Без тебя не такое, как с тобой

Нет, Арсений абсолютно точно не считает, тем более что это — последнее, о чём он сейчас задумался бы, но ему чётко кажется, что эта скомканная бумажка, которая сейчас из его руки отлетает куда-то в сторону на пол, — не менее, чем десятая за последние пятнадцать минут. Десятая и, как ему кажется, последняя на ближайшие сутки, — так он думал предыдущие раза четыре, так он думает и сейчас, откинувшись на спинку кресла и тяжело выдохнув. Вдохновение — штука удивительно странная. Оно преследовало его последние несколько лет, оно помогало ему написать восемьдесят процентов стихотворений, но пропадает оно также резко, как и появляется, и Арсений был приверженником той теории, что если он продолжит пытаться, пытаться, пытаться и ещё раз пытаться, то рано или поздно всё получится. Раньше — получалось, но сейчас такая схема почему-то работать перестала. Лишь удивляясь, когда его знакомые говорили про творческий кризис, он с каким-то странным и неприятным чувством внутри начинает понимать: в этот раз он не обходит и его стороной. Он его захватывает вместе с лёгкой тревогой от невозможности вылить свои мысли и эмоции на бумагу, что раньше получалось у него без каких-либо проблем, что раньше было одним из немногих способов переживать всё, что только было в его жизни, и являлось главным способом заработка. Он был одним из тех, кто считал, — в стихах не обязательно раскрывать всё от и до, читатель не обязательно должен понимать, о чём он пишет, читатель должен чувствовать то, что он вкладывает, скребя перьевой ручкой по бумаге, и это было просто. Всё, что на душе, — на бумагу с тысячами загадок, миллионом лабиринтов, запутано, словно клубок ниток, и вроде: ничего никому не рассказал, чего он делать не любил, а по итогу вылил всё, что только творилось на душе. Только вот как вылить то, что не выливается, — не понимает. И чувствует себя, словно кружку воды хочет выплеснуть в раковину, да только отсутствует открытая верхушка, а вода внутри находится будто в ловушке, — как его мысли в его же голове. Перьевая ручка, которую он перебирал пальцами, летит на стол, стул со скрипом отодвигается, а со стола он хватает пачку сигарет и зажигалку, направляясь к своему открытому балкону и выходя на него, чтобы полюбоваться видом, который почему-то тоже перестал приносить ему то вдохновение, с которым он бок о бок существовал уже долгое время. Любовь к архитектуре, зданиям Петербурга была такой же трепетной, а улицы оставались для него такими же чарующими, но стояние на балконе или прогулки по дорогам удивительного города не помогали сложить слова в предложения, а предложения в строчки. Возникающие в голове рифмы не несли в себе чего-то определённого, а перебиранием слов и окончаний, лишь бы написать, он заниматься не любил и считал это бессмысленным, будто художник заставляет себя сделать каждый следующий мазок кистью, и длится это не один день, не одну неделю, — что вводит, вгоняет в какую-то странную тоску, которую он раньше не замечал и старался отгонять её от себя всеми силами. Старался отгонять вместе с мыслями о том, что ему может чего-то не хватать, о том, что ему хочется что-то изменить, потому что всегда считал и продолжает считать, что та жизнь, которая есть у него сейчас, — его устраивает. Любимый город, любимое дело, любимые друзья, любимые походы в театры, любимая стабильность, — кажется, что ему просто-напросто не может чего-то не хватать. Кажется, что он никогда не соберётся что-то во всем этом поменять, даже если представится возможность. Здесь — даже прохладный вечерний июньский ветер даже кажется каким-то привычным, а красивое здание напротив — рассмотрено до дыр. Брови по обыкновению сведены к переносице, а на лбу красуются несколько морщинок, — он даже не замечает, будто нахмуренный на автомате вид помогает лучше думать, а зажжённая сигарета, от который он стряхивает пепел и про которую время от времени даже забывает, добавляет воображения. Докурить он не успевает. Решить, что после того, как докурит, сядет и попробует снова, — тоже, потому что внезапно, но даже практически не неожиданно его размышления прерывает стук в дверь. Он поворачивается в сторону звука, — как будто может разглядеть через стену балкона и через закрытую дверь того, кто к нему заявился, но, чуть помедлив и поняв, что это невозможно, — он тушит недокуренную сигарету, махает около себя рукой, отгоняя дым, и неторопливым шагом идёт в сторону двери в квартиру, через несколько секунд видя перед собой своего от макушки до пят радостного друга. — Знаешь ли ты, какой сегодня вечер? Первое, что говорит Александр с расплывшейся ухмылкой ещё за порогом, а после этой фразы — совершенно бесцеремонно, но тоже довольно привычно проходит внутрь мимо усмехнувшегося Арсения, захлопывающего за ним дверь. По правде, эти слова практически никогда не означали, что сегодня — какой-то особенный день или вечер в общепринятом смысле слова. Никто не сыграл свадьбу, нет какой-либо важной даты, да и ребёнок ни у кого не родился, но поводы в голове Александра вырисовывались сами по себе. «Я закончил свой рассказ» Арсений сбился со счёта, который из множества десятков, часть из которых даже не выпущено. «Я познакомился с такой женщиной…» Арсений запутался в именах тех, с кем познакомился Александр за последний месяц. «Я приобрёл новый костюм» Лучшего аргумента в пользу «отметить» Арсений раньше не слышал. И он прекрасно знал, что за этим последует, поэтому одна его часть — тут же начинает сопротивляться и ненавязчиво шепчет ему, что он должен сесть и продолжить попытки в творчество, а другая — рада тому, что может появиться возможность эти попытки отложить, — Арсений не узнавал себя, будто это был не он, будто не он радовался тому, что его любимое дело можно отложить, потому что всегда это было тем, что приносило ему силы. — Дай угадаю… Ты увидел птицу на дереве, она натолкнула тебя на мысль о новом романе, и ты хочешь это отметить. Говорит Арсений с нотками иронии, прислонившись спиной к двери и сложив в районе поясницы руки. — И ты не угадал, на этот раз всё серьёзнее. Помнишь, Николай нам свою только законченную книгу показывал? Так вот, захожу я к нему сегодня с утра и узнаю, что он недавно познакомился с самим… Александр, подняв руку, показывает указательным пальцем вверх, заставляя мозг Арсения поднапрячься, взгляд на секунду скользнуть к потолку, а брови удивлённо приподняться, и тот, будто расстроившись, что его не поняли, — хотя как это сделать, Арсений так и не уловил, — поджимает губы, опустив руку, и дополняет, будто это что-то очевидное: — Мережковским. Николай показал ему книгу, и ему понравилось. Указал на недочёты, сказал про достоинства, и даже не говори, что это не повод отметить. Арсений смотрит на него долгим взглядом, вздыхает, опустив глаза, отрывается от двери и проходит мимо него в сторону комнаты с чуть неуверенным: — Я не пойду сегодня. — Да брось ты, Арсений, неужели тебе не интересно? Он обещал подробно обо всём рассказать, пошли. Александр проходит следом, не оставляя попыток уговорить своего друга, останавливается на пороге и оглядывает кабинет с разбросанными бумажками по полу, скрестив руки на груди. — Я работаю. Арсений продолжает стоять на своём, но стоять всё также неуверенно, потому что слишком слабый голос в голове, который говорит ему, что нужно сидеть и дальше за письменным столом, пока не выйдет что-нибудь путного на листе бумаги. — Да? И как продвигается? Александр наклоняется к полу, взяв скомканную бумажку, принимается её молча разворачивать, но не успевает, — Арсений за пару шагов резко к нему подлетает и с настойчивым: — Нормально. Выхватывает её из его рук, под усмешку своего друга принимаясь собирать и остальные бумажки с пола. — Я вижу. И злится на себя от того, что «продвигается» в корне не «нормально». С нотками агрессии лезет под стол, чтобы собрать оттуда закатившиеся бумажки, фыркает, дует на свою чёлку, чтобы та не мешала, спадая на лоб, роняет пару комков бумаг из своих рук, слишком резко поднимает голову, чтобы вылезть, от этого ударяется ею о стол и замирает от греха подальше в таком же положении, приложив ладонь к макушке и прикрыв глаза. Раскрывает их снова, только когда к нему подходит его друг, сев рядом на корточки и сказав уже более спокойно и почти заботливо: — Тебе нужно развеяться. Это помогает. Арсению же хочется заявить, что помощь ему никакая не нужна, и вообще у него всё отлично, а творческий процесс идёт, как никогда лучше, но злость будто куда-то делась, когда он приложился головой о край стола, голос в голове затихает, и на смену всему этому приходит смирение, с которым он опускает взгляд, поджимает губы и коротко несколько раз кивает, вылезая из-под стола, но уже с большей аккуратностью, чем было несколько секунд назад. Думает, — возможно, развеяться действительно надо, и не имеет значения, что он этот вариант уже неоднократно пробовал. Белая рубашка, жилетка, брюки — уже на нём. С вешалки берёт лёгкое пальто, поняв уже на балконе, что вечер сегодня холодный, суёт туда сигареты с зажигалкой, а на голову — цилиндрическую шляпу под уже знакомое: — Опять ты в этой шляпе. Это же прошлый век. — Она мне идёт. — Она тебе не идёт. Произносит совершенно беззлобно, с улыбкой его друг, открывает входную дверь и выходит за порог, а Арсений — спустя пару секунд, поправив цилиндр, выходит следом, закрывая дверь на ключ. Арсений крайне редко отказывается от посиделок со своими друзьями, хоть и «посиделки» эти далеко не редкие, потому что хоть и творчество — тоже работа, свободного времени у него предостаточно, и он старается смотреть на это, как на «плюс», только улыбаясь, когда эти самые друзья рассказывали ему про свою семью и уходили, ссылаясь на то, что жена попросила «пораньше». Арсения об этом не просил никто. Не складывалось, не подворачивался нужный момент, период, что угодно, и это вместе со всеми остальными своими душевными переживаниями он тоже выливал в стихи, о смысле которых многие даже не могли и догадываться, а когда кто-то из знакомых просил расшифровать, — отмахивался только тем, что «писал, просто как чувствовал», хотя сам — всегда знает, о чём пишет. Захватив по дороге ещё одного своего знакомого, в дверях уже знакомого паба они появляются минут через сорок, где как и всегда вечером стоит шум и гул голосов, иногда почему-то даже раздражающих, — Арсению порой кажется, что что-то внутри него меняется, но меняется как-то незаметно для него самого. Помещение немаленькое в противовес обычным пабам, где кроме алкоголя, барной стойки и нескольких сидений около ничего нет. Внутри — достаточное количество столиков, небольшое пространство в углу, где время от времени поэты читали свои стихотворения на всеобщее обозрение тех, кто был в этом пабе, стоявшее почти в конце зала пианино, и обстановка была в целом уютной. Арсению нравилось здесь, — в особенности слушать стихотворения начинающих поэтов или, если совсем уж повезёт, игру на пианино. Друзья расположились недалеко от входа, так что Арсения вместе с вошедшими замечают сразу же, приветственно и подзывающее махая, а Арсений безошибочно знает, идя в их сторону, что ему скажут вместе с приветствием. — Какое счастье снова видеть всех вас в сборе. Арсений, твоя шляпа как всегда лучше всего тебя самого. — Рад, что тебе нравится. Арсений обменивается ответной иронией и садится рядом с ним, подвинув себе стул, пальто — вешает на спинку и слышит уже чуть более серьёзное: — Я вот не понимаю, она тебе что, правда… нравится? За этим — следует многозначительный и затыкающий взгляд Арсения на своего друга, который после этого — будто сдаваясь, поднимает руки, говорит ему: — Молчу. И переводит тему, обращаясь уже к другому, хотя если Арсений будет честен с самим собой, — поймёт, что на заданный вопрос со стопроцентной уверенностью ответить не сможет, потому что до конца он сам даже не понимает, почему носит эту шляпу. Много пить он в общем-то не собирается, — пришёл сюда как будто действительно, просто чтобы не работать, потому что, слушая красочный и эмоциональный рассказ своего друга про встречу с небезызвестным Мережковским, понимает, что по несколько раз за короткий период выпадает из повествования и заплывает в своих мыслях куда-то совершенно не туда. Взгляд отчасти отстранённый, время от времени падающий от глаз рассказывающего куда-то вниз, а пальцы задумчиво и медленно покручивают почти уже пустой стакан, — и не понимает, почему его особенно ничего в этом вечере не интересует, ведь по сути: через одно рукопожатие знаком с тем, кем сам восхищался, а там уже и до личного общения может быть недалеко, но сейчас это почему-то кажется каким-то неважным, хотя раньше с интересом слушал бы, задавая кучу вопросов. На протяжении вечера постепенно он начинает в своих размышлениях заплывать туда, куда совсем не любил, будто часть его головы — джунгли, в которых не разобраться даже ему самому, так что смысла заходить туда он не видел. Бесцельная болтовня начинает казаться скучной и плохо отвлекает от бродящих по голове мыслей, он не обращал обычно на это внимание и не обращает сейчас, но вдруг чётко начинает чувствовать себя среди близких и давно знакомых людей не в своей тарелке. Пара вопросов о том, всё ли нормально, натянутая улыбка и утвердительные кивки. Арсений откидывается на спинку стула, смотрит куда-то в одну точку, не вникая в суть разговора, но внезапно его отвлекает кое-что совершенно другое, — внезапно он слышит музыку из конца зала, которая в отличие от разговоров привлекает его внимание, заставляя повернуться и чуть нахмуриться. За пианино сидит мужчина, — Арсению плохо видно отсюда, тем более что этот мужчина сидит к нему спиной, но его силуэт, его чёрный пиджак и очертания странного хвостика на затылке Арсений оглядывает с любопытством, пока до ушей доносится мелодия, которую воспроизводит этот мужчина, скользя пальцами по клавишам. Гул голосов постепенно начинает стихать, за столом, где сидит сам Арсений, разговор становится на тон тише, а спустя несколько секунд и вовсе сходит на нет, превращаясь в редкие перешёптывания, — всё внимание практически всех присутствующих переходит на человека, сидящего за пианино, и Арсений не становится исключением, будучи влюблённым в любое проявление творчества. Каждый раз, когда он слышал чью-то игру на таком красивом музыкальном инструменте, — заворожено слушал и как в стихах, — чувствовал эмоции, которые с помощью музыки ему легко передавались, но конкретно эта музыка, — точнее, эта игра, — оставляла какое-то особое впечатление, которое он, сидя за столом, повернувшись к пианино и облокотившись рукой о спинку стула, описать бы не смог. Арсений всегда считал, Арсений всегда понимал, что одну и ту же мелодию можно сыграть по-разному, — можно чисто на автомате понажимать на клавиши, а можно прочувствовать, прожить эту мелодию, и здесь, сейчас, игра этого человека без всяких сомнений относится ко второму варианту. Чёрный и белый — тоже цвета, довольно красивые и элегантные, но здесь этих цветов намного больше, а каждое касание пальца будто выплёскивают новый, яркий цвет краски, заставляя даже затаить дыхание, заставляя почувствовать настроение мелодии, которая переходит из спокойной не просто в весёлую, а проникновенную, яркую, оставляя странное впечатление, давая понять, что равнодушие — точно не про эту игру и не про эту мелодию. Она без особых усилий заставляет чувствовать, заставляет забыть обо всех мыслях, что всего какое-то небольшое время назад белым шумом носились по голове, она посылает по телу странные мурашки и не отпускает, не даёт ни шанса отвлечься, — Арсений смотрит неотрывно с чуть приоткрытыми губами, видит, как быстро пальцы бегут по клавишам, и даже когда музыка заканчивается, — так и остаётся сидеть с чем-то странным на сердце, которое будто чуть сжалось от прослушанной мелодии. Но отойти от этого странного состояния Арсению не удаётся, — следующие ноты не заставляют себя долго ждать, просачиваясь сквозь негромкие голоса и другой посторонний шум. — Арсений. Арсений поворачивается на секунду к своему другу, отвечает торопливым: — Да. И снова поворачивается в сторону человека, играющего на пианино. Хочется прикрыть глаза, остаться в полной тишине наедине с этим человеком и этой музыкой, потому что всё остальное — лишнее. И на несколько секунд, пока в его голову проникает музыка, он почти так себя и чувствует, — будто оглянёшься, а все стулья — пустые, в этом помещении всего лишь два человека, а играют — для него, потому что эта игра притягивает, мелодии, которые он раньше не слышал, притягивают, а внутри — желание, чтобы это продолжалось и дальше. Арсений совсем забывает про друзей, что сидят с ним за одним столом, про недопитое пиво, погружаясь в атмосферу спокойствия, которая сменяется гневом, тревогой, беспокойством и снова лёгкостью. Одна мелодия идёт за другой, спустя время Арсений поворачивается к своим друзьям и как-то туманно отвечает на какие-то вопросы, одной частью немного возвращаясь в беседу, а другой — всё находясь далеко отсюда. Он не знает, сколько прошло времени, не знает, сколько прошло мелодий, которые проникают куда-то глубоко, до самых глубин его души, но когда всё заканчивается, когда музыка прекращается и не возобновляется какое-то время, — снова поворачивается на исполнителя, видит уходящий в сторону каких-то помещений силуэт и чуть опускает взгляд с нотками разочарования от того, что всё закончилось и от непонимания, услышит ли он что-то похожее снова. Ни одна мелодия не была ему знакома, а этого человека он и в принципе видел впервые, но это не мешало тому, что он исполнил, оставить большой след, поэтому, повернувшись к друзьям, он спрашивает: — Кто-нибудь видел этого пианиста раньше? Но получает только отрицательные мотания головами и смиренно кивает несколько раз, уже более-менее вовлекаясь в общую беседу, забыв про мысли, от которых отвлёк его пианист, музыка которого всё также сидит в его голове. Но долго он за столом всё равно не сидит, — когда спустя несколько минут все остальные стали планировать заказать ещё алкоголя, под шумок со словами: — Я покурю. Надевает на себя пальто, шляпу-цилиндр, проверяет в кармане пачку сигарет с зажигалкой и идёт в сторону выхода, оказываясь на прохладном воздухе, где можно уже без постороннего шума подумать, о чём угодно, а сигарета, которую он поджигает, будто снова способствует спокойному течению мыслей и распределению их по полочкам, — он, считая раньше, что никогда не закурит, забыл, когда в последний раз мог протянуть целый день без сигареты. На улице уже стемнело, ветер, мешавший поджечь сигарету, время от времени резкими порывами обдувает с ног до головы. Людей на улице практически нет, но где-то за углом слышен чей-то смех, который, к счастью, не сравнится с теми голосами, что наперебой галдели в пабе. Голова потихоньку разгружается, шум начинает уходить, погружая в подобие тишины, которая нарушается, когда двери паба снова открываются, и из него выходят двое разговаривающих мужчин. Арсений уже мысленно хочет возмутиться из-за нарушения его спокойствия, но, обернувшись на них, в одном узнаёт силуэт мужчины, который сидел за пианино, — чёрный пиджак, хвостик на голове, и интерес перекрывает желание побыть в одиночестве. Он смотрит на остановившихся у дверей мужчин, пока сигарета тлеет меж пальцев, но рассмотреть исполнителя полностью всё равно не удаётся, да и разглядывать человека так, как это сейчас делает Арсений, не сказать, что прилично, поэтому он, опомнившись, отворачивается и снова смотрит вперёд, желая поговорить, спросить про музыку, но не думая вклиниваться в чужой диалог. Спустя несколько секунд проблема решается сама собой, — мужчина, стоявший рядом с невысоким силуэтом, который творил искусство какое-то время назад в пабе, заходит обратно, предоставляя Арсению возможность перекинуться с ним парой слов, и пока он думает, нужно ли ему это в принципе, — мужчина, попутно разбираясь с какими-то бумагами в своей тонкой папке, небыстро шагает в его сторону, оказываясь совсем близко, и Арсений, потушив сигарету и чуть помедлив, решает. — Это же вы играли там на пианино, да? Мужчина отрывает взгляд от бумаг и поднимает его на Арсения, у которого теперь есть возможность разглядеть этого человека вблизи, рассмотреть больше, чем обычный силуэт. Зрачками он быстро пробегает по коже лица, чуть неровному носу, густой бороде, усам и глазам, которые после быстрого: — Да. Тот опускает сразу же обратно в свои бумаги, раскладывая и закрывая папку, а у Арсения на пару секунд вылетают все слова из головы, — почувствовал благодаря музыке многое, а собрать это в речь выходит сложнее, — хотя не с его работой складывание слов в предложения должно вызывать трудности. — Это было… очень красиво. Вы играли так эмоционально, и музыка… Она ваша? Я, кажется, никогда её не слышал. — Моя, я композитор. Вы увлекаетесь музыкой? — Я люблю любое творчество. Но играть, к сожалению, не умею, пишу стихи. — Так вы поэт? Надо же. — А что, не похож? — Я бы подумал, что вы фокусник. Ну, судя по шляпе. У Арсения брови на секунду удивлённо подлетают под лёгкий смех своего собеседника, который в первые же секунды знакомства вводит его в лёгкий осадок беззлобной шуткой про цилиндр, из-за которого неоднократно подшучивали над ним друзья, но не незнакомец. А этот человек точно не кажется тем, кто полезет за словом в карман, но Арсений не совсем понимает, как на это реагировать. — Не обижайтесь. Сергей. Сергей Матвиенко. Мужчина протягивает руку, которую он, секунду помедлив, пожимает. — Арсений Попов. — Александр, случайно, не ваш… родственник? — А? У Арсения в эти минуты получается будто сосредоточиться на одном, — физическом взаимодействии, словах или мыслительном процессе, поэтому он незаметно для себя всё продолжает сжимать руку Сергея, пытаясь понять, что тот имел в виду, и очень быстро ответ на вопрос возникает сам по себе, заставляя его опомниться и на секунду будто из своей глупости прикрыть глаза. — Точно. Нет, просто однофамилец. Хотя тоже в Петербурге. И, завершив мыслительный и словесный процесс, как-то неловко, но отпускает, наконец, его руку. — А вы, я так понимаю, не отсюда? Я вас раньше не видел. — Я и не отсюда, и не сюда. Путешествую по городам со своей музыкой, сегодня приехал сюда и уже завтра с утра снова уезжаю. — И даже не возникает желания остаться? — А зачем? Иногда я останавливаюсь где-нибудь, но не здесь. Петербург точно не мой город, да и не люблю я привязываться к городам. Это… останавливает. Арсений переводит свой взгляд с глаз собеседника куда-то вперёд, чуть повернувшись в сторону, и на секунды мелькают мысли о том, что он его понимает, — этот город и всё в нём — как камень на шее, который мешает сдвинуться, но сейчас он совершенно точно даже не видит в этом проблемы и отчасти даже не понимает, как можно скакать с места на место по городам, как это делает Сергей. — Ладно… — он достаёт из кармана пачку сигарет, задаёт следующий вопрос: — Вы давно занимаетесь музыкой? — и, достав одну сигарету, зажимает её меж губ, готовясь поджигать, но вдруг поднимая глаза на мужчину рядом, который его останавливает. — Вы можете отложить это на попозже? Не переношу запах табачного дыма. Арсений медлит несколько мгновений, не отрывая глаз, будто обрабатывая просьбу, и, не успев даже чиркнуть по зажигалке, убирает её в карман вместе с пачкой, в которую уложил незажжённую сигарету. — Отвечая на ваш вопрос, с детства. У нас дома стояло пианино, и мама учила меня на нём играть. Мне было пятнадцать, когда я написал свою первую мелодию. Арсению разговаривать с творческими людьми безумно нравилось, — будь то кто-то из его знакомых-писателей или же незнакомый пианист, чья музыка прокрадывается в душу с первых нот. Нравилось слушать, как они к этому пришли, чем вдохновляются и как идёт их творческий процесс, — это доставляло множество положительных эмоций, которые раньше иногда даже подталкивали его к своей работе над стихами, словно он смотрит на своё дело под новым углом, вдохновившись рассказами других. В последнее время это работать перестало, но разговаривать о творчестве ему всё также нравится, поэтому он с любопытством начинает задавать вопросы о музыке и слушать с горящими глазами, только чуть жалея, что может эту игру больше не услышать. И совсем не думает о друзьях, что ждут его в пабе, — хотя он более чем уверен, что им довольно весело и без него, — слушает о путешествии Сергея по городам, как-то даже не понимая, какое впечатление у него складывается об этом человеке, — почему-то довольно двоякое, будто он — себе на уме, будто что-то в нём одновременно и притягивает, и отталкивает, но обратно за шумные двери паба он всё-таки не торопится. — Уже поздно, а мне завтра рано вставать на поезд. Так что, если вы не хотите пройтись со мной до отеля… Арсения этот человек не в первый раз за весь разговор ставит в ступор, заставляя задуматься, — и вроде как хочется прогуляться и поговорить с ним ещё немного, понадеявшись на то, что ушедшее вдохновение вдруг вернётся после знакомства и беседы с кем-то новым, но с другой стороны ему и к друзьям нужно вернуться, и так всё-таки задержался дольше, чем планировал. Поэтому он задумчиво и чуть грустно поджимает губы и начинает неуверенно, кивая в сторону дверей паба: — Меня вообще-то друзья там ждут. Но всё ещё обдумывает вариант предупредить их, извиниться и пройтись с Сергеем, только вот его следующие слова вводят его в ещё больший ступор, заставляя удивлённо и чуть тупо уставиться на него: — Что-то я за весь разговор так и не заметил, что вы сильно рвётесь туда вернуться. И почти самодовольная улыбка, из-за которой Арсений кроме: — Что? Ничего сказать больше не может, а на него смотрят, будто ожидая какой-то ответной реакции, но быстрее, чем он успевает хоть что-то сообразить, Сергей продолжает сам, — хотя, скорее, заканчивает. — Ну, раз я не прав, хорошего вечера. И, чуть попятившись в сторону дороги, разворачивается и уходит небыстрыми шагами от Арсения прочь, оставляя его в каком-то странном удивлении, а в голове только одно лишь: наглый. Теперь он вдруг чётко начинает понимать, какое впечатление у него об этом человеке вырисовывается, и теперь это впечатление не двоякое, — возмущённое. Какой нормальный человек будет шутить над видом совершенно незнакомого ему мужчины? Какой нормальный человек будет разговаривать с тем, кого знает не больше пятнадцати минут, так, будто знакомы уже без малого пару лет? Какой нормальный человек будет скакать по городам подобно лягушке, не желая обосноваться и обустроиться в каком-нибудь одном? Какой нормальный человек будет тыкать ему, думая, что он за этот небольшой срок успел узнать его даже больше, чем Арсений сам себя знает? И это замешательство вперемешку с возмущением чётко даёт понять: ему этот человек не нравится. Его энергетика странная, его характер раздражает, и именно для того, чтобы ему об этом сказать, Арсений вдруг подрывается с места и с резким: — Постойте. Быстрым шагом направляется за ним, — но только чтобы возмутиться из-за его непристойного поведения. — Вы всегда такой? — действуя по своему плану, это становится первое, о чём он спрашивает, поравнявшись с ним. — Какой «такой»? — Нахальный. Но в ответ он слышит только смех и не понимает, что он тут делает и почему не возвращается обратно к своим друзьям, идя и дальше по улице с этим вроде как отталкивающим для него человеком. — Почему для вас правда — это проявление нахальства? — Потому что мы практически незнакомы с вами. И это было грубо. — Вы догнали меня для того, чтобы сказать об этом? — Вообще-то да. Но раздражение, которое слегка затронуло его буквально на несколько секунд, становится тише, пусть и не уходит окончательно. Остаётся где-то глубоко внутри ещё и по той причине, что теперь из-за Сергея до паба ему возвращаться дольше, а он ещё и почему-то всё продолжает идти. — Тогда почему вы всё ещё здесь? Они переглядываются, и Сергей слишком чётко улавливает то, что у Арсения нет ответа на этот вопрос, поэтому отпускает эту тему и, повернувшись снова вперёд, будто ни в чём не бывало, задаёт следующий, уже нейтральный вопрос: — Расскажите, как вы решили писать стихи. И Арсений, будто решив, что возвращаться обратно уже бессмысленно, поздно, как-то лень, да и что-нибудь интересное из беседы с этим человеком тоже можно вынести, смиренно выдохнув, начинает рассказывать про свой творческий путь, про знакомство с относительно известными писателями и про то, как в принципе решил, что это — именно его призвание. И беседа выходит спокойной, — его как минимум слушают, кивают и задают какие-то вопросы, но на языке вертится собственный, который он задаёт так, будто к нему это совершенно не относится: — У вас не бывает… Ну, каких-нибудь творческих кризисов, к примеру? Когда просто не получается написать мелодию. — Они бывают у всех. С очень редкими исключениями. — И как вы справляетесь? — Ищу причину и устраняю её. Вы же понимаете, что никогда и ничего не бывает просто так, да? Вы только представьте, как сложно устроен наш мозг, и не может быть такого, что он просто в какой-то момент решает, что больше не хочет заниматься любимым делом. Всегда есть причина. Часть искусства состоит в том, чтобы увидеть её, а другая — в том, чтобы исправить. Арсений, сведя брови к переносице, задумывается над сказанным, понимая, что всё не так просто, но будто желая за эти несколько секунд найти причину, по которой у него перестало получаться то, что без проблем получалось уже много лет, но его размышления, тишину, которая длилась уже с минуту, прерывает тихий смешок, который заставляет его резко повернуться на собеседника, встретиться с его глазами и нахмуриться ещё больше. — Что? — Ничего. — Как это «ничего»? Говорите. — Вы на меня обидитесь. — Да нет, давайте, скажите уже. И лёгкое, но немного даже напускное возмущение вновь потихоньку начинает расти, а Сергей, внимательно смотря в глаза Арсения с лёгкой улыбкой, чуть помедлив, всё-таки произносит: — Мне просто интересно, вам правда нравится ваша шляпа? — Вы что, опять? — Ладно-ладно. Сами меня об этом попросили, я предупредил, что вас может это обидеть. — Я не обижен. — Ладно. Арсений фыркает, чуть мотая головой и каждую секунду думая о том, что конкретно его всё ещё здесь держит, но будто решает, как ребёнок, в ответ покидаться скомканными бумажками. — А вам правда нравится такая жизнь? В поездах, отелях, без нормального места жительства? — А я не говорил, что никогда и нигде не останавливаюсь, просто путешествую много. Но да, нравится. Когда есть возможность повидать мир, не хочу это упускать. А как вам всю жизнь жить в Петербурге, нравится? И Арсений, не медля и даже не думая, будто назло отвечает: — Да. А после какое-то время, будто пытаясь остыть, идёт молча, оглядывая тёмную улиц, но снова заводя разговор самостоятельно, хоть и где-то внутри осталось желание развернуться и уйти, — решает, что в любом случае это — первая и последняя их встреча, так что совсем скоро этот человек никак раздражать его больше не сможет. — И куда вы завтра? — В Москву. А оттуда — в Грузию. Там много красивых мест, советую съездить, не пожалеете. — Не в ближайшее время точно, но… возможно. Когда-нибудь. — Серьёзно, когда вы в последний раз где-нибудь были? — Не помню, я просто… не очень люблю куда-то уезжать отсюда. Сергей вдруг останавливается, и Арсений, будучи вовлечённым в беседу и собственные мысли, не понимает и даже не пытается задуматься о том, зачем, — странное внутреннее возмущение бьёт в голову, увеличивая желание просто противоречить этому человеку во всём, но пока они встают друг напротив друга, — всё-таки задумывается о выездах за город, пытаясь вспомнить, когда и где был в последний раз. — Почему? — Не знаю, просто… Просто не люблю. — Не любите или боитесь? — Что? Чего мне бояться? — Вот и мне интересно, чего. Арсений смотрит, нахмурив брови, будто не веря в то, что говорит и как говорит с ним этот человек, а затем — усмехается, отворачиваясь и мотая головой. Думает, уверен: нужно было возвращаться в паб ещё когда была возможность. — Вы это специально? — Тогда поехали. — Чего? — Раз не боитесь. Поехали со мной завтра. И лёгкая усмешка на губах Арсения растягивается почти по всей поверхности лица от абсурда предложения, которое он слышит, и ощущения, будто над ним просто-напросто насмехаются, — но лицо человека напротив как-то пугающе всё остаётся серьёзным, вгоняя в ещё большее оцепенение. Ну какой нормальный человек будет звать совершенно незнакомого с собой? — Вы издеваетесь? — А похоже? — Вообще-то да. Вы же это несерьёзно. — Серьёзно. Я бы не отказался от спутника, жильё пополам. И снова долгое молчание, которое воцаряется между ними. Улыбка Арсения уже стирается полностью с лица, и на её место приходит полнейшее недоумение, растерянность, замешательство и ощущение, будто он разговаривает с человеком, который сам не знает, о чём говорит, который не понимает, что предлагает, который отталкивает своими действиями и словами ещё больше, но если бы Арсений задал себе вопрос, почему он сам всё ещё здесь стоит, — ответил бы странным: доказать, что это — полнейший бред. — Да кто вообще так делает? Он начинает возмущённо, эмоционально, смотрит в отчего-то совершенно спокойные глаза, и это спокойствие раздражает только сильнее, — он не понимает, почему этому человеку кажется, будто всё, что сейчас происходит, — нормально. — Как «так»? — Да вот так. Мы ведь с вами совершенно незнакомы. — Как незнакомы? Вас зовут Арсений, меня — Сергей. — И это всё, что вам нужно? — А что нужно вам? И странное ощущение где-то внутри появляется: ему вдруг на секунду кажется, что этот человек знает о нём даже больше, чем он сам о себе рассказал. Он не понимает, откуда у него это ощущение, не понимает и много других вещей, — не понимает, почему этот человек так запросто приглашает его в путешествие, будто думая, что он действительно возьмёт и бросит всё, чтобы с ним уехать в безумную, безумную даль, — что абсурд полнейший. Он понятия не имеет, что это за человек, а на первый взгляд он точно не кажется тем, с кем будет приятно провести время, да и в целом уезжать отсюда он никуда не планирует, так что выдыхает шумно и уверенно начинает: — Вы же понимаете, что это глупое предложение, и я не собираюсь на него соглашаться? Я вас совершенно не знаю, здесь у меня вся жизнь, друзья, и вот так легко уезжать, не пойми с кем и не пойми насколько, это безрассудство какое-то. — Ладно, — тот как-то внезапно и с абсолютным спокойствием соглашается, когда как Арсений стоял в полной уверенности, что этот мужчина сейчас только продолжит их спор. — Вы говорите так, будто я вас заставляю, я просто предложил. Арсений губы поджимает, будто чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего, потому что этот человек — раздражает, отводит глаза и думает только о том, насколько же неразумное это предложение и насколько же странно было ему это предлагать, но буквально секунд через пять, когда Сергей заговаривает, — снова переводит на него взгляд. — Но если вдруг передумаете… я буду отправляться на вокзал в семь утра. Где меня найти, вы знаете. Он показательно поворачивается в сторону здания и поднимает голову, а Арсений, прослеживая за его взглядом, понимает, наконец, причину их остановки, читая вывеску «отель» над входом, но со стопроцентной гарантией уверен в том, что это ему не пригодится, — с девяносто девятью, если быть точнее. Он уже готов сказать ему это самое резкое: не пригодится, но Сергей опережает его, говоря более тихим и спокойным голосом. — Может быть, вы всё-таки поймёте, что я не желаю вам зла, и решите, что вам это нужно. Мало ли. Вам нравится моя музыка, и, я уверен, понравятся места, которые мы можем посетить. Подумайте. Арсений только молчит в ответ, — понятия не имеет, что на всё это сказать. И все собственные обвинения в сторону этого человека всего лишь на секунду кажутся странными, но после этой секунды они продолжают атаковать голову вместе со странными мыслями по поводу этого предложения. — Я пойду. Был рад знакомству. — Всего хорошего. Удачи в дороге. — Спасибо. И если больше не свидимся… не оставляйте это так. Задайте себе вопрос, почему у вас перестало получаться писать стихи. И его чутьё, которое подсказывало ему, что этот человек знает больше, чем он ему позволил, — его не подвело. Но каким образом, он не успевает понять, не найдя ответа ни словесного, ни в глазах, потому что тот после своих слов поворачивается в сторону дверей отеля и спустя несколько секунд скрывается за ними, так и оставляя его здесь с одним только в голове, — что это было? И этот вопрос как никогда кстати подходит к этой ситуации, к этому вечеру, к этому знакомству и к этому человеку со странным хвостом на затылке. Он отталкивает. Абсолютно точно отталкивает, оставляет после себя много вопросов, раздражает и выбивает из колеи, но почему-то, — а, возможно, как раз таки из-за всех этих причин, — он плотно заседает в голове Арсения, который какое-то время всё остаётся стоять на одном месте, обдумывая всё, что произошло несколько минут назад. Когда выходит из ступора, — пытается сообразить, где он, и медленно начинает плестись в сторону своего дома, только на пятой минуте вспоминая про сигареты и доставая их из своего пальто. Нет, раздражает. Действительно раздражает, что он не мог даже закурить при этом человеке, который, видите ли, не переносит запах табачного дыма, раздражает, что его как болванчика повели за собой, хотя он должен был вернуться в паб к друзьям, с которыми даже не попрощался, раздражает, что совершенно левый человек зовёт его с собой в какое-то путешествие, раздражает, что он всё ещё об этом думает, раздражает, что он не понимает, почему об этом думает. Раздражает, что он не понимает, почему всё это его раздражает, ведь казалось бы: должен забыть, забить, перестать думать о том, кто вызывает какие-то странные, непонятные ощущения, но почему-то сейчас у него это не выходит. И это предложение, — безусловно, он не собирается, да и понять не может, кто согласился бы на такое, но всё равно, чёрт возьми, раздражает. И в данную конкретную секунду то, что ему сказали время и место, будто есть возможность, что он и правда за ночь передумает, хотя где-то на подкорке понимает, что причина не в этом. Его это раздражает, бесит даже, потому что он боится передумать и в секунду кардинально поменять свою жизнь. Хочется развернуться, вломиться к этому человеку в номер и прокричать прямо в лицо: я не собираюсь никуда уезжать, не собираюсь даже думать об этом, словно пытаясь убедить в этом не его, а самого себя. Задайте себе вопрос, почему у вас перестало получаться писать стихи. Почему он думает, что больше всех знает? Глупый, совершенно идиотский и ненужный совет, — так Арсений думает, пока идёт до дома, а когда заходит в квартиру, снимает пальто и со шляпой, которую взял в руки, проходит и садится на кровать, — задаёт этот вопрос себе, пытаясь где-то в закоулках своей головы отыскать ответ. Всегда есть причина. Часть искусства состоит в том, чтобы увидеть её, а другая — в том, чтобы исправить. Арсений думает о том, что не в состоянии справиться даже с первой частью. Тысячи мыслей галдят в его голове наперебой, пока он крутит свой цилиндр в руках, изучая его, будто впервые видит. Почему этот человек решил, что может как-то критиковать его образ? И следом за этим идёт другая мысль. Почему он вообще начал носить эту шляпу? Перегруженная черепная коробка, кажется, ещё чуть-чуть и вскипит, усталость по телу растекается сильная, но сна почему-то ни в одном глазу, — в мыслях всё ещё этот человек, его слова, предложение, на которое он, конечно же, всё ещё соглашаться не собирается, но спустя несколько десятков минут раздумий оно вдруг начинает казаться таким безумным, не потому что Арсений действительно его таковым считает, а будто для виду, будто ему нужно оправдаться перед самим собой, и это незаметно тоже в общем-то раздражает. Он с тяжёлым вздохом кидает шляпу на комод, подходит к письменному столу, опускаясь на корточки, и достаёт с пола скомканные бумажки, которые оставил несколько часов назад и в которых по две-три написанных строчки. Чужие слова совершенно незнакомого ему человека почему-то заставляют задуматься больше, чем свои собственные себе же, он будто впервые думает, — а что, если что-то действительно не так? Что, если действительно мозг отказывается работать по определённым причинам, и что это за причины? От невозможности разобраться в своей голове и вылить всё, что там накопилось, в стихотворения, хочется волком выть. Он садится за стол, подняв с пола все бумажки, разворачивает одну из них и читает несколько непонравившихся с самого начала ему строк: Столько лет, зарытых в безобразии, Столько мечт, заточенных в плену. Все цели потонули. Вся жизнь — однообразие. И неизвестно, сколько дней ещё так протяну. Одно из более-менее адекватного, что пришло сегодня в его голову, но режет правдой словно стеклом по такому же стеклу, оставляя лёгкие царапины, — возможно, именно поэтому этот листочек оказался выброшен вместе с остальными на пол. Но сейчас Арсений его перечитывает, разглаживает и кладёт в свой блокнот с остальными написанными стихами на листах и замирает над пустым, раздумывая несколько секунд, а после — берёт в руку перьевую ручку и заносит её над бумагой, пока в усталой голове формируются рифмы. Меня птица неизвестного полёта С собой зовёт куда-то вдаль лететь. Но в голове моей чрезмерно много гнёта, Кто знает, смогу ли я его преодолеть. Он смотрит, гипнотизирует эти строчки, чувствуя, что не в силах написать что-то ещё, поэтому блокнот оказывается на краю стола, а его тело — на кровати с мыслями, что нужно просто закрыть глаза и уснуть, — это как универсальное средство «не думать». Только за одной мыслью приходит вторая, та — притягивает к себе третью, а четвёртая бесцеремонно выпихивает все остальные. Часы, висящие на стене, начинают тикать будто всё громче, и каждое последующее движение секундной стрелки всё больше начинает давить на его голову, в которой формируется что-то странное, которая заполняется неуверенностью и переоценкой своих жизненных устоев, он за пару часов доходит от «только сумасшедший может согласиться на предложение Сергея» до «а что, если…», которое мелькает в его голове, когда он выходит на балкон, чтобы покурить, и видит здание напротив, в котором каждый камешек будто выучен уже наизусть. А потом вспоминает строчки, написанные сегодня им же самим, потому что вся правда всегда кроилась в его стихах. Понимает: было бы проще, если бы ему не говорили ни время, ни место, было бы проще, если бы он разорвал последнюю нить и не думал бы о возможности самого глупого поступка в его жизни, потому что: ну как он может всю свою жизнь оставить здесь и поехать непонятно с кем и непонятно куда? Он ненавидит этот вечер, ненавидит всем своим сердцем за первые честные мысли о том, что, наверное, стоит что-то в жизни поменять, ненавидит за возможность это сделать, за возможность спонтанного риска, чем он никогда не грешил. Он ненавидит это и не понимает, что внутри заставляет его об этом риске думать, и почему он не может просто забыть о словах Сергея. Его ведь всё устраивало. Вся стабильная, спокойная жизнь, словно путь поезда по рельсам: продуманно, без лишних поворотов куда-то не туда, и в какой момент «стабильность» переросла в «однообразие» с негативной окраской, он понять не может, но знает единственное: если не сейчас, то «когда-нибудь» растянется на слишком неопределённый срок. За бесконечными размышлениями время утекает совершенно незаметно. Пытаться понять, что конкретно ему нужно, — сложно, разрываться между двух огней — тяжело, но к четырём часам ночи он, поддавшись какому-то странному порыву, плюёт на всё и начинает складывать все свои вещи в чемодан, — просто на всякий случай, мало ли пригодится. Он ведь всё ещё не собирается никуда ехать, не собирается принимать это странное предложение, только всего-навсего вдруг в его голове срабатывает в этот момент как-то странно. Если вдруг что, он будет готов. Если вдруг в одночасье решит поменять свою жизнь, чего, конечно же, по его мнению, не произойдёт, — а чемодан вместе с сумкой к пяти утра уже оказывается собран просто так. Скорее всего, спустя несколько часов он встретится с одним из своих друзей, расскажет эту нелепую историю и посмеётся вместе с ним, но а пока, — облокотившись о перила балкона и повернув голову в сторону, он смотрит на небо, которое постепенно начинает озаряться жёлто-оранжевым светом, слушает щебетание птиц и игнорирует мурашки по телу от холодного ветра, пытаясь понять, куда может завести его одна из тропинок, на которую он боится ступить. Петербург всегда был его любимым городом. С самого детства он казался тем самым местом, где всегда уютно, хорошо, красиво, где не нужно куда-то спешить, бежать, где пусть и холодно в любое время года, — улица манит даже зимой. И ему кажется странным оставлять то место, где он провёл всю свою жизнь, ему кажется странным оставлять тонну неразрешённых вопросов здесь, улетев вслед за неизвестностью и волшебной музыкой, о которой он помнит и которую хочет услышать снова. Эта музыка, этот спектр эмоций, который он испытал в том пабе, не отпускает, манит, притягивает, в отличие от её автора, который кажется достаточно раздражающим, чтобы не соглашаться. К шести утра противоречий в голове оказывается больше, чем за всю его жизнь, странное волнение, которое закралось несколько часов назад, растёт в размерах и неприятно сковывает его желудок, а к шести пятнадцати он берёт в руки чемодан с сумкой и оглядывает комнату, совершенно не понимая, что он делает, и со страхом думая о том, что собирается. Полупустые полки, шкаф, столы и тумбочки, только на прикроватной: всё остаётся лежать его цилиндрическая шляпа, на которую он долго смотрит, будто та может исчезнуть. Ему бы ещё всего несколько часов, и он решит окончательно, что ему делать, потому что времени было слишком мало, хотя на деле: не был бы уверен в своём решении, даже будь у него несколько суток или недель. И когда он выходит с сумкой и чемоданом из своей квартиры, то будто бы оттягивает своё решение, давая себе возможность повернуть на распутье и направо, и налево. Все его сбережения и документы с ним, одежда, несколько книг, все-все собственные стихотворения и работы, только: одна лишь шляпа в виде цилиндра всё также остаётся лежать на комоде в квартире. Так и не получившая сна голова соображает на порядок хуже обычного, но она каждую секунду помнит: он может уйти, он должен уйти, потому что это приведёт его непонятно куда, а неизвестность он терпеть не мог, но что-то доводит его до отеля, что-то заставляет его без пяти минут семь зайти в двери и остановиться у какого-то диванчика внутри. Он чувствует себя глупо. Усталость перемешивается с недосыпом, страхом и волнением, и вот теперь минуты кажутся вечностью, когда как несколько часов пролетели, будто несколько секунд. Он трясёт ногой, смотрит на часы на стене и не понимает, совершенно не понимает, что он здесь делает, нервно следит за секундной стрелкой, мнёт ручку от сумки и, когда время подходит к семи, не выдерживает, — прикрыв на пару секунд глаза, резко выдыхает, поднимается с дивана и, взяв сумку с чемоданом, спешно направляется к выходу, решая послать всё это к чёрту и уйти домой. Но он не успевает даже дойти до дверей, потому что слышит из-за спины: — Арсений. И замирает, чувствуя, как сердце начинает биться в разы быстрее, будто его только что спалили за каким-нибудь противозаконным делом. Голос он узнал безошибочно и, повернувшись, в этом убеждается, глядя на Сергея совершенно неуверенным взглядом, будто всё ещё решая, что ему делать, и всего на мгновение видит в чужих удивление. — Вы выглядите… устало. Арсений быстро пробегает языком по пересохшим губам, делает глубокий вдох и рвано выдыхает, не находя, что сказать, кроме: — Я просто… пришёл пожелать вам хорошей дороги. — С чемоданом и сумкой? И взгляд после его слов плывёт уже ниже в сторону пола, когда он осознаёт, что его действительно «поймали с поличным». В руке Сергея он замечает большую сумку и чувствует себя выпавшим из гнезда птенцом, который потерялся, который всё никак не может ни на что решиться, и снова он поднимает глаза, только когда мужчина отмирает, начинает идти в его сторону и проходит мимо него в сторону дверей. Арсений — поворачивается к дверям вместе с ним, но всё также не решается сделать ни шагу, и только когда Сергей, открыв дверь и обернувшись, спрашивает его: — Вы идёте? Он думает всего пару секунд, а затем, поджав губы, всё-таки неторопливо начинает плестись следом. Следующие минуты проходят в неведомом ему тумане. Они молчат всю дорогу до вокзала, он пытается сообразить, что творит, но чувствует себя так, будто уже смирился, и не ищет уже больше путей отступления, хотя какая-то часть продолжает ему твердить, что должен, потому что то, что он делает сейчас, — верх безрассудства. Но у него будто сил не хватает противиться тому, что внутренне приводит его на вокзал и заставляет купить билет на поезд в купе рядом с человеком, на которого злился всю ночь и на которого продолжает злиться до сих пор, — если бы не он, Арсений спал бы сейчас в своей квартире, а не проталкивался бы через людей к нужному купе после сдачи чемодана в багажный отсек. Если бы не он, у Арсения не давило бы в висках из-за бессонной ночи, если бы не он, Арсений остался бы в любимом городе, а не потащился бы, не пойми куда, ведь если подумать: только до Москвы на поезде не менее пятнадцати часов. В голове летают тысячи «если бы не он», но сил на злость особо не остаётся, — только на то, чтобы зайти в двухместное купе, сесть на своё место и уставиться в окно. Если бы всего сутки назад ему бы сказали… — Вы хоть спали ночью? Арсений поднимает глаза на Сергея и, смерив его многозначительным взглядом, снова отводит его в сторону окна, скрестив руки на груди и не особенно собираясь на этот вопрос отвечать. — Бросьте, вы теперь будете меня игнорировать? Арсений не реагирует. Прислоняется спиной к спинке своего места и следит за людьми, что снуют по перрону, с кем-то прощаясь и кому-то махая, — а ему даже попрощаться не с кем. Не было времени банально добежать хоть до кого-то из своих друзей, и то, что он не должен делать так, уезжая без какого-либо предупреждения, со всем остальным тоже начинает давить. — Нам ехать вместе ещё долго, Арсений, а вы не хотите говорить со своим единственным знакомым собеседником. Усмехнувшись, Сергей садится напротив него и вынимает из небольшой сумочки с самым необходимым, — большая была вместе с чемоданом Арсения сдана в багажный отсек, — газету, но разворачивать её пока не спешит. — Мы здесь не одни, познакомлюсь ещё с кем-нибудь. — Надо же, он разговаривает. И Арсений снова, — а, точнее, всё ещё, — злится, стреляя недобрым взглядом в его сторону, но в противовес всем своим негативным ощущениям почему-то всё ещё продолжает сидеть здесь, — будто бы, как отдельная форма мазохизма. — Вы хотите что-то сказать? Скажите. — Да, хочу. Я думал, пойму, но нет, я не могу понять, почему вам нравится жить в такой несвободе. — Несвободе? — Именно. Вы живёте в поездах, у вас нет нормального места жительства, нет друзей, ничего. — У меня есть друзья на родине. И благодаря этой «несвободе», как вы говорите, я в каждом городе знакомлюсь с новыми и интересными людьми, а заодно и смотрю мир. А в чём ваша свобода? В том, пойти ли сегодня в паб с друзьями или нет? Или в том, надеть ли свою шляпу фокусника? Кстати, где она? Арсений смотрит на него несколько секунд, переваривая слова, но от последних — чуть смущается, отводит взгляд и как-то скомкано отвечает: — Забыл. Хотя на деле — врёт. И спешит снова перевести тему, чувствуя: ему решительно не нравится то, сколько много скрытой правды в словах этого человека. — А разве свобода — постоянно таскаться по отелям, поездам и прыгать с места на место? — Арсений, у вас есть ещё несколько минут до отправления и все шансы уйти. Либо выходите, раз вам так не нравится мой образ жизни, либо прекращайте осыпать меня претензиями и не мешайте мне читать. Арсений хочет выбрать первое. Чувствует себя так, будто из ушей пар пойдёт, пока мужчина разворачивает газету и принимается бродить по строчкам глазами, хочет встать и выбежать из этого тесного пространства обратно на улицу, сойти с поезда и послать всё это к чёрту, — только вот его снова что-то останавливает. Билет уже куплен, деньги потрачены, сил нет, чтобы подняться и пойти забрать свой багаж, дождь сейчас, кажется, пойдёт, и ещё миллион «но», которые пригвоздёвывают его к месту и заставляют просто-напросто молча достать из сумки книгу и продолжить читать там, где остановился, в ожидании того, как этот поезд, тронувшись, обрубит последний шанс отказаться от этой поездки. Внутреннее упрямство иногда, — и в особенности сейчас, — плохо на него действует, но где-то глубоко внутри он хочет дать этой поездке шанс. Он хочет ухватиться за надежду на то, что эта поездка что-нибудь изменит в лучшую сторону, а он — отыщет причину, по которой у него перестало получаться любимое дело и по которой хочется перечеркнуть строчку с самых первых её слов. Глаза начинают слипаться примерно на втором абзаце, а поезд как назло всё стоит на месте ещё долгие несколько минут, будто давая Арсению возможность передумать, но он как-то нервно и смиренно всё-таки досиживает до того момента, как поезд начинает отправляться, и этот момент — кажется почему-то переломным, несмотря на то что у него всегда есть возможность вернуться, — накопленных денег после продажи своих стихов и небольших рассказов достаточно. Но почему-то после того, как Арсений переступил через последний рубеж, — это путешествие перестало казаться таким уж катастрофически страшным, тем более с человеком, который знает в этом толк, — в худом мире или доброй войне ему кажется на йоту спокойнее, чем в одиночку. Оторвав глаза от книги, он принимается следить за картинкой за окном, которая только-только потихоньку начинает меняться. Смотрит на людей, через секунду сменяющихся другими, смотрит на дома неподалёку, отправляясь в неизвестность, и совершенно не замечает изучающего взгляда Сергея напротив. — Не покажете мне свои стихотворения? Арсений, будучи отвлеченным от просмотра вида за окном, переводит внимание на Сергея, дергает уголками губ и отвечает, вспоминая его же слова: — Не мешайте мне читать. И тут же под чужую усмешку глаза — в книгу, хотя сосредоточиться на тексте всё также не получается, — в голове кишат мысли, в теле — эмоции и страхи с сильной усталостью, поэтому всё, что у него получается, — это тупо смотреть на текст книги, думая совершенно о другом. Проводница заходит спустя минут десять. Проверяет билеты, даёт постельное бельё, что-то предлагает, — Арсений совершенно не слушает, просто желая побыть в тишине, — и уходит, а он, отложив книгу и чувствуя, что срубает, — раздумывает какое-то время, смотря в окно, но изредка кидая косые взгляды на своего соседа, который продолжает читать газету. И ведь Арсений его всё ещё совершенно не знает, — это настораживает, пожалуй, но человеком, способным причинить зло, Сергей всё же не выглядит, хоть и как конкретно такие люди выглядят, сказать нельзя. По логике Арсения, — мило, дружелюбно, чтобы отвести подозрения, либо же ощутимо злобно, и ничто из этого по его мнению к этому мужчине не подходит. И несмотря на это, Арсений, взяв подушку с другого конца своего места и положив её в углу у окна, спрашивает полуопасливо: — Если я сейчас лягу поспать, вы не решите меня обворовать или задушить подушкой? Вместо ответа, — звонкий смех, от которого всего лишь на мгновение хочется улыбнуться тоже, но он только продолжает смотреть на оголённые белые зубы и весёлые глаза. И только когда Сергей видит, что Арсений не двигается с места и будто выжидающе смотрит на него, чуть посерьёзнев и удивлённо нахмурив брови, спрашивает: — Вам действительно нужен ответ? И Арсений, решая, что это действительно как-то глупо, поджимает губы и всё-таки ложится на подушку, отвернувшись к стенке в надежде поспать впервые за сутки. Скорее, сказывается сильная физическая усталость. Возможно, ещё усталость от мыслей или мерный шум поезда, но заснуть получается чрезвычайно быстро, — стоит только закрыть глаза. А когда он открывает их будто в следующую секунду, — понять, где он находится и что с ним, удаётся не сразу, не в первые несколько секунд, за которые он только пытается продрать глаза и повернуться, чтобы оценить вокруг себя обстановку. А когда вдруг на него сваливается всё, что было ранее, — ему начинает хотеться по меньшей мере сойти с поезда, даже несмотря на то, что тот находится в движении. — Это был не сон… Говорит он полухриплым голосом человеку напротив и вымученно мычит, проводя ладонью по лицу и приподнимаясь с помощью локтей, чтобы сесть. — Как видите. А хотелось бы. Арсению хотелось, чтобы всё это было просто каким-то кошмаром, хотелось проснуться в собственной кровати и не думать о том, где он окажется через несколько часов, не думать о том, почему он пошёл на это и чем плохим это может для него обернуться, — а он всё ещё понятия не имеет, что его натолкнуло на это решение, которое сейчас, как и ранее, кажется донельзя глупым, ведь всё это совершенно не про него. — Сколько я спал? — Часов девять, пожалуй. И, чуть помотав головой, Арсений продолжает спокойным голосом: — Вы сбили мне режим. — Надеюсь, это худшее, что я для вас сделал. Он всё ещё пытается раскачаться, прослеживая взглядом за тем, как Сергей тянется к своей сумке, достаёт оттуда какую-то булочку, завёрнутую в пакет, и протягивает её Арсению со словами: — Минут через тридцать будет остановка, сможем нормально выйти поесть. Смерив булку недолгим взглядом, он забирает её под слова Сергея: — Не отравленная, не переживайте. — Пока вы не сказали, не переживал. И после смешка небыстро начинает её разворачивать, отмечая про себя, что шум поезда совсем не кажется раздражающим. Под него хочется лечь и заснуть снова, несмотря на то что и так проспал большую половину пути. Сменяющийся вид за окном притягивает внимание, а человек напротив, который не лезет с разговорами, — совсем на каплю перестаёт казаться таким раздражающим, каким был ранее. Только вот курить хочется по прежнему сильно, — а в вагоне очевидно нельзя, так что приходится ждать полчаса, пока поезд остановится, чтобы выйти и покурить на станции. — Быстрее, можем не успеть. Недалеко отсюда должен быть буфет, но стоянка всего минут двадцать. Арсений хвостиком проталкивается за Сергеем сквозь народ к выходу, слушая наставление и нащупывая в кармане пальто сигареты, которые достаёт сразу же на платформе, оглядываясь по сторонам и тут же чувствуя: жарко. Пусть они ещё и не в Москве, пусть уже и вечереет, это — уже не Питер, и для чего он сейчас напялил на себя пальто по привычке, так понять и не может, кидая взгляд на быстро идущего Сергея в одной лёгкой рубашке и еле поспевая за ним. — Я же просил. Арсений с сигареты, которую только достал, переводит внимание на Сергея, удивлённо приподнимая брови, но доходя до ответа самостоятельно, — табачный дым, запах которого Сергей не переносит. — Вы издеваетесь? — Сколько вам ещё раз сказать «нет», чтобы вы поняли? И всё-таки Арсений ошибся. Этот человек кажется для него ровно таким же раздражающим, каким и был вчера вечером, ночью и с утра. Сильно раздражающим, учитывая, что даже столь привычное и нужное дело нельзя провернуть рядом с ним. Он останавливается, произнося: — Тогда идите, я покурю и догоню вас. — Мы можем не успеть на поезд. Точнее, вы не успеете и останетесь здесь. Внутри, — пассивная, но агрессия, с которой он засовывает сигарету обратно в пачку и убирает её в карман вместе с руками, быстрым шагом снова начиная идти за Сергеем и бурча: — Хоть какая-то польза была бы от сигарет. И затыкается, глядя себе под ноги и торопясь дойти уже до этого буфета. Он не помнит, когда в последний раз ел настолько быстро, и не сказать, что причина в том, что они могут опоздать, — спустя буквально несколько минут, доев, выходит на улицу, чтобы успеть покурить до того, как выйдет Сергей. Но второпях нормально расслабиться не получается, и это тоже откладывает след на всеобщее настроение, которое никак в хорошее русло перетекать не спешит ни сейчас, ни когда они возвращаются, — Арсений будто бы не знает, как начать спокойно общаться и существовать с этим человеком, как и не знает, хочет ли он этого в принципе. Тягость от собственного странного и глупого поступка всё продолжает его преследовать, и он, будто желая отвлечься и попробовать накидать несколько строчек, лезет в свою сумку, чтобы достать оттуда блокнот, а спустя несколько секунд — хмурится с затихшим сердцем, потому что блокнота он там своего не находит. И это становится ещё одной каплей в море общей злости и негатива, который копится в нём почти сутки. Он поднимает возмущённые глаза на Сергея, прошерстив свою сумку вдоль и поперёк, — больше некому и незачем, — именно он спрашивал про стихи. И всеми силами Арсений старается сейчас не взорваться, — что сделать безумно тяжело при мысли, что копались в его вещах. — Где мой блокнот? — Что? — Вы слышали. Блокнот со стихами. Где он? — Мне-то откуда знать? Ваша же вещь. Может, вы забыли его дома. — Я точно помню, что брал его, и я точно знаю, что кроме вас его никто не мог взять. — Вы намекаете, что я порылся в вашей сумке и забрал его? — Я ни на что не намекаю, я прошу вернуть мне мою вещь. — И долго вы ещё собираетесь обвинять меня всём, что с вами происходит? Арсений не отвечает, потому что чётко кажется: бесполезно. Нет никаких доказательств, что это сделал он, кроме его собственных додумок, и, конечно, он никак проверить это сейчас не сможет, но собственные подозрения плотно обосновываются в его голове, учитывая, что он точно брал этот блокнот с собой и понятия не имеет, куда он мог пропасть. Но без него будто часть души оторвали, — для него важна там каждая строчка. На всякий случай подвинув сумку к себе ближе, он принимается прокручивать в голове всю бессонную ночь и тот момент, когда стал складывать свои вещи, но сколько бы ни сомневался в собственной адекватности, помнит: он клал этот блокнот и клал его сюда, поэтому куда он мог пропасть, кроме как к Сергею в руки, Арсений всё также понять не может, но на всякий случай даже не пытается заговорить с ним до самого приезда в Москву, — предпринимает безуспешные попытки набросать что-то на каком-то листе бумаги и читает книгу, сперва пробежавшись заново по тем абзацам, в которые так и не получилось вникнуть до того, как он поспал. И странно: человек, с которым он почему-то решился поехать в такую даль, а контакта между ними так никакого и нет, а что со всем этим делать, как пересмотреть своё отношение к человеку, который изначально почему-то начал отталкивать и к которому скопилось много негатива, — Арсений не понимает. Но этот негатив всё продолжает только копиться. Перерыв свою сумку по новой, своего блокнота он так и не нашёл, что продолжало наталкивать на мысли; сойдя с поезда, покурить нормально, чтобы его не подгоняли, мол, до гостиницы ещё добираться, а уже поздно, не получилось тоже; усталость, которая ещё больше растекается по телу, пока они добираются до нужного отеля, даёт о себе знать, учитывая, что добираются они в первом часу ночи. На вопрос, зачем так далеко, — ведь были и отели поближе, он получил ответ, что здесь, мол, на первом этаже ресторан вместе с роялем, где он сможет сыграть, да и был здесь уже не один раз. Осмотрев улочки в дороге, Арсений для себя понимает: это не Петербург. Это не его родной город, в котором хотелось проводить на улице часы, — ему здесь непривычно и чуждо, и совершенно нелогично злиться на Сергея за его собственное решение он не перестаёт, будто так и не доходит до мысли, что ответственность целиком и полностью лежит на нём. Единственное положительное, — гостиница действительно хорошая. Со входа они проходят мимо ресторана, в который Арсений одним глазом заглядывает, — второй закрывается от усталости, — добравшись до стойки ресепшна, Сергей снимает им номер, забирает ключ, но, не делая ни шагу, поворачивается к Арсению и начинает: — Мы можем взять разные номера, чтобы потом вы вдруг не обвинили меня в краже чего-нибудь ещё. Арсений же смиряет его внимательным взглядом, — возможно, так было бы правда логичнее. Но платить придётся в два раза дороже, да и бегать туда-сюда от номера к номеру не хочется тоже, поэтому сейчас будто бы решается на риск, выхватив из его руки ключ и прошагав со своим багажом в сторону лестницы, чтобы зайти в номер и просто завалиться спать, отключив голову хоть на несколько часов, будто заткнуть уши в комнате, в которой голоса галдят наперебой. И про спонтанную поездку, и про сожаление, что в принципе поехал, и про этого человека, и про блокнот, который так и не нашёлся, — либо забыл, либо потерял, либо ему и правда стоило снять отдельный номер. Чемодан с сумкой он кидает на входе, снятое пальто вешает на крючок около двери, а из кармана достаёт пачку сигарет с зажигалкой, подходя к окну и открывая его, надеясь покурить хотя бы так. Прохладный уже ночной воздух тоже почему-то кажется другим, — совершенно не таким, как в Питере, а напротив здание, на которое из окна он смотрит впервые. — Арсений. — Ну я же в окно, Сергей, — отвечает, уловив его предостерегающий тон и поворачиваясь в его сторону. — Но понесёт-то всё в номер. Арсений устало выдыхает. Поджимает губы, суёт сигарету обратно в пачку, потому что переться сейчас на улицу нет никаких сил, и, проговоря почти смиренно: — Вы невыносим. Закрывает окно, кинув пачку сигарет на столик рядом. — Как и вы. Арсению ненароком кажется, что его жизнь потихоньку начинает превращаться в ад. Он уехал из любимого города с совершенно незнакомым человеком, который его раздражает и которого, кажется, раздражает он, но когда он падает спиной на одну из кроватей в комнате и чувствует гудение в голове, — ему уже становится плевать на всё на свете. Перевернувшись на бок, он будто сквозь какой-то туман слышит какие-то шорохи, копошения, но дрёма нападает быстрее, чем он успевает вернуться в реальность и собрать всё в единый образ. Ощущения от сна кажутся странными, — он просыпается от каких-то звуков, под которые, кажется, и засыпал, и чувствует, будто тело не отдохнуло совершенно, — усталость спала, но мышцы из-за чего-то начинают побаливать, когда он потягивается, вспоминая, что находится в нескольких сотнях километров от родного дома, и осознавая, что заснул в той же одежде, в которой пришёл. — Вы не пойдёте со мной? Арсений слышит голос откуда-то сбоку, поворачиваясь на него и чуть хмурясь, — он проснуться только-только успел, а Сергей уже собран и уже его куда-то зовёт. — Куда? — проговаривает хриплым голосом, следом чуть откашливаясь и проводя ладонью по лицу, будто это поможет проснуться. — В ресторан позавтракать. Мне нужно ещё сейчас договориться насчёт игры на рояле вечером, а потом я планирую прогуляться. Может, со знакомыми встречусь. Вы как? — Сколько времени? — Уже восемь. Арсений прикрывает глаза, неторопливо переворачивается от Сергея на другой бок и лепечет: — Пожалуй, я ещё полежу. — Как угодно. Хорошего вам дня. — Вам того же. Солнечный свет спешит прорваться сквозь шторы, — в Петербурге относительно нечасто можно было увидеть солнце, так что это — непривычно тоже, но спустя несколько минут после того, как Арсений слышит хлопок двери, — поднимается с кровати и раскрывает шторы, щурясь от солнечного света, который тут же бьёт глаза. И не просто так встаёт здесь, — с тумбы берёт отложенные ещё вечером сигареты, раскрывает окно и одну поджигает, решая, что до прихода Сергея должно выветриться точно, а ему покурить с утра уже кажется необходимым. У окна хорошо, — дует свежестью, теплом, солнечные лучи прогревают пару участков кожи, а внизу ходят туда-сюда люди, на которых Арсений смотрит с высоты третьего этажа. Спустя какое-то время видит внизу мужчину с хвостом на затылке и прослеживает взглядом, пока Сергей не скрывается за углом здания, а Арсений в корне не понимает, что ему теперь здесь делать в совершенно незнакомом городе без наличия друзей и в принципе кого-то знакомого здесь, кроме одного-единственного человека, который ушёл в неизвестном направлении. У него в запасе несколько вариантов, — попробовать что-то написать, заняться любимым чтением книг или же самому пойти пройтись по чужим улицам, и он решает делать всё по порядку. Сперва идёт в душ, переодеваясь во всё чистое, которое достал из сумки, поглядывает в сторону вещей Сергея и решает, что он — не такой, он — не собирается рыться в чужих вещах, даже чтобы попробовать найти свою, — совесть не позволяет, — а поэтому вытаскивает другой блокнот с важными записями и садится на стол, крутя в руках перьевую ручку и поглядывая в открытое окно, из которого идёт приятный воздух. Другие стены, люди и дома, Свет солнца утренний и яркий, — Здесь всё чужое. Здесь всё чужое для меня. И даже запах воздуха тут гадкий. Что здесь забыл, понять я не могу. Что держит тут — пожалуй, тоже я не знаю. Никто не будет рад здесь чужаку. А я из ямы в яму попадаю. И хочется в очередной раз всё перечеркнуть, вырвать листок, скомкать и выкинуть, — а на ум почему-то приходит музыка Сергея, которую он слышал не так давно. Вместе с этими воспоминаниями думает: хотел бы он снова писать так же эмоционально, какой и была в тот вечер его музыка, в которую он, кажется, вкладывал всего себя, которая трогала и проникала в душу, а Арсению с грустью кажется, что он это умение потерял, — талант не пропить, а он будто умудрился растерять его где-то между стабильными днями. Всегда есть причина. Часть искусства состоит в том, чтобы увидеть её, а другая — в том, чтобы исправить. Арсений на такой стадии отчаяния, что он допускает мысль о том, чтобы попросить у этого человека помощи в том, чтобы разобраться. Чтобы хотя бы попытаться это сделать. И это желание у него длится всего пару минут, но Сергей в эти пару минут не возвращается, и поэтому, отмахнувшись от этой мысли, он, наконец, решает спуститься на первый этаж, чтобы перекусить в ресторане и заодно осмотреть место, где Сергей будет играть. Большой чёрный рояль действительно красивый, — не входит в конкуренцию с обычным пианино, что было в пабе, а внутри возникает даже желание поиграть и лёгкое сожаление, что делать он этого не умеет, поэтому придётся только ждать того момента, когда он услышит его игру, — несмотря на их отношения, на восприятие музыки это никак не влияет. Он всё также вспоминает, как чувственно бежали по клавишам пальцы и сколько красок перемешивалось в каждой ноте. Он всё также хочет услышать эту музыку снова, и, по словам Сергея, вечером у него будет такая возможность.