляются вплоть до появления крови, также кровь выплескивается под кожу и в полости, со временем все больше. Боль и слабость мешают движениям, возникают необратимые травмы. Это были те же часы. И тот же песок. Но почему-то в этот раз очень долгие. Сначала грешник закашлялся, безуспешно пытаясь отхаркнуть кровь, стекающую из носа и уголка рта. Когда кровоточащие трещины дошли от рук до груди, а от ног – до середины живота, кашель захлебнулся в крике и превратился в темно-бордовую рвоту. Тело мужчины скрутило судорогой, задавившей очередной стон, и только тогда Цзиньпэн заметил, что синяков стало больше, и те были уже не желтыми и фиолетовыми, а красными. Слишком много красного. Начиная от ран и заканчивая алыми пятнами в белках глаз, даже слезы. И крика тоже слишком много. Особенно когда смотришь. Хорошо, что в тюремной комнате он не смотрел. Страшнее крика оказалось только его отсутствие – когда грешник захлебнулся болью и просто застыл с открытым ртом, не в силах даже хрипеть. Даже в полутьме комнаты было видно, как побледнела кожа, лишь ярче подчеркивая раны и влажный блеск от пота. Подрагивающая грудь то замирала, то заходилась в частом поверхностном дыхании; глаза округлились, но в этот раз взгляд их взгляд был направлен в пустоту. Хорошо, подумал Цзиньпэн, если бы грешник посмотрел на него сейчас, он бы не выдержал. Когда трещины сошлись в центре груди и поднялись от шеи к щекам, грешник издал очередной вскрик, резко дернулся, выгнулся в неестественной позе, а затем раздался негромкий хлюпающий звук. Цзиньпэн опустил взгляд и тут же неловко перевел его куда-то в сторону плечей. Он думал, взрослые никогда так не делают… матушка Сян говорила, штаны пачкают только совсем маленькие дети. Затем последовала еще пара рывков, очередная кровавая рвота – и только после этого грешник наконец затих, безвольно повиснув кандалах. Кровь из трещин заливала все лицо и тело, стекая на промокшую ткань под ногами. Запах дошел до него с запозданием, как и голос отца Сая. Все такой же спокойный и безразличный. – Около шестидесяти пяти минут. Цзиньпэн не знал, сколько это. Он знал, что долго. Очень-очень долго и страшно. Он только сейчас заметил, что судорожно цепляется за ногу отца Сая, но тот и не думал его отпихивать, продолжая скучающе рассуждать: – “Матушка Настоятельница” хотела хотя бы тридцать. Тридцать – это когда были только небольшие трещины?.. Отец Сай  не стал его отпихивать. Просто приказал: “Вставай”, – и он подчинился. Словно в трансе последовал за отцом Саем к грешнику и проводил взглядом его руку, прижавшую два пальца к покрытой трещинами шее. – Знаешь, как понять, мертв человек или нет? – просто спросил отец Сай, словно снова учил его писать. Цзиньпэн не ответил. Он помнил, что мертвые не двигаются и холодные. Иногда плохо пахнут, но таких приносили только извне, на отпевание. Отец Сай опустился на корточки, взял его ладонь и прислонил к своей шее, вдавив куда-то сбоку под челюстью. Когда в пальцы в первый раз что-то толкнулось, Цзиньпэн вздрогнул и наконец встретился взглядом с отцом Саем. Мрачное удовлетворение мешалось в нем с нехорошим весельем. – Пока пульс не исчезнет, никогда не ослабляй бдительность. Не снимай кандалы и не развязывай веревку, если не уверен в своих силах. Им достаточно пары секунд, чтобы вырваться. Кому – “им”?.. Что это за урок?.. Для чего ему это рассказывают?.. – Что это… с ним было?.. – одними губами спросил Цзиньпэн, не решаясь отвести взгляд. Пульсация под пальцами ускорилась. Уголки губ отца Сая дрогнули и сложились в кривую ухмылку. – Что? Разве я уже не сказал тебе? Это то, что делает с обычными людьми элементаль. Поэтому во внутренней церкви могут находиться только посвященные. Цзиньпэн промолчал. Отец Сай сам задал это вопрос. – Знаешь, почему ты можешь находиться здесь? Цзиньпэн почувствовал, как по спине скользит неприятный холодок, и невольно перевел взгляд на свои руку. Только ссадины и синяки. Никаких трещин. Цзиньпэн посмотрел на отца Сая. И почему-то вспомнил сушеные фрукты. “Пока ты исполняешь мои приказы, на тебе нет греха”. – Потому что вы разрешили?.. Снова эти мгновения тишины. Проблеск удивления в глубине обычно холодных и безразличных глаз, сменяющийся растерянностью. И сдавленный, нервный смех. Отец Сай наконец отпустил его руку и выпрямился. Когда Цзиньпэн облегченно выдохнул, радуясь, что угадал правильный ответ, отец Сай вдруг дотронулся до его головы и чуть взъерошил спутанные торчащие волосы. – Пусть так, – произнес он неожиданно спокойным голосом, и Цзиньпэн впервые не почувствовал в нем ни холода, ни насмешки. – Давай, ищи тряпку. Убираться придется много, особенно, после вскрытия. Цзиньпэн радостно кивнул, развернулся, собираясь оттащить грязную ткань под грешником в сторону – и замер, покачнувшись и закусив губу. Его не тошнило, когда он смотрел. Даже не мутило. Тогда у него вообще не было никаких мыслей и чувств, даже когда появился запах. Но сейчас, стоило ему еще раз взглянуть на грешника, как живот скрутило, и он на подкосившихся ногах рухнул на пол. На третий спазм из пустого желудка наконец появилось что-то желто-зеленое. Главное, что без крови, только и успел подумать Цзиньпэн, прежде чем отец Сай резко развернулся его к себе, проверил запястья и, не дав опомниться, на руках вынес из комнаты. Следующее, что Цзиньпэн смог вспомнить, была ледяная вода на лице, очень кстати спрятавшая слезы. – Отец… Сай… – Он судорожно вцепился в его рукав, не давая разогнуться. – Это грехи?.. Я тоже?!.. Я… – Прекращай реветь. – Спокойно и резко, как пощечина. Цзиньпэн послушно сжал дрожащие губы и всхлипнул. – Успокойся. Устроил тут… – Реальная пощечина была больнее. Цзиньпэн обиженно повернулся в сторону голоса. Он не хотел никого злить… Только если отец Сай злится, почему он выглядит так испуганно?.. – С тобой такого не будет. Сколько раз ты сидел здесь целыми днями?! Цзиньпэн хотел что-то ответить, но из горла снова вырвался лишь всхлип. – Прекращай. Будто крови никогда не видел. Если не можешь выдержать, нечего проситься. Отец Сай хотел было подняться, но Цзиньпэн только крепче вцепился в ткань рукава и прижался к его руке лбом, пряча лицо. – Я не буду!.. Я в следующий раз… я… Не уходите, отец Сай!!.. – Прекращай истерику. Мне надо работать. – Я виноват, я все испортил, я плохой, только не уходите!.. Я б-больше н-не буду! Отец Сай дернул рукой, но он так и не разжал пальцы. Мгновение тишины – и отец Сай раздраженно вздохнул и сел рядом. Только тогда Цзиньпэн наконец позволил себе оглядеться. Кабинет, на полу рядом с печью. – Если я посижу с тобой, ты наконец заткнешься? Твои слезы только раздражают. Цзиньпэн судорожно кивнул и наконец смог проглотить всхлип. Отец Сай больше не произнес ни слова и даже не смотрел на него. Только протянул полупустую кружку с остатками воды, и Цзиньпэн послушно выпил, смывая с языка мерзкий привкус. После рвоты живот и горло болели, но это неважно. Отец Сай говорил, он не знает, что такое боль. – Всё? – спросил отец Сай, когда самым громким звуком в комнате остался треск огня в печи. Цзиньпэн не до конца понял, о чем он, но на всякий случай кивнул. – На вскрытие хочешь посмотреть? Покажу, из-за чего на самом деле умирают. Цзиньпэн снова кивнул. Он не должен разочаровать отца Сая второй раз. Отец Сай взял его за руку. Пока Цзиньпэн это осознавал, он снова оказался в комнате с цепями, а грешник переместился со стены на стол. Отец Сай придвинул к столу лавку и помог ему на нее забраться. – Сейчас кое-что покажу. Отец Сай встал рядом, приподнял покрытое кровью веко, сдавил глаз пальцами с двух сторон, и, когда круглый черный зрачок сплющился до вертикальной щели, убрал руку. – Видишь? Как у кошек. Цзиньпэн наклонился ниже, склонил голову, разглядывая обычный и вытянутый зрачки, и неловко улыбнулся. Правда как у кошек. – Только у кошек еще желтые и светятся, – добавил он, обернувшись, и отец Сай сдавленно усмехнулся. – У кошек они не только желтыми бывают. – У наших желтые… которые в церковь приходят. Отец Сай закатил глаза. – Ты же не думаешь, что это все существующие кошки? Они могут быть и зелеными, и даже голубыми. – Как у посвященных?! – Цзиньпэн восторженно уставился на отца Сая. – Кошки тоже могут служить Селестии? Тонкие губы исказились в подобие улыбки. – Нет, глупый. Даже у людей глаза могут быть голубыми просто так. – А вы много кошек видели? – Цзиньпэн, забыв про мертвое тело рядом, оперся руками о стол, с интересом заглядывая в лицо отца Сая. – Достаточно. На кораблях обычно всегда есть хотя бы одна кошка, чтобы грызуны не портили снасти и запасы. Цзиньпэн чуть не упал со стула, на котором стоял. – Вы были на кораблях?!.. Которые в большой воде плавают? А мне туда можно с вами?! Я буду тихо сидеть и не мешать, и спрячусь, и никому ничего не скажу… Отец Сай промолчал. Странным взглядом уставился куда-то в пустоту за его плечом, медленно прикрыл веки и наконец тряхнул головой, невнятно ответив: – Если повезет… – И, уже осмысленно посмотрев на него, добавил: – Ладно, теперь дай мне левый инструмент с тумбы… лево с другой стороны, Цзиньпэн. Он подчинился. Он выучил моменты, когда лучше не задавать отцу Саю лишних вопросов. Сначала отец Сай разрезал грешнику живот и долго рассказывал, как называются все странные мешки и складки и для чего они нужны, а Цзиньпэн долго думал, зачем животу все так усложнять и почему еда не может перевариться в чем-то одном – они ведь готовят в одном котле. – Видишь? Цзиньпэн проследил взглядом за тонким металлическим ножом, указывающим на алую трещину на одном из мешков, и только сейчас заметил, что похожие покрывают все внутренности. – Истечение крови во внутренние органы. Цзиньпэн замялся, но отец Сай заметил его замешательство и спросил первым: – Что? – А… разве кровь… ну, не должна там и быть?.. Цзиньпэн так и не понял, что в его вопросе было настолько смешного, но, по крайней мере, после него у отца Сая улучшилось настроение, и он показал еще и легкие с сердцем и даже дал разрезать какой-то кусок кожи. Сейчас, без криков и хрипов, рядом со спокойствием и уверенностью отца Сая Цзиньпэн и сам не мог себе объяснить, что на него нашло пару часов назад. Он боялся, что ночью ему будут сниться вопли, кровавые трещины и застывшая на лице предсмертная маска, но вместо этого во сне отец Сай держал его руку, показывая, как правильно разрезать живот, и заставлял повторять все непонятные слова для каждого мешка и складки, а когда он ошибался, отец Сай тихо смеялся. На следующем грешнике было уже не страшно. В этот раз отец Сай принес несколько элементальных ламп и расставил их по углам комнаты. Когда крики стихли, отец Сай последний раз стукнул песочными часами о стол и удовлетворенно произнес: – Чуть меньше пятидесяти минут. – Это меньше, чем в прошлый раз?.. – И больше, чем насчитал мой предшественник, – ухмыльнулся отец Сай, записывая что-то в клетку на листе. – Вот из-за таких бездарностей защита Церкви и проваливается. Теперь посмотрим, поменялось ли что-то на вскрытии. Ничего разрезать отец Сай, конечно же, ему не разрешил, зато заставил повторять все названия, прямо как во сне. – Это, конечно, не дело… начинать надо со здорового тела… – бормотал отец Сай, пока он судорожно пытался вспомнить название самого большого мешка. Третьего раза пришлось ждать долго. Он наступил после того, как отец Сай услышал шаги и привычно приказал ему спрятаться за шкафом. – Да благословит Селестия твой путь и праведность твоих деяний, брат. Цзиньпэн вздрогнул и сам не понял, отчего сердце так сжалось в груди. – Всеобъемлюща милость Селестии, что освещает пути всех верующий в нее. – В этот раз отец Сай не стал вставать из-за стола, как делал всегда перед Матушкой настоятельницей. Другой посвященный не спеша прошелся по кабинету. – И не тяжело тебе одному в великом послушании, отец Сай? – Ближе к делу, отец Ли. Матушка настоятельница ждала образцы еще два дня назад. Отец Ли… Мягкая улыбка, гладко зачесанные назад волосы в низком хвосте, рука на плече Мэй и “малышка”. – Вот видишь, как тяжело одному! Я потому и ищу келейников, чтобы избежать таких задержек. – Отец Ли, не бери на душу грех праздности и пустословия, – холодно произнес отец Сай. Даже холоднее, чем когда разговаривал с ним. – От малолетних детей больше проблем, чем помощи. – Воистину прекрасно, что ты сам об этом сказал, отец Сай! А мне интересно слушать их лепет! Например, некоторые дети говорят… Отец Сай резко встал, противно скрипнув стулом по полу, с пронзительным скрежетом распахнул дверь и нарочито громко повторил: – Отец Ли, помни, что в мыслях верных слуг Селестии не должно быть ничего, кроме великого послушания и молитв Пресвятой и Ее Пророкам. Как старший на пути служения Селестии я обязан уберечь тебя от греха. – И куда тише: – Если больше нечего сказать, давай образцы и проваливай. Отец Ли долго молчал. Звякнул чем-то тяжелым и процедил: – Красная нить – самая концентрированная, желтая – средняя и черная – самая слабая. После закрытия двери отец Сай долго стоял на месте и молчал, прежде чем наконец тихо произнес: – Он ушел. Выходи. – И стоило их взглядам встретиться, резко спросил: – Ты его знаешь? Цзиньпэн осторожно кивнул, прижимаясь к краю шкафа. – Он тебя видел? Видел, что ты сюда ходишь? – Отец Сай угрожающе навис сверху, и Цзиньпэн судорожно замотал головой. – Нет!.. В смысле, видел, но только в приюте! Он за Мэй ходит. – Кто это? – Из приютских… матушка Сян ей два пучка делала, но они поссорились зимой, а этот… отец Ли ничего не делает…У нее еще друзья, и они со всеми дерутся и все отбирают. Отец Сай облегченно выдохнул и упал на стул, закрыв лицо рукой и откинувшись на спинку. – Не подходи к Ли, – только и произнес он. – Не говори с ним, не давай ему себя видеть и не позволяй себя куда-то увести, понял? Цзиньпэн осторожно подошел и устроился на полу рядом. – Он очень плохой?.. Он же тоже– – Ты. Меня. Понял? – Отец Сай убрал руку от лица и в упор уставился на него. – Да, отец Сай, – быстро ответил Цзиньпэн. – Не подходить и не разговаривать. Отец Сай снова расслабился и какое-то время просто сверлил взглядом оставленные на столе пузырьки, а затем просто сгреб их в ящик стола и раздраженно его задвинул. До зимнего праздника отец Сай больше не проводил опытов, ни в тюрьме, ни во внутренней церкви. Кажется, никто больше не делал ничего, кроме подготовки к большой службе. Даже матушка Сян заставила их вместо обычных послушаний помогать старшим послушникам клеить бумажные фонарики, делать свечки, убирать главные залы приходского храма и начищать рамы портретов с Пророками. Потом, стоя посреди толпы прихожан, восторженно слушающей хор и сложные распевные речитативы Матушки настоятельницы, Цзиньпэн судорожно вглядывался в лица посвященных за ее спиной, держащих свечи и символы Пророков. Отец Сай оказался почти за спиной Матушки, вместе с парой других посвященных, у которых оранжевая ткань с блестящей вышивкой была только на одном плече и только до локтя. Сбоку от них стояли такие как отец Ли, с тканью, покрывающей оба плеча; дальше к краю – от плеча до запястья, и возле самого входа на центральном возвышении – как матушка Сян, где белые одежды виднелись лишь в прорези на груди и у нижнего края подола. Матушку Сян Матушка настоятельница к себе не пустила – отправила на хоры, следить за теми, кого она выбрала, чтобы петь. На третьем часу службы Цзиньпэн не выдержал боли в ногах и попытался сесть, но тут же получил подзатыльник от стоящих за спиной чернорясных и обиженно выпрямился. Тогда он вдруг вспомнил об очень плохих днях и обеспокоенно уставился на отца Сая. Теплый свет свечей чуть сглаживал мертвенную бледность всех посвященных, а на руках у них были перчатки, под которыми не было видно ни бинтов, ни возможных кровоподтеков. Он только однажды увидел, как кто-то из низкоранговых посвященных шмыгнул носом, на мгновение прислонил к лицу темный платок и тут же спрятал его в широком рукаве. Ладно, подумал Цзиньпэн, неловко переминаясь с ноги на ногу, раз даже отец Сай может спокойно стоять, он точно справится. По крайней мере, от свечей и кучи людей в храме наконец-то стало тепло. После службы Матушка настоятельница вышла вместе со всеми на улицу и запустила первый фонарь, поднявшийся прямо в безветренное звездное небо, и через несколько секунд быстрой молитвы, словно теплые звезды, или яркие осенние листья, или теплые огоньки свечей, в воздух поднялись десятки фонарей разных форм и размеров; так много, что он бы и через несколько лет, наверное, не смог их сосчитать. Цзиньпэн судорожно завертел головой, пытаясь разглядеть в толпе отца Сая и убедиться, что он тоже все это увидел. Среди посвященных рядом с Матушкой настоятельницей его не оказалось, и Цзиньпэн побежал, расталкивая послушников и прихожан сначала к одному краю толпы, затем к другому. Но нашел он отца Сая только возле входа в храм, прислонившимся к каменной стене и скрестившим руки на груди. Криво сделанный, уже наполовину развалившийся фонарик лежал возле его ног. Цзиньпэн замер, не решаясь позвать его по имени при других людях. Отец Сай сам посмотрел на него, почему-то очень мрачный и задумчивый, и когда Цзиньпэн широко улыбнулся и ткнул пальцем в небо, он лишь поморщился, отвернулся и вошел обратно в Церковь, быстро вытирая выступившую под носом кровь. Цзиньпэн растерянно подобрал фонарик, оставшийся лежать рядом со следами отца Сая на снегу, и прижал его к груди, глядя на захлопнувшуюся дверь, пока его тень на стене храма двигалась и дрожала от множества поднимающихся в небо огней. Потом, когда отец Сай снова пустил его к себе в кабинет, Цзиньпэн осторожно достал из-за пазухи маленький, с ладонь взрослых, фонарик и протянул его отцу Саю. – Что это? – неожиданно резко спросил он, нахмурив брови. – Ваш ведь сломался… – неловко произнес Цзиньпэн. – Нам старшие показывали как делать… я из целых частей от вашего собрал. Он наверное не будет летать, но он просто красивый… чтобы у вас тоже был… Отец Сай презрительно скривился, быстрым шагом подошел к печи и с силой распахнул заслонку. – Это улика. Ты знаешь, что мы делаем с уликами. Цзиньпэн замер, невольно прижимая фонарик к груди. – Я… если вам не нравится… я могу себе… – Цзиньпэн. Не спорить. С отцом Саем нельзя спорить, когда он говорит таким голосом. Не плакать. От его слез отец Сай злится только сильнее. В концо концов, он же все равно посмотрел на этот фонарик, пусть и не захотел даже подержать его в руках… Цзиньпэн невольно всхлипнул и тут же произнес: – Простите… Бумага тут же вспыхнула яркими огненными всполохами, и пламя перекинулось на каркас, уже через минуту осыпавшийся черно-серым пеплом. Отец Сай молчал, тоже не сводя глаз с тающего в огне фонарика. Когда он наконец заговорил, его голос звучал сухо и холодно. – Знаешь, для чего раньше лиюэйцы использовали эти фонари? Цзиньпэн обернулся и помотал головой. И подумал, что поскорее бы пришла весна, потому что огонь камина каждый раз очень страшно отражается в глазах отца Сая. – Чтобы праздновать чужое поражение. Когда они захватили главный дворец, и Императрица казнила прошлую династию, все небо над городом было заполнено “светом победы”. – Ммм… – невнятно промычал Цзиньпэн, боясь ошибиться с правильным ответом. Отец Сай захлопнул заслонку печи. – Я больше никогда не хочу видеть эти фонарики. Цзиньпэн не стал спрашивать. И не рискнул извиняться. Просто стоял возле огня и смотрел, как отец Сай сидел за бумагами, книгами и свитками, пока у него не пошла носом кровь, и кашель не заставил остановиться. Наверное, отец Сай просто устал после долгой службы. До весны они смогли убить и вскрыть еще несколько грешников. На этот раз отец Сай разбивал пузырьки, которые приносил отец Ли, а через день или два  считал, за сколько умирают грешники. Отец Сай сказал, это “долгая кара”, которая может защищать церковь несколько дней. Цзиньпэн не до конца понял, о чем он, но кивнул и склонился над очередным телом, слушая, чем отличаются внутренности у мужчин и женщин. В приюте он несколько раз видел, как за углом мелькает ряса отца Ли и послушно прятался, но тот по-прежнему приходил только к Мэй, которая с каждым днем становилась все страннее, то срываясь в истерику при матушке Сян, то с особым усердием загоняя младших детей. Кажется, за это время ее компания стала меньше, но попадаться им все еще было страшно. Когда ночи стали теплыми, а дни жаркими, Цзиньпин отдал теплую одежду обратно отцу Саю из страха, что ее рано или поздно все равно заберет если не Мэй, то матушка Сян. Отец Сай только брезгливо отодвинул “эти тряпки” в угол и смерил взглядом выглядывающие из-под одежды руки и ноги. Почему-то за год его старая одежда стала короче. – Откуда у тебя столько синяков? – вдруг спросил отец Сай, словно впервые обратив на них внимание. Цзиньпэн на несколько секунд растерялся, по привычке пряча руки за спину. – Это ну… я от Мэй не успел вчера убежать… Отец Сай приподнял бровь. – Так что, все твои синяки – от других детей? – Ну… еще когда матушка Сян злая… Я обычно прячусь, они меня не находят или не достают. Отец Сай слабо усмехнулся. – Что ж, прятаться ты действительно умеешь. – Но иногда я не успеваю, а бегаю я не так хорошо… Отец Сай долго смотрел на него, а затем встал и развернулся к двери в пыточную.  – Пойдем. Там места больше. Покажу, как их останавливать. Против толпы не сработает, но один на один вполне. Цзиньпэн боязливо сжался, потирая недавний ушиб. – Отец Сай… Они все больше и сильнее… Я лучше спрячусь. Отец Сай обернулся, и что-то сверкнуло в ледяной синеве его глаз. – Цзиньпэн. – Спокойный голос пробирал до самых костей. – Посмотри на меня. Мне больно даже лежать. Я больше пары книг не подниму. Если в своих опытах я один раз ошибусь и позволю себя схватить, я покойник. Так что поверь – эти приемы работают. Цзиньпэн осторожно кивнул и последовал за ним. …Наверное, эти приемы работали только у отца Сая, потому что за два часа он едва смог понять, как закрываться и перехватывать руку, все, что у него получилось – это выскользнуть из хватки и забиться в угол. Отец Сай разочарованно покачал головой и уже хотел что-то сказать, как вдруг послышался глухой стук в дверь, заглушаемый стенами пыточной. Отец Сай замер и напряженно посмотрел в сторону кабинета. – Прячься. Цзиньпэн тут же подчинился. Отец Сай открыл дверь в кабинет. Стук не прекратился. Видимо из коридора… – Отец Сай!.. – Молодой голос. Наверное, из младших посвященных. – Отец Са– Голос оборвался одновременно со скрипом открывшейся двери. – Что случилось? До вечерней молитвы еще много времени. – Матушка настоятельница… – выпалил запыхавшийся посвященный. – Общее собрание, срочно. Я не нашел вас в келье… Отец Сай, прошу, пойдемте, иначе меня тоже накажут за промедление! – К чему такая спешка? – небрежно спросил отец Сай. – Снова повстанцы? – Нет же!.. Какое-то срочное послание. С материка, из столицы! Несколько секунд отец Сай молчал. Затем коротко ответил: – Две минуты. Мне надо переодеться. – И после короткого шороха ткани захлопнул за собой дверь. Обычно отец Сай не уходил надолго. Ни трапеза, ни служба не занимали столько времени. Кажется, Цзиньпэн даже успел заснуть, потому что когда послышался звук открывающейся двери, он обнаружил себя на полу с затекшими плечом и шеей. Обычно он не высовывался из укрытия, пока отец Сай ему не разрешал, но в этот раз отец Сай просто закрыл за собой дверь и остался стоять, глядя в пустоту перед собой. Затем тяжело выдохнул, оперся спиной о косяк и сполз на пол, прямо в парадных белоснежных одеждах с расшитой узорами оранжевой тканью через плечо. Когда Цзиньпэн не выдержал и осторожно вышел из-за ширмы, отец Сай даже не взглянул в его сторону, одной рукой обнял колени, а второй прикрыл лицо, сквозь пальцы продолжая смотреть в никуда. Ни его взгляд, ни лицо не ничего не выражали. – Отец Сай… – Цзиньпэн осторожно подошел к нему и потянул за рукав. Это было не похоже на очень плохой день. Это вообще ни на что было не похоже. – Отец Сай… – совсем тихо позвал Цзиньпэн, опускаясь на пол рядом и прижимаясь к застывшему боку. Сквозь одежды он почувствовал, как быстро у отца Сая колотится сердце. –  Что-то… что-то очень плохое случилось?.. Отец Сай не шелохнулся, даже не посмотрел на него. Только и без того тихий и хриплый голос прозвучал совсем пусто и потеряно: – Императрица Лиюэ… умерла. *** За несколько дней все взрослые стали очень странные. Сначала посвященные, затем – старшие послушники. Цзиньпэн так и не понял, в чем дело, ведь люди постоянно умирали, даже правители в рассказах матушки Сян и отца Сая. Но, видимо, Императрицы умирали как-то по-особому, потому что взрослые то и дело останавливались и шептались, матушка Сян нервничала и заставляла их учить сложные тексты незнакомых молитв, а отец Сай пустил его к себе лишь однажды и большую часть времени с отсутствующим выражением на лице тупо смотрел на пустой лист, пока от пера расплывалась большая темная клякса. Как в очень плохой день, только в очень плохой день его дыхание было резким и прерывистым, или наоборот – нарочито глубоким и медленным; сейчас же оно оставалось спокойным и ровным. Пугающе спокойным и ровным. – Отец Сай?.. Цзиньпэн был согласен даже на то, чтобы его ударили, только бы отец Сай начал вести себя как обычно. Но тот даже не взглянул на него. Резко выдохнул, скользнул ладонью по лицу со лба на волосы и, на мгновение замерев, потянул за шпильку, давая убранным со лба и висков прядям упасть вниз. Затем, не поднимая взгляд и словно не до конца осознавая, что делает, разделил волосы на три части и сплел из каждой легкую кривую косичку, подвязав концы обрывками тонких веревок из ящика. Только после этого отец Сай повернулся и, склонив голову, посмотрел в его сторону. – Вообще-то, их должно быть шесть, – только и произнес он и сдул со лба выбившуюся из странной прически прядь. Цзиньпэн невольно потянулся к своим волосам. Он не давал никому их заплетать, поэтому матушка Сян просто иногда насильно отрезала колтуны, оставляя торчащие в разные стороны пряди разной длины. – А мне так можно? – вдруг спросил он, и отец Сай криво усмехнулся. – Нет, – просто ответил он. – Ты никогда не будешь носить такую прическу. Цзиньпэн обиженно поджал губы, но все-таки на него не ругались, поэтому он только несколько раз попытался ухватить свои собственные волосы и решил, что отец Сай прав – у него такое все равно бы не получилось. Больше отец Сай ничего не говорил, но с новой прической у него резко улучшилось настроение, и бумаги на столе стали стремительно заполняться текстом. И когда уже Цзиньпэн было решил, что этот день можно считать хорошим, отец Сай резко помрачнел и коротко произнес: – Цзиньпэн, – указывая на шкаф. Цзиньпэн сам услышал. И даже понял, кому именно принадлежат шаги. Последние месяцы Матушка настоятельница была довольна работой отца Сая, поэтому Цзиньпэн почти перестал бояться ее приходов, но сейчас после скрипнувшей двери в кабинете повисло долгое тяжелое молчание. – Благословите, Матушк– Матушка настоятельница не дала ему заокнчить. – Отец Сай, изволь ответить, что с твоими волосами? Тишина. И удар коленей об пол. – Я собрал их, дабы они не мешали мне в работе, Матушка. Матушка настоятельница презрительно фыркнула и с непонятным ему отвращением произнесла: – Для этого достаточно одной косы либо хвоста или пучка. Стремлением к излишеству ты развращаешь свою душу и отдаляешь себя от Селестии. Впервые он услышал, как всегда мягкий и услужливый “церковный” голос отца Сая дрогнул, потускнев и стихнув: – Прошу прощения, Матушка… Как я могу искупить свою вину перед Селестией? – Смирение тела ведет к смирению души. – Та самая нравоучительная интонация. Которая всегда заканчивалась одним и тем же. – Прошу, посвяти себя на этой неделе молитве, что поможет тебе перенести дни без эссенций. Отец Сай не медлил и не возражал. – Да, Матушка. – Распускай это. Служителям Церкви Лиюэ не пристало уподобляться островным свиньям. – Да, Матушка. Цзиньпэн так и не понял причем здесь свиньи, ведь у свиней нет волос. Послышались неторопливые шаги Матушки настоятельницы, как и всегда когда она обходила отца Сая по кругу. – Как продвигается твое великое послушание? – Матушка, вы не удовлетворены скоростью или качеством моей работы? Звук удара. Цзиньпэн сжался и зажмурился. – Не смей отвечать мне вопросом на вопрос! – …все проходит в соответствии с вашими указаниями, Матушка, – тише произнес отец Сай. – Хм. – Матушка Настоятельница остановилась. – У меня есть основания полагать, что существуют… вещи, которые отвлекают тебя от пути Селестии и вытесняют из твоего разума слова молитв. Несколько секунд отец Сай молчал. Затем четко и уверенно произнес: – Отец Ли лжет, Матушка. – …в чем же именно он лжет? – Во всем, что бы он вам ни говорил. Им движет не стремление наставить брата на истинный путь, но зависть и нежелание смириться с тем, что когда-то я получил право на великое послушание раньше него. – Что ж, – после короткой паузы отозвалась Матушка настоятельница, уже куда спокойнее, – должна признать, пока твои успехи действительно заслуживают внимания. Если твое усердие позволит тебе закончить план до конца месяца, я подумаю над тем, чтобы пропустить слова отца Ли мимо ушей. Столица еще не сообщила нам время коронации, но к ее окончанию на руках у юного Императора должен быть отчет об успехах нашей Церкви. – Счастлив исполнить вашу волю, Матушка, – заученно произнес отец Сай. – Да благословит Селестия ваши деяния. – Пресвятая Селестия всевидяща и справедлива, – отозвалась Матушка настоятельница и неспешно удалилась, закрыв за собой дверь. Цзиньпэн ждал, по-прежнему прячась за шкафом. Отец Сай молчал и не шевелился. Тогда Цзиньпэн снова рискнул высунуться из-за шкафа и, убедившись, что в комнате больше никого нет, а дверь закрыта, вылез и нерешительно остановился у сундука. – Отец Сай?.. Отец Сай вздрогнул, но не обернулся. Медленно и тяжело дыша поднялся, тут же пошатнувшись и оперевшись руками о стол. А затем одним движением свалил бумаги, книги и свитки на пол. – Ненавижу… – прошипел отец Сай, и распущенные волосы качнулись в такт его движению, закрыв лицо. – Как же я их всех ненавижу!.. – на последнем слове его голос сорвался, и Цзиньпэн невольно отступил назад и вжался в угол между сундуком и шкафом. Но отец Сай на него даже не посмотрел. На ощупь схватил со стола одну из оставшихся книг и с силой запустил ее в стену. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!! – За книгой последовала чернильница, свиток, еще один свиток, пока отец Сай не подавился кровью и не осел на пол, держась за спину. – Чтоб вы все сдохли!.. – Окровавленные пальцы сжались на случайном листе бумаги, а в следующую секунду его обрывки полетели во все стороны. – Сян, Ли… чтоб вы все провалились в бездну вслед за своей игуменьей!!! Ужас ледяной волной разошелся по телу, выведя его из оцепенения. – Отец Сай!.. – испуганно выкрикнул Цзиньпэн, бросившись к нему и повиснув на руке с очередной бумагой. – Отец Сай, не надо про Матушку настоятельницу!.. – Отец Сай попытался его оттолкнуть, но Цзиньпэн мертвой хваткой вцепился в ткань его рукава. – Не надо так, нельзя!! Селестия вас покарает!.. я не хочу, чтобы Селестия сделала что-то плохое!.. Пожалуйста! Отец Сай еще несколько раз дернулся и сдался, судорожно хватая ртом воздух и сглатывая сочащуюся из носа кровь. В этот раз в его глазах был не лед, а снежная буря, приковывающая к месту. – Покарает? – очень тихо произнес отец Сай, и на его лице прорезалась страшная кривая улыбка. – За что же, интересно? За то, что называю лживую двуличную мразь той, кем она является? – Отец Сай рассмеялся, и Цзиньпэн лишь крепче сжал белую ткань, словно если он ослабит хватку хоть на мгновение, то больше ничто не сможет удержать отца Сая. – Разве… разве Матушка настоятельница не святее нас всех- Отец Сай снова расхохотался, и его улыбка окрасилась кровью. Он сам схватил его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. – Ты правда настолько глуп, Цзиньпэн? Ты думаешь, церковники с материка так жаждут отправиться в бедную отдаленную колонию? – Смех резко оборвался, и пришедшее за ним спокойствие напугало еще больше. – Игуменью сюда сослали. И если она надеется, что мальчишка-Император вдруг вспомнит о ней и передумает, она ошибается. Их Императорским Величествам глубоко плевать на горстку островных священников. Так что наша “Матушка” сгниет здесь вместе со “свиньями”, которых она так презирает, и отпевать ее труп будут с ненавистным ей островным акцентом, – отчеканил отец Сай и только после этого оттолкнул его от себя. Цзиньпэн неловко упал на пол и потрясенно уставился на отца Сая. – Сослали?.. За что?.. Отец Сай вытер кровь под носом. Еще раз. И еще. Кровь не останавливалась. – Ты знаешь, что ваша Сян была ее келейницей? Цзиньпэн помотал головой. – Игуменья притащила ее с собой из Лиюэ.Ты никогда не замечал, что кроме них без акцента говорят только еще пара посвященных и дети? – Отец Сай закатал рукав, уставился на покрытые красными пятнами бинты и тихо выругался. – Но Матушка настоятельница не очень любит матушку Сян… – Раньше любила. – А потом?.. – Сян выросла, – коротко и непонятно ответил отец Сай, наконец убирая волосы с лица. – Принеси воды. Кадка рядом с печью. Буря улеглась, оставив после себя пятна чернил на стене, разбросанные книги и обрывки бумаги на полу. Отец Сай успокоился так же быстро, как и вспыхнул. Словно ничего не было. Словно они только что не говорили о вещах, за которые другие отцы и матушки обещали вечные муки в Бездне. Цзиньпэн вдруг подумал, сколько уже их было – разговоров, о которых не должны знать ни другие дети, ни послушники, ни даже Матушка настоятельница. Тем более, Матушка настоятельница. Кажется, даже Селестия замолкала, пока они говорили в этом кабинете.  Интересно, отец Ли тоже рассказывает Мэй что-то подобное у себя в келье?.. Цзиньпэн думал, отец Сай снова надолго перестанет звать его к себе, но вместо этого тот вдруг стал учить его, как подготавливать инструменты к экспериментам, как сортировать бумаги и разбирать беспорядок в ящиках. Теперь из-за наказа Матушки настоятельницы отец Сай не мог тратить плохие и очень плохие дни на бездействие, поэтому простые обязанности отходили ему. И хотя как бы Цзиньпэн не старался, отец Сай все равно морщился и ругался, но за все эти дни его так и не выгнали и даже во время некоторых опытов давали потянуть за цепи и рычаги, заставляя грешников извиваться и кричать. Цзиньпэн старался лишний раз не показывать радость, чтобы не раздражать отца Сая, но каждый раз засыпая на крышке сундука или у себя в детской, он улыбался и представлял, как однажды будет помогать отцу Саю уже как один из тюремных послушников в черном. Ему бы, конечно, больше хотелось лечить людей, но наказывать грешников тоже неплохо. Отец Сай говорил, что некоторые опыты помогают потом помогать праведникам и солдатам… правда, Матушку настоятельницу больше интересовали новые методы допроса и защита церкви. После срыва отец Сай смог собрать остатки чернил в новый пузырек и еще несколько капель выжать из тряпки, но их все равно не хватило до конца отчета. Отец Сай долго рассматривал пустой пузырек, после чего вздохнул и нехотя протянул ему. – Сходи к Сян. Попроси у нее. Только так, чтобы никто не видел! И только попробуй его разбить.  Цзиньпэн нервно закусил губу. – Матушка Сян меня не любит… она мне ничего не отдаст. – Скажи, что это я послал, – просто отмахнулся отец Сай. – Кроме как от меня, тебе этот пузырек взять неоткуда. Цзиньпэн побоялся спорить. Пусть матушка Сян его прогонит, а уже тогда он скажет отцу Саю, что ничего не вышло. Но матушка Сян подобралась и посветлела лицом, едва услышала имя отца Сая. И тут же нахмурилась. – Много я не смогу… На мне учение письму, Матушка заметит, что слишком быстро кончилось… Но к вечеру у него за пазухой был уже наполовину полный пузырек. – И передай отцу Саю, что… – Голос матушки Сян был тихим и хриплым, а сама она смотрела куда-то в сторону. – Если его великое послушание ему позволит, конечно… Он всегда может прийти… Я сделаю все, чтобы Матушка не прознала о праздных беседах. Цзиньпэн передал. Отец Сай в ответ лишь молча сжал губы. Цзиньпэн долго мялся и ходил вокруг стола в кабинете, прежде чем наконец решился спросить: – Отец Сай, а вы… с матушкой Сян дружите? Отец Сай замер, покрутил в руке перо с потемневшим от чернил стержнем и наконец коротко ответил: – Вероятно, она так считает. – А вы?.. Перо резко скользнуло по бумаге, отчеркивая конец текста. – А я хотел как можно больше узнать об игуменье, – сухо произнес отец Сай, и больше Цзиньпэн спрашивать не осмелился. К концу месяца отцу Саю приходилось менять бинты на руках уже несколько раз в день, чтобы не испачкать бумаги, а белые одежды он старался не надевать. К счастью, в этот раз Матушка настоятельница оказалась довольна, и когда Цзиньпэн вылез из-за шкафа, отец Сай сосредоточенно отмерял капли светящейся синим эссенции в кубок с водой. Затем в несколько глотков выпил и еще долго стоял запрокинув голову, чтобы все капли стекли со стенок в рот. Только после этого отец Сай наконец облегченно откинулся на спинку стула и несколько минут просто сидел, прикрыв глаза и восстанавливая дыхание. Все это время его пальцы сжимали светящийся пузырек. – Отец Сай, а теперь… хороший день? В смысле, вам не больно уже? – осторожно спросил Цзиньпэн, потянув его за рукав. – Мне всегда больно, – устало отозвался отец Сай, не открывая глаз. – Эссенция просто делает боль терпимой… и не дает моим внутренностям превратиться в то месиво, которые ты видел у… “грешников”. Цзиньпэн в ужасе прижался к его руке. – Разве так бывает?!.. Вы ведь благословлены Селести– – Цзиньпэн, заткнись, а?.. Я устал. Цзиньпэн кивнул, задержал взгляд на видневшейся из-под рукава ладони и, поддавшись внезапному порыву, снова потянулся к ней и осторожно обхватил один из пальцев. В этот раз отец Сай не стал отдергивать руку. Через несколько дней на утренней службе перед толпой мирян в храме Матушка настоятельница объявила о том, что через неделю пройдет большая служба по поминовению Ее Императорского Величества, Негасимого Солнца Империи, Наместницы Гео, Единоличной Властительницы Благословленных милостью Селестии Земель, Воительницы Золотого Дракона, Непобедимой Завоевательницы Севера, Юга, Востока и Запада, Победоносной Беритт; а после продолжится празднеством во славу и благополучие благословленного на царствование Пресвятой Церковью наследника Ее, Восходящего Солнца Империи, Его Императорского Величества Моракса. Какие длинные имена, подумал Цзиньпэн. И как эти правители сами их запоминают?.. После этого матушка Сян снова ежедневно начала ругаться, кричать и размахивать тростью, и очень быстро Цзиньпэн понял, что большие праздники он все-таки не любит. Хорошим детям во время них доставалось больше вкусной еды, но он давно и прочно засел посреди детей “очень плохих”, которым доставались только лишняя работа и побои. Поэтому когда отец Сай перед днем службы пустил его к себе, Цзиньпэн умоляюще вцепился в его рясу и уставился прямо в глаза: – Отец Сай, можно я не пойду? Пожалуйста!.. Там скучно, и стоять долго, и тесно, и… и… Я здесь посижу где-нибудь! Тихо! Прямо очень-очень тихо! Хотите я цепи смажу? Или еще пол помою? Пож– Отец Сай заткнул его подзатыльником. – Прекрати ныть. Все стоят и ты постоишь. А если кто-то сюда зайдет в мое отсутствие? – Я в комнате с цепями буду! Я спрячусь. И вообще… вообще… все на службе будут!.. Даже Матушка настоятельница! Никто не зайдет. – Цзиньпэн, я клянусь, еще одно слово – и я тебе язык вырву. Цзиньпэн обиженно всхлипнул и пробормотал под нос: – Дурацкие Императоры… не хочу, чтобы они нами правили… тогда бы мы никаких поминок не праздновали… Отец Сай издал какой-то странный сдавленный звук, и, когда Цзиньпэн поднял голову, тот прикрывал рот рукой, а в уголках глаз у него собрались морщинки. – Ты что, правда готов возненавидеть Императорскую семью из-за того, что не можешь постоять пять-шесть часов? – Ну, я их не ненавижу, но любить тоже не хочу… – честно ответил Цзиньпэн, виновато отводя взгляд. – Матушка Сян говорила, что они там благословение и остальное принесли… Но могли бы еще куда-нибудь принести. Мы бы и без их благословения как-нибудь… Отец Сай снова издал звук, похожий на чих, старательно закрывая лицо рукой, и у Цзиньпэна ушло несколько секунд на то, чтобы понять – отец Сай смеется. Точнее, очень пытается не смеяться. – Ладно, – вдруг сказал отец Сай. – Можешь посидеть в пыточной. Но дверь я запру. И света не будет. – Ладно! – тут же согласился Цзиньпэн. Темнота, конечно, страшная. Но там можно спать, или представлять что-нибудь, или играть на ощупь – этому он тоже научился. Но обычно он всегда начинал хотеть спать, даже если ему казалось, что не хочет. Отец Сай вздохнул и покачал головой. Перед уходом он достал из шкафа белые одежды с искрящейся в свете элементальной лампы янтарной вышивкой и такую же искрящуюся узорами верхнюю ткань, которую закрепил несколькими брошами на поясе и груди, а свежие бинты на руках спрятал под перчатками; несколько раз собирал волосы с висков и лба на затылке, пока шпилька с рыжим камнем на конце не встала поперек идеально ровного пучка, а затем еще несколько минут вытягивал из лежащих на плечах прядей выпавшие волоски и недовольно морщился. – Ни звука, – напоследок напомнил он, держа за ручку дверь пыточной. – Если тебя кто-то обнаружит, мы оба покойники. Цзиньпэн кивнул, и дверь закрылась, оставив только кромешную тьму и тишину, в которой даже собственное дыхание было слишком громким. Цзиньпэн привычно обхватил колени руками и прижался к стене в дальнем углу. Лучше всего будет заснуть… Он помнил, изредка кто-то из чернорясных читал им нравоучительные истории из Легенд о Пророках, но эти легенды он почти не помнил, да и они ему никогда не нравились. Цзиньпэн вспомнил тонкий блестящий нож и навязчивый неприятный запах плоти. – “Это сердце, – одними губами произнес он, представляя, что стоит рядом с отцом Саем, – оно заставляет кровь двигаться… у Наместников рядом находится гнозис, при попадании в тело он рер… реор… организует… и создает вокруг себя защитную оболочку… Нет, посмотреть нельзя, только в книге; как ты себе это представляешь – чтобы Императрица сама пришла и легла под нож? Впрочем, если нам повезе–” …он проснулся от шагов за дверью. Секунда – понять, что это шаги отца Сая, – и он снова расслабился, терпеливо выжидая, когда отец Сай откроет дверь. Но вместо этого за дверью появились другие шаги, голоса и какой-то скрип вместе с плеском. Когда все наконец стихло, и отец Сай все-таки открыл дверь, заставив сощуриться от яркого света, он уже сбился со счету от всех страшных ситуаций, которые успел придумать. Отец Сай ничего не сказал – просто оставил дверь открытой, вернулся в кабинет и с тихим стоном опустился на стул, спрятав лицо в ладонях. Когда Цзиньпэн кое-как поднялся, едва справившись с болью в теле после сна на полу, и доковылял до кабинета, отец Сай отнял руки от лица, и Цзиньпэн увидел побледневшую до сероты кожу с тонкой струйкой крови из носа и красные пятна на руках и лежащих рядом перчатках. – От-тец Сай… – осторожно позвал он, и отец Сай обернулся с рассеянным, направленным в никуда взглядом, как в очень плохие дни. – Похоже, она правда умерла, – тихо произнес он, непонятно к кому обращаясь. – Я думал… Наместники ведь живут в полтора-два раза дольше. Цзиньпэн молчал. Отец Сай склонил голову и слизал кровь с губ. – Так будет даже проще, – вдруг произнес он, по-прежнему глядя в пустоту перед собой. – Должно быть проще… почему же всё ощущается так неправильно?.. – Отец Сай, – снова решился позвать его Цзиньпэн. – Мне сделать что-нибудь?.. Или принести? Вы… вам плохо?.. Отец Сай вздрогнул и наконец сфокусировал на нем взгляд. Его глаза на мгновение вспыхнули, и растерянность сменилась привычным холодом. – А ты как думаешь? – раздраженно произнес отец Сай и выразительно приподнял рясу, открывая почерневшую ткань нижних одежд и бордовые пятна на полу. – Думаешь, только тебе тяжело стоять шестичасовую службу? Цзиньпэн замер и виновато сжал губы, судорожно цепляясь за пояс. – Я… пр… – Он запнулся, вспомнив, что отец Сай ненавидит его извинения, и выдавил сквозь сжатое виной горло: – Я д-думал… Матушка настоятельница в прошлый раз же… – О, “Матушка настоятельница” может отстоять еще десять таких служб, – зло выплюнул отец Сай. – С ее количеством эссенции можно вообще забыть о том, что ты посвященная. Жаль нам даже сегодня достался лишь глоток из “священной чаши”. Кажется, отец Сай хотел ругаться еще, но поморщился и передумал. В очень плохие дни у него никогда не хватало сил на ругань. Он медленно потянулся к брошам и отстегнул верхнюю ткань, дав ей соскользнуть с плеча. Скованными неторопливыми движениями размотал ее у талии и бросил на стул, затем взялся за пояс белой рясы и только тогда снова вспомнил о его существовании. – И что ты встал? – Злость и резкость в голосе сменила усталостью, словно каждое слово давалось отцу Саю с трудом. – Я не поведу тебя наружу. Не сейчас… Цзиньпэн проследил за его взглядом и только сейчас заметил огромную, чуть вытянутую бочку, способную вместить целого взрослого. – А это?.. – Он потрясенно ткнул пальцем в сторону бочки. – По большим праздникам игуменья позволяет держателям великих послушаний омовение в горячей воде, – рассеянно ответил отец Сай, медленно стягивая слои одежд. – Иди обратно, Цзиньпэн… Спи или что ты там делал. – А можно… можно я не пойду? Можно я с вами побуду?.. Он так и не смог объяснить, почему так боялся в этот раз остаться один. Или оставить отца Сая одного. Отец Сай только скользнул по нему взглядом, вздохнул и промолчал. Под нарядной белой рясой оказалась еще одна – уже куда проще и кое-где запачканная кровью. Отец Сай поднялся, оставляя одежду на стуле и взялся за завязки темных нижних одежд. Цзиньпэн не хотел смотреть. Матушка Сян учила их, что это некрасиво. Но сначала он не успел отвести взгляд, а потом – не смог. Посвященные всегда носили свободные и закрытые одежды, и матушка Сян говорила, что их тело отмечено божьей благодатью. Пропитанные кровью бинты, покрывающие большую часть тела, и белесые зигзагообразные шрамы, проглядывающие между полосками ткани, не были похожи на благодать. Скорее на тела грешников, что замерли между тридцатью и сорока минутами. Матушка Сян говорила, душа посвященных возносится так высоко, что страдания тела лишь укрепляют величие души. Он так и не понял, как проступающие при вдохе ребра, выступающие из-под кожи кости и впалый живот могут помочь душе. – Что? – равнодушно спросил отец Сай, через плечо заметив его взгляд. – Расхотелось быть посвященным? Цзиньпэн вздрогнул и по привычке замотал головой. – Я не… в смысле, я не хотел… В смысле– – Не ври мне. Я тоже был послушником. Все хотят. – Отец Сай наконец взялся за шпильку и с облегченным выдохом распустил стянутые в пучок волосы.  Цзиньпэн никогда не думал об этом. Посвященные были еще дальше и недоступнее, чем обычные взрослые, где-то рядом с Матушкой настоятельницей и Селестией. Обычно он хотел только тепла и сытости – и чтобы отец Сай позволил остаться рядом. Им столько раз говорили о святости и возвышенности посвященных, о том, какое счастье и трепет возникают в душе от соприкосновения с Селестией, но сейчас, глядя на бинты, и раны, и выступающие ребра… он ощущал только страх. И где-то далеко, за ворохом мыслей, в самом дальнем углу сознания – жалость. Которую, он знал, отец Сай ненавидел. – Я не хочу… – тихо произнес Цзиньпэн. – Теперь совсем-совсем не хочу… И другие глупые, раз хотели… Отец Сай болезненно усмехнулся, и Цзиньпэн запоздало осознал, что в попытке угадать правильный ответ назвал отца Сая “глупым”. Отец Сай не стал ругаться. Медленно провел пальцами по краю бочки и коснулся ими воды внутри. – Скажи мне, Цзиньпэн, глупость ли желать прикоснуться к божественному, если тебе всю жизнь говорят, что нет ничего прекраснее и желаннее этого? Глупость ли бежать от голода, эпидемий и войн к силе, что обяжет государства отчислять вам зерно и рис, защитит от самой губительной скверны и сразит любого, кто посмел переступить порог Внутренней Церкви? Глупость ли желать признания и уважения, если жизнь обрекла тебя быть безродным сиротой? Знаешь ли ты, что посвященные не платят за еду и койку на постоялых дворах, а отказать им в приюте – навлечь на себя гнев Селестии? …конечно, если твое тело позволит тебе покинуть стены церкви, а твой желудок сможет нормально переварить хоть что-то из еды. – Отец Сай страшно, беззвучно рассмеялся и со сдавленным стоном заставил себя перелезть через край и погрузиться в воду прямо в бинтах. На мгновение его лицо исказилось, но за стоном последовал облегченный выдох, и отец Сай устало откинулся на край бочки, давая волосам свеситься вниз. Цзиньпэн осторожно подошел и пристроился рядом, спиной чувствуя тепло от нагретых водой досок. – А вы что хотели, отец Сай? В ответ раздалась лишь тишина, разбавленная тяжелым дыханием и едва различимым плеском воды. – Простите, я не– – Информация, – вдруг произнес отец Сай, глядя в потолок. – Величайшая ценность Внутренней Церкви. Ты знаешь, что значит “посвященные”? Цзиньпэн замотал головой. – Мм-мм. – Ты совсем ничего не учишь на уроках? – Нам не– – Умолкни. – Резкость пропала из голоса так же быстро, как появилась, и его слова вновь начали звучать тихо и потерянно: – “Посвященные в тайны Селестии”. – Отец Сай вытащил из воды руку и оглядел прилипшие к коже бинты. Затем потянул за край, и ткань медленно начала отходить от размокших бордовых корок. – Септима так быстро завоевала почти весь материк. А Наместники… Никто не знает, что происходит. Никто не понимает, где простираются границы их силы. Никто не знает, как их убить. Цзиньпэн удивленно поднял голову. – Наместников нельзя… – Можно, – каким-то странным тоном произнес отец Сай и наконец посмотрел на него. – Стала бы Церковь так терпеливо взращивать силу, что неспособна контролировать? Освященное оружие. Артефакты. Оказалось, их силы так ограничены. Это почти смешно. Первый бинт наконец полностью освободил руку, и отец Сай просто скинул его на пол. И застыл, разглядывая вязь белесых шрамов и свежих трещин. – Скажи мне, Цзиньпэн, – одними губами произнес он, – было ли глупостью жаждать знаний, если они обошлись такой ценой?.. Цзиньпэн не знал. Это было даже сложнее, чем вопросы матушки Сян на занятиях. Он не знал даже, действительно ли отец Сай хочет услышать от него ответ. – Я… а… благословение?... – Благословение? – зло ухмыльнулся отец Сай и развернулся к нему всем телом, положив испещренную ранами руку на край бочки. – Нет никакого благословения, Цзиньпэн. Они просто засовывают в нас элементаль. Чем ближе страх и недоверие пробирались к его сердцу, тем сильнее нехорошее мрачное удовлетворение искажало улыбку отца Сая. – Очень удобно, правда? Сначала они введут “пробную дозу”, “испытание души”. Она еще не способна превратить твое тело в… это. Просто дает некоторые симптомы. У тебя есть неделя или две – понять, сможешь ли ты жить с постоянной болью и слабостью. Узнать, не решит ли тебе отказать рука, нога или зрение, если посвятитель не рассчитал дозу. Им ведь тоже не нужны те, кто сломается через год, слишком много затрат на ритуал и обучение. – И снова смех, отдающийся легким плеском воды о края бочки. Цзиньпэн невольно схватился за свои рукава и попытался дотянуть их до запястий, словно невидимые руки Церкви могли добраться и до него. Отец Сай все так же непринужденно принялся разматывать размокшие бинты на второй руке, смывая кровь с кожи. – Ты будешь смотреть на других посвященных и думать: они ведь столько лет с этим живут, наверняка и ты справишься; а все вокруг будут говорить, что ты привыкнешь… Конечно, провались они в Бездну, все будут так говорить! – Отец Сай вдруг замолк и только когда круги на воде улеглись, едва слышно добавил: – Не привыкнешь. Почему-то даже рядом с теплой бочкой стало очень холодно. – А если… если попросить Селестию?.. Селестия ведь блага и великодушна… Селестия должна слушать хотя бы посвященных… – Попросить о чем? – усмехнулся отец Сай. – Изменения необратимы. Один выбор – и ты навсегда привязан к Церкви этой проклятой силой… – Силой Селестии? – Хмм… – Отец Сай сбросил второй бинт и снова погрузился в воду по шею, пристроив голову на краю. – “Изначальный элементаль”, свободный от элемента; чистая сила, способная изменять материю. Кажется, ее когда-то давно выделила Наместница Анемо… тогда, когда носителям королевской крови еще можно было служить в Церкви. Не помню, это великое послушание отца Ли, не мое. Мне достаточно и того, что эта сила сделала со мной. Отец Сай долго молчал, погруженный в свои мысли, непривычно тихий и мрачный. Эта тишина не была похожа ни на тишину в очень плохие дни, ни на тишину в дни упорной работы; густая и тяжелая, она неприятно давила на плечи и грудь, заставляя сердце сжиматься от безнадежности. – Если бы я знал… если бы я осознавал цену, – наконец произнес отец Сай, одними губами, – я бы трижды подумал… Это неправильно. Все вокруг слишком неправильно. – Разве это совсем-совсем нельзя исправить?.. – тихо спросил Цзиньпэн, не сводя глаз с отца Сая. – Чтобы как-то назад, обратно?.. Может, можно– – Нет. – Отец Сай выдохнул, а затем одним быстрым движением погрузился в воду с головой и снова вынырнул, откидывая мокрые волосы со лба. – Пути назад назад нет. Я слишком многим пожертвовал. Сейчас я уже не могу остановиться.