Без тебя не такое, как с тобой

День проходит как-то слишком незаметно. Он завтракает в одиночестве, в одиночестве читает книгу в номере, в одиночестве решает всё же прогуляться по улице и посмотреть, как всё устроено здесь, — а здесь, будто всё иначе от и до. Архитектура странная, люди другие, небо слишком чистое, и он понять не может, нравится ли ему это, — просто непривычно не знать, куда идёшь и зачем. Необычно иметь возможность потеряться, когда как в Петербурге изучена уже чуть ли не каждая улочка в его округе, да и в целом — тоскливо. Неизвестность и страх, что так тоскливо будет и дальше, продолжает пугать, — всего лишь пару суток назад всё было так знакомо, привычно и стабильно, что то, что есть у него сейчас, кажется каким-то странным сном, а человек, из-за которого он здесь оказался, — монстром из кошмаров, на которого Арсений продолжает почему-то совершенно необоснованно злиться. К обеду он не возвращается, банально не успевает, да и погода кажется довольно подходящей, чтобы погулять хоть до самого вечера, — он, кажется, решает именно так и сделать. Обедает в каком-то кафе, гуляет по парку и уже часам к шести чувствует, как потихоньку от долгой ходьбы начинают уставать ноги, и это заставляет его уже неспешно пойти в сторону гостиницы, обдумав за эти часы чуть ли не полжизни, но так и не придя почему-то к чему-нибудь определённому. Он не понимает. Ни того, что будет дальше, ни человека, который незнакомцу предложил поехать с ним, ни даже, к сожалению, самого себя. Сергея в номере он не находит и не может ни по каким признакам понять, возвращался ли тот в принципе, — ключ, которым Арсений закрыл номер и сдал его на ресепшн, всё также там и висел, а спросить о том, забирали ли его, он в тот момент как-то не додумался, да и смысла особого не видит, — не сказать, что его это сильно волнует. Его волнуют сейчас тысячи вещей посерьёзнее, а голову на плечах хочется открутить, чтобы выкинуть и поставить себе другую, которая не будет думать так много. Возвращается Сергей спустя примерно час после прихода Арсения, у которого за это время закрались мысли о том, что, возможно, стоит хотя бы попробовать наладить контакт, который почему-то с каждым их разговором становился всё хуже, но это будто уже закономерно, это будто уже как давно известный факт, что раз они заговаривают, — обстановка будет накаляться ещё больше. Арсений же надеялся на обратное, когда, оторвав внимание от книги, краем глаза следил за перемещениями только пришедшего Сергея. — Добрый вечер. — Добрый. Арсений медлит. Думает какое-то время, пока Сергей копается в своих вещах, откладывает книгу и всё-таки решается сделать хоть какой-то минимальный шаг, заговаривая более-менее спокойно. — Во сколько вы собираетесь играть? — Я уже. Днём. И нет такого, что какая-то конкретная ситуация начинает его злить и сильно выводить из себя, — но когда на плечах множество тяжёлых камней, которые то и дело, что тянут вниз, — каждый новый, даже самый маленький камешек делает ещё хуже, и каждая новая, пусть даже совсем лёгкая обида переполняет эту чашу ещё больше. Он точно не сходит с ума, точно слышал про вечер и ждал того момента, когда сможет вновь окунуться в музыку, — хоть дело даже не особенно в ней. Дело в том, что всё снова идёт не по плану, чего не было в том времени, когда он жил себе спокойно в Петербурге. Дело во всём. И во внешних факторах, и во внутренних, а неудача за неудачей тоже уже начинает порядком надоедать. — Но вы же сказали, что вечером. — Я не говорил, что вечером, я предположил, потому что обычно вечером. Но мне сказали, что за обедом людей будет больше, и я сыграл днём. — А сказать мне, к примеру, вы не могли? — А когда? Разве вы были здесь в обед? — Но вы же договорились с утра, когда я ещё был здесь. — И мне надо было подняться к вам специально, чтобы сказать об этом? Арсений, вы со мной даже не разговариваете, откуда мне знать, что вы вдруг захотите послушать то, как я играю? А Арсений уже перестаёт понимать, где границы нормального, перестаёт понимать, кто из них прав, а кто нет, да и рассуждать на все эти темы он сейчас не в состоянии, — когда он подвержен эмоциям, логическая часть будто отключается в принципе, а нервы, потраченные за последние пару дней лучше точно не делают. Он подрывается с кровати и молча проходит мимо Сергея под его усталое: — Вы куда? — Покурить, — отвечает на повышенном тоне, обернувшись к нему на пару секунд. — Вы же не переносите запах табака, Сергей. И, схватив свой пиджак, сразу же выходит из номера быстрее, чем ему успевают сказать хоть что-то, — ему кажется, что если он сейчас не останется в одиночестве, — взорвётся ещё больше точно, хотя странно: он не был злым человеком, не был человеком, которого легко можно вывести из себя, но последние дни и череда каких-то неудач выводят его из равновесия, в которое он не понимает до конца, как вернуться. Сигарета не расслабляет, — но будто просто приостанавливает бешеный поток мыслей, а ему бы наоборот начать думать в нужную сторону в попытках проследить за истоками своей странной обиды и докопаться до сути, до причин, по которым раздражает любая мелочь, а спокойствие кажется роскошью. Но Арсений этого не делает. Проводит на улице около получаса, за которые эмоции потихоньку начинают утихать, но состояние в норму так и не приходит, поэтому когда возвращается, — даже не думает заговаривать, игнорируя взгляды Сергея, который что-то делает на листе бумаги. Молчание охватывает стены этой комнаты, оно давит и почему-то даже немного злит, — ну ведь глупо. Ну ведь они взрослые люди, а почему-то ни в одной ситуации прийти к кому-нибудь консенсусу не получается. И Арсений чувствует себя именно в том состоянии, когда его способна взбесить любая мелочь, — жужжащая муха пролетит мимо или страница книги не сразу перевернётся, — он подобно бомбе замедленного действия: взорваться может в любую секунду, и как назло этот повод у него появляется, и как назло — по той же причине, что и последние пару дней. Сергей прерывает тишину, заговаривая с ним, но чтобы просто предупредить. — Я взял билеты на поезд на семь утра. И после одного этого предложения в голове появляется сразу множество вопросов: почему не посоветовался, почему так рано, почему не сказал хотя бы пару часов назад, чтобы можно было лечь раньше, но вместо обычного вопроса с губ слетает сарказм, который Арсений почти не контролирует: — А ещё раньше — не получилось, да? — Следующий поезд туда только через четыре дня, а я не хочу здесь оставаться так надолго. Арсений усмехается, опустив кивнув пару раз и опустив голову в книгу, заключая: — Чудесно. И не планируя больше продолжать диалог, думая вернуться к чтению, но сейчас не выдерживает уже Сергей, начиная закипать ответно, чего Арсений совсем не ожидал. — Арсений, ответьте мне на один вопрос. — На какой? Нарочито внимательно он поднимает свои голубые глаза и откладывает книгу в сторону, смотря на Сергея и почему-то уже сейчас чувствуя, что этот разговор ни к чему хорошему их не приведёт. — Вы вините себя или меня? — Что? В чём? — В том, что поехали. А он не находит, что ему на это ответить, — только брови чуть сводит удивлённо к переносице, потому что не думал, что диалог пойдёт об этом, но быстрее, чем он успевает сообразить, что ответить, Сергей продолжает. — Потому что я не заставлял вас, я даже не просил, это было обычным предложением, на которое вы запросто могли не соглашаться, а вы ведёте себя вторые сутки уже так, будто я притащил вас сюда насильно, и обвиняете меня во всём, что только приходит вам в голову, но почему-то всё ещё сидите здесь, со мной в одном номере, а не покупаете билет обратно в свой любимый Петербург. Напомню, если вы вдруг забыли: у вас всё ещё есть возможность уехать в любую минуту, вы можете собрать свои вещи, и мы больше никогда с вами не увидимся, так что вы здесь делаете? Спросите у самого себя: что вы здесь делаете? Для чего вы со мной поехали, если вам так этого не хотелось? Чтобы говорить мне, как я вас раздражаю? Но никаких ответов от Арсения он не требует, — вместо этого, закончив, поднимается с дивана и идёт в сторону выхода из номера, оставляя его с каким-то расползающимся чувством пустоты и лёгким шоком от сказанных слов, которые подобно его музыке: проникают через всю грубость и отрицательные эмоции, доставая до самых тайных закуточков души. Тишина в тот момент, когда он остаётся в одиночестве, начинает казаться почему-то хуже, чем была, когда они просто молчали, не разговаривая друг с другом, — и явно это влияние смысла сказанного, влияние правды, которая почему-то только спустя двое суток потихоньку начинает до него доходить, в то время как он не двигается с места, уставившись в пол. И по мере того, как он понимает: действительно обвинял другого человека в том, в чём виноват сам, потому что так проще и потому что тогда не придётся признавать очевидного, — начинает чувствовать себя глупее, чем даже в тот момент, когда оказался на вокзале, приняв решение уехать. И ведь парадокс во всей этой ситуации и самом Арсении в том, что он даже будучи раздражённым, будучи злым, обиженным, будучи чуть ли не уверенным в том, что эта поездка не принесёт ему ничего хорошего, ни разу после того, как они тронулись с вокзала Петербурга не подумал о том, что может вернуться. Он не думал сходить и купить билет, чтобы не ехать никуда дальше, он не думал выйти на какой-нибудь станции, чтобы расстаться с этим, казалось бы, раздражающим человеком пораньше, он следовал за ним. Ворча, бесясь, но следовал, затыкая все свои мысли, которые начинались со слова: «почему?». Этот голос некой совести или неприятной правды почему-то исходил не из головы, а из уст Сергея с самого начала их знакомства. Что-то я за весь разговор так и не заметил, что вы сильно рвётесь туда вернуться. Не любите или боитесь? Задайте себе вопрос, почему у вас перестало получаться писать стихи. Спросите у самого себя: что вы здесь делаете? Для чего вы со мной поехали, если вам так этого не хотелось? То, что он сам игнорировал днями, месяцами и годами, постучалось в его жизнь, когда он этого совсем не ожидал, испугав, заставив защищаться и построив броню, будто крепость, потому что разбираться в этом — тяжело. Легче забить, легче свалить на кого-то другого, — только вот и побочные эффекты в этом плане имеются. Теперь ему придётся разбираться со всем сразу и с чем-то на порядок большим, чем если бы он не врал себе, когда следовало только признаться во всём. Теперь это затронуло не его одного, но и человека, который по сути ни в чём не виноват. Арсений это признаёт, устало прислонившись спиной к стене и чуть не ударившись головой, минуте на пятой после того, как он ушёл, и от этого становится вдруг слишком не по себе, но это заставляет мозг думать и разбираться во всём ещё активнее, — почему-то сам по себе этот процесс никак включиться не мог, почему-то для этого потребовались его слова, которые будто окунули его в холодную воду и заставили прийти в себя. Изначально раздражала прямолинейность, — Арсений сам был таким человеком, но у него складывалось странное ощущение, будто этот человек знает о нём больше, чем он сам, разглядев это неизвестно, каким способом. Это возмущало, обескураживало даже, пожалуй, возможно, отталкивало, но только по той причине, что друзья его не сказали ему за неделю правды про него больше, чем сказал этот человек за один вечер. Мне просто интересно, вам правда нравится ваша шляпа? Следом выбесило предложение, над которым голову ломал целую ночь, но так и не смог добраться до сути, до причины, по которой он его принял, а теперь шаг за шагом в его голове как-то резко всё начинает проясняться. Что вы здесь делаете? Его раздражало, что его выбили из привычного ритма жизни, его раздражало, что ему дали возможность разорвать не стабильность, а серость дней, потому что как бы всё плохо ни было, — уже приелось, уже знакомо, уже «плавали — знаем», а тут он понятия не имеет, где окажется завтра, а эта неизвестность и надобность покончить с таким родным, пусть и уже наскучившим образом жизни раздражала тоже, будто с него стянули розовые очки. Только вот запоздало, но он с каждой секундой всё больше начинает понимать: сам этого захотел, а ему просто будто сама жизнь предоставила шанс изменить что-то во всём этом омуте, который тянул с каждым днём всё дальше на дно. Он захотел этого сам. И это и есть тот самый ответ на вопрос Сергея, который он ему задал. Не признавался, что захотел, — почувствовал. И за короткие несколько минут смотрения в стену всё становится таким кристально понятным, что голос совести уже является ему не в виде слов Сергея, а начинает трещать в голове, навязывая не только ясность мыслей и всех своих поступков, но и вину за то, что обвинил во всём человека, который дал ему возможность что-то изменить в лучшую сторону. И в этот момент он вдруг начинает чувствовать себя полным идиотом, будто не различал что-то важное под самым носом, — только почему он не мог дойти до этого раньше, до того, как всё испортил своим характером, — так и не понимает, как и то, каким образом теперь всё исправлять. Возможно, обычным разговором, но с ощущением, что после всего с ним не захотят вести диалога, теперь заводить его на порядок труднее. Проходит минут пятнадцать, двадцать, за которые в комнату никто не заходит, за которые Арсений успевает обдумать, переосмыслить всё, что происходило как минимум в последние дни, за которые что-то липкое и неприятное проносится по телу, а вина растёт с такой же скоростью, с которой росла злость совсем недавно. Ему хочется глупцом, дураком себя обозвать, ему хочется, чтобы Сергей вернулся обратно и поговорил с ним, ему хочется извиниться. Он знает, что уснуть сейчас у него не получится точно, но почему-то и выйти из номера, чтобы пойти на его поиски, Арсений не решается, — вместо этого неспешно поднимается с кровати и решает перед сном хотя бы переодеться в лёгкую майку и штаны. Раскрывает чемодан, в котором как раз домашняя одежда, принимается рыться в вещах и натыкается на то, из-за чего сердце вдруг предательски ёкает, будто в него как по боксёрской груше ударили, — он видит свой блокнот, который искал ещё вчера, который якобы пропал и в краже которого он обвинил Сергея, просто потому что это было самое логичное объяснение, в котором опять же не фигурирует вина самого Арсения. И это заставляет просидеть несколько секунд, непрерывно глядя на этот блокнот, будто тот сейчас исчезнет, а потом тяжело выдохнуть, опустив голову. Внутри он во что-то маленькое сжимается, и ему хочется сжаться физически, чтобы от этой свалившейся вины спрятаться, словно его тут не было, словно всё это — не он, потому что совершенно не помнит, когда в последний раз так крупно ошибался. И этот блокнот, пожалуй, становится последней каплей, которая заставляет его подняться с корточек и выйти из номера, несмотря на то что волнительно. Это совсем лёгкое волнение пробирается в глубокие клетки тела и мозга, оно заставляет нервно сжать пальцы и через секунду их разжать, направляясь к лестнице, но желание попытаться исправить хоть что-то вдруг оказывается сильнее этого волнения и желания закрыть на всё это глаза. Арсению извиняться тяжело, — будто слабость проявляется тогда, когда он признает свою ошибку не только перед собой, но это нужно. Это важно. Нельзя переиграть всё сначала, нельзя исправить ошибки в прошлом, но можно их признать и показать, что больше он их постарается не совершать. Когда Арсений спускается на первый этаж, остановившись на последней ступеньке, прислушивается, — до его ушей уже доносится звук мелодии, и он безошибочно теперь понимает, где искать Сергея, но теперь сдвинуться с места и продолжить подходить становится чуть сложнее, — словно боится, что шаги заглушат звук рояля или он помешает тому, что творится сейчас в стенах ресторана. Но звук тихий. И это заставляет Арсения оторваться с места и осторожно, медленно и тихо прошагать вперёд, и с каждым шагом звук становится всё громче, а сердце будто начинает биться всё тише, чтобы этой спокойной, красивой мелодии не мешать. И снова это ощущение: музыка не просто становится ощутимо слышной, музыка невидимой золотой нитью проникает в его голову, его грудь, всё его тело, музыка становится важной, заставляет чувствовать многое, она завораживает. Арсений очень быстро оказывается на пороге ресторана и видит, — зал совершенно пустой за исключением Сергея, который сидит к нему почти спиной, а пальцы бегают по клавишам, создавая то, из-за чего перехватывает дыхание, а уже через несколько секунд это дыхание становится глубже, тяжелее, потому что и музыка перетекает из спокойной в чуть более яркую и быструю, но отчасти даже тревожную. Арсений только и может, — стоять неподвижно и слушать, а его с каждой секундой всё больше сносит шквалом эмоций, мурашки бегут по коже, он будто живёт вместе с этой музыкой, проживает каждую ноту на пару с Сергеем, а в горле застревает странный комок, который остаётся до самого окончания этой мелодии. И всё кончается не тревогой, из тревоги — снова в спокойствие, плавность и лирику, а после последних нот — в несколькосекундную тишину, в которой Арсений, будто придя в себя, несмело начинает шагать вперёд в перемешанных мыслях, часть из которых о том, какое волшебное искусство этот человек может творить своими пальцами, а вторая часть о том, как начать, — извиниться сразу или же после каких-нибудь минимальных объяснений. Подходит он будто бы на слабых ногах, встаёт справа от него совсем рядом, пока пальцы Сергея время от времени касаются отдельных клавиш, но заговорить почему-то не получается, — этот неприятный комок всё также слабо дерёт горло, в котором застревает банальное «прости» и которое он всей душой хочет сказать, но выходит только молчание. Выходит только смотреть на его профиль, сбито дыша и не получая внимания в ответ, будто тот всё ещё не понимает, что он здесь не один, но когда Арсений уже ещё секунда и скажет, — Сергей заговаривает первым, роняя то, что заставляет удивиться: — Садись. Удивиться, но выполнить просьбу, когда тот двигается чуть вбок на своём сиденье, давая Арсению пространство, чтобы опуститься рядом. Арсений не знает, зачем, но терпеливо смотрит в ожидании, и Сергей долго ждать не заставляет, — не глядя на Арсения, устраивает пальцы правой руки на правой стороне клавиш рояля, говорит: — Смотри. И Арсений смотрит. Смотрит на его правую руку и видит, как пальцы поочерёдно нажимают на клавиши, на которых лежат, создавая небольшую мелодию, которую он слышал в той музыке буквально пару минут назад, а сам даже не замечает, не обращает внимания на то, что они внезапно перешли на «ты». — Положи также. Запомнил? — Да. Сергей убирает свои пальцы правой руки с клавиш, и Арсений, боясь забыть, сразу же кладёт свои точно так же, как ему и показали, поворачивая к нему голову в ожидании следующих слов или действий. — Когда скажу, сыграешь один раз. Второй раз сам поймёшь, когда. — А если не пойму? Они в первый раз за это время встречаются взглядами, но вместо ответа на вопрос Сергей снова обращается к роялю. — Третий раз левой рукой нажимаешь здесь. Показывает ему чуть в другой стороне ещё несколько незамысловатых нажимов пальцами и убирает свою руку, позволяя Арсению положить туда же свою левую. Он ничего не спрашивает, хоть и не особо понимает причину, по которой ему решили дать возможность сыграть, но чувствует что-то особенное в этом моменте и поэтому смотрит с интересом, прокручивая в голове, что и в каком порядке ему нужно нажать. Сергей начинает играть. Пробегает пальцами по клавишам на левой стороне рояля, создавая мелодию, которую Арсений от него слышал несколько минут назад, а потом говорит негромкое: — Давай. И позволяет уже Арсению прикоснуться к прекрасному и проиграть небольшую мелодию, которую ему показали, со слегка трепещущим сердцем от того, что эта музыка — теперь и благодаря ему. Сергей продолжает непрерывно нажимать на клавиши и оказывается прав, — Арсений действительно понимает, в какой момент нужно снова проиграть ту мелодию, — не только помнит по обрывку того, что услышал, когда спустился на первый этаж, но и будто бы чувствует, что вот здесь нужно проиграть её снова, — Сергею и говорить не требуется. И создаётся ощущение на несколько секунд, будто Арсений действительно умеет, будто они и правда играют эту музыку вдвоём, — и это наполняет какой-то странной энергией и приятными ощущениями, но одновременно даже и спокойствием, — волнение, с которым он сюда пришёл, растворяется, — на него не злятся. И посылать его тоже, кажется, не собираются. Когда ему говорят: — Другая рука. Арсений реагирует сразу же, проигрывая вторую небольшую мелодию на пару с Сергеем уже левой рукой, будто помогая ему в этой игре, после чего тот, доигрывая последние ноты, плавно заканчивает, перебравшись правой рукой на правую часть рояля, оказываясь к Арсению совсем близко и через несколько секунд погружая комнату в тишину. И эта тишина позволяет Арсению, чуть помедлив, наконец, сказать то, ради чего спустился в принципе. — Извини. Сергей поднимает на него глаза и в голубых замечает настоящее, искреннее сожаление и множество ноток грусти, которые слышны и в голосе. — Я вёл себя глупо, если честно. Не мог смириться со своим решением и с тем, что ты вырвал меня из той стабильности, к которой я привык. Она мне не нравилась, но было так… привычно. Но ты был прав. Я поехал, потому что сам этого захотел. И смотрит, поджав губы и несильно сведя брови к переносице в надежде, что его поймут, а внутри откуда-то уверенность, что Сергей действительно понимает, слабо кивая ему несколько раз, а камни с плеч из-за этого потихоньку начинают спадать, — становится правда легче после своих слов, а в противовес своему характеру извиниться оказалось не трудно. — Скучаешь по Петербургу? Арсений вздыхает, думает пару секунд, закусывая губу и пытаясь действительно понять себя, а не убегать всеми доступными способами от того, что внутри, но начинает издалека. — Знаешь, я считаю, что в любом, даже самом нелюбимом жанре найдётся книга, которая тебе обязательно понравится. Поэтому, если ты что-то оставляешь в прошлом, даже если тебе это не особо и нравилось, ты хоть по чему-нибудь, но будешь скучать. Вопрос не в этом, а в том, пересиливает ли это в пользу желания вернуться. — И как, пересиливает? — А разве я уехал обратно? Арсений улыбается первым, Сергей — следом, потому что всё становится очевидно. Но даже не верится: они впервые разговаривают нормально. Без претензий, злости, обид и споров, и это — жутко непривычно, но впервые ему не хочется заканчивать. — Кажется, мы не с того начали… Заключает он, потому что правда: совсем не с того и совсем не так, как следовало, а после, чуть подумав, спрашивает то, что, пожалуй, тоже его волновало всё это время: — Почему ты меня пригласил? — Мне понравилось, как ты называешь меня нахальным. Арсений тихонько усмехается, качая головой и вспоминая их недавнее знакомство, которое началось точно не лучшим образом, но которое уже, — он чувствует, — изменило его жизнь и совсем немного изменило его. — На самом деле… не знаю. Я редко хочу с кем-то продолжить общение, меня часто люди просто... раздражают. Но ты показался мне тем, кого стоит пригласить. Да и во всём есть минусы. И в путешествии в одиночку в том числе. Арсений понимает: ещё пару дней назад не мог представить, что отправится в какое-то путешествие, не проработав все детали, совершенно наобум, а в одиночку не решился бы вовсе, ведь только когда кто-то рядом — спокойнее. Только когда кто-то рядом — не так страшно. И сейчас особенно, потому что они будто впервые друг другу открываются, Арсений — впервые видит Сергея не в привычно уверенном состоянии, Сергей — впервые услышал часть искренних откровений со стороны Арсения, и этот спокойный разговор, пожалуй, должен состояться раньше, но состоялся тогда, когда это уже точно было необходимым. И это точно лучше: понять друг друга и через себя переступить, чтобы прийти к чему-то хорошему. — Раз уж мы тут… нормально разговариваем, можно глупый вопрос? Арсений уставляется на него заинтересованно, чуть нахмурившись, но отвечает: — Да, конечно. И чуть расслабляется после улыбки Сергея, а после его вопроса: — Ты правда забыл свою шляпу или оставил её специально? Улыбка незамедлительно налезает и на его губы тоже. Вместо ответа он говорит тут же по-доброму: — Да прекраща-ай. И под смех поднимается со стула, впервые не воспринимая это в штыки, потому что вдруг понимает, что Сергей совсем не со зла. Он делает несколько шагов вдоль рояля, перебирая свои мысли, в которых ещё предстоит навести какой-никакой порядок, чувствует внутри желание поговорить с этим человеком о многом, но улавливает то, чего хочется в первую очередь, и, остановившись сбоку рояля, спрашивает или, точнее, просит Сергея об этом. — Сыграешь мне? Он хочет снова в эту музыку окунуться и сейчас, пока в столь поздний час никого тут нет, ему кажется это самым подходящим моментом, даже лучше, чем если бы он пришел на его игру днем. Здесь и сейчас это кажется более личным и более приятным, — Сергей без лишних вопросов и слов касается пальцами клавиш и снова, снова позволяет музыке затянуть Арсения в этот прекрасный омут, который подобно никотину: чем чаще куришь, тем больше хочется снова. Первые секунды он не двигается, слушая что-то сродни всем прекрасным звукам, — пению птиц, шуму листьев, каплям воды, которые падают на лужу, а потом небыстро шагает к столам в нескольких метрах и, повернув один ближайший стул в сторону рояля, садится на него, так и замирая. И удивительно: тем вечером в пабе ему казалось, будто играть для него одного, — вполне возможно, при игре Сергея, сосредотачиваясь только на ней, так казалось каждому, но теперь играют действительно для него одного. И это трогает вместе с мелодией, что снова творит с его сердцем что-то странное, то сжимая его, то заставляя радостно прыгать, и душа: будто парит, будучи захваченной в плен из прекрасного. Сыгранное следует одно за другим, Арсений заслушивается и время от времени следит за лицом Сергея, за его эмоциями, особенно когда музыка становится тревожнее, активнее, напряжение нарастает вместе со скоростью, с которой пальцы бегут по клавишам, душа рвётся наружу из груди и почти выпрыгивает в тот момент, когда на тревожной ноте всё обрывается, и Сергей заканчивает, расплескав внутри Арсения миллион различных красок и чувств. И Арсений ему это позволил. — Ты… творишь такое искусство… Он не привык всё ещё к тому, что во время его игры чувствует так много, что оставляет легкий ступор каждый раз после. Сергей смотрит в его глаза, понимая и принимая эти слова, но, сложив руки на коленях, начинает совсем о другом. — У нас два варианта. Мы можем пойти спать… — А можем? — А можем устроить тебе ещё одну бессонную ночь и прогуляться по Москве. А поспим в поезде. Предложение заманчивое, притягивающее, пусть Арсений и довольно редко гулял ночью, а с кем-то вместе — и того реже, но сейчас он безошибочно знает: хочет этого. Теперь он хочет узнать его получше, сняв не розовые — какие-то слишком тёмные очки с глаз и увидев, что этот человек не такой, каким ему казался. — По-моему, я уже пару дней назад забыл, что такое — поступать логично, поэтому… — Поэтому ты выбираешь сон? И Арсений смеётся. Смеётся, опустив глаза и почему-то не особо сильно даже чувствуя усталость, а затем, снова посмотрев на него, слышит: — Идём. И поднимается следом за вставшим из-за рояля мужчиной, чувствуя легкость, которую почему-то не чувствовал даже в Петербурге несколько дней назад. Это походит на человека, который волок на себе несколько огромных камней, и только сбросив их, понимает, насколько, оказывается, легко без этой тяжести на плечах. В номер они заходят, только чтобы взять верхнюю одежду, — всё-таки ночь, а холод ночью в Москве примерно сравним с холодом днём в Петербурге, поэтому Арсений — своё любимое пальто, Сергей — тёплый пиджак, и оба выходят на улицу, где уже давно царит темнота, но вместе с ней и особенная, будто более личная атмосфера. Людей практически нет и, разговаривая, они ощущают себя так, будто они одни во всём городе, бродя по улочкам и небольшим скверам. Арсений узнаёт Сергея. Узнаёт его путь, слушает с интересом его истории, которых накопилось достаточно за время всех его путешествий, и Арсений в каком-то плане хочет также, — уверен, что за всю его жизнь не наберётся историй столько же, сколько у Сергея за год. У всего есть свои минусы, — Сергей был прав, но и плюсов у таких поездок тоже достаточно, как он теперь видит. Новые знакомства, места, события, и даже не верится: всё это ждёт его где-то впереди. И он, человек, который терпеть не мог неизвестность, намеренно не спрашивает его о том, куда конкретно они поедут дальше. — Я только сейчас понял, как это выглядит. Арсений тихонько смеётся, качая головой и думая о том, что в его действиях действительно достаточно сомнительных моментов. — Что? — Я же тогда был в пабе с друзьями. И представь, что я… говорю им, что выйду покурить, и просто… исчезаю. И ситуация действительно двоякая, — но оба с неё только смеются, хоть Арсений и чувствует вину за свой поступок, не предупредив и никому ничего не сказав, но подумать только: если бы он в тот момент отказался и пошёл бы обратно к друзьям, ничего бы этого не было. — Вышел покурить и случайно уехал в другой город. — Точно… — Напиши им. Как доберёмся до следующего города, отправь письмо. — Да, так и сделаю. Сколько нам ехать? — Больше двух дней. Арсений выбирался куда-то крайне редко и совершенно не любил долгие поездки, — но сейчас, подняв многозначительный взгляд на Сергея, тут же себя останавливает, — не хочет рубить с плеча. Хочет дать шанс всему, что проникает в его жизнь, принимая это не предвзято изначально, как делал обычно. — Кстати... Теперь я знаю, что ты не воровал мой блокнот со стихами. Он смущённо улыбается, засунув руки в карманы пальто, и опустив глаза в пол, — всё-таки неудобно. Наехал на человека, когда как тот оказался совершенно ни в чём не виноват. — Неужели? — Да. Нашёл его у себя в чемодане. И ты не представляешь, как мне стыдно. — Да забыли. Понятно, что я для тебя незнакомец. И спустя несколько секунд, чуть подумав, добавляет: — Но теперь-то ты мне покажешь свои стихи? — Теперь покажу. Отвечает Арсений, подняв на него глаза, и внутри приятно: ему действительно интересно. За это время он успевает уже твёрдо убедиться в том, что этот человек — совершенно не тот, каким казался на первый взгляд, совсем не грубый и не наглый: со своим юмором и характером, который есть у всех, который есть и у Арсения, — вряд ли его характеру можно позавидовать, вряд ли Сергею было легко с ним последние пару дней, когда всё, что было внутри Арсения, — пассивная агрессия в его сторону, но даже в их ситуации: главное друг друга понять, и теперь оба делают работу над ошибками, узнавая друг друга чуть лучше. И за этим занятием часы проходят быстро, а усталость практически не ощущается, пусть и Арсений уже прошёл за последние сутки далеко не один и не два километра, — то, насколько спокойная эта ночь, и то, как легко теперь почему-то становится на душе, будто показывает: ну какая к чёрту усталость, когда всё хорошо? А что-то новое, — спонтанное путешествие в Москву, знакомство с новым человеком и то, что будет дальше, — слегка волнует, но это волнение приятное и как будто бы немного добавляет энергии, давая понять: впереди она ещё пригодится. Всё это время сигареты Арсений даже не достаёт, — курить, безусловно, хочется, но каждый момент, когда он вспоминает о том, что хочет покурить, кажется неудачным для того, чтобы прервать беседу, и каждый раз он думает: договорят на эту тему, отойдёт в сторону и покурит, но каждый раз почему-то забывает. К шести часам не только он, — Сергей тоже чуть ли не валится с ног, поэтому всё, на что у них остаётся силы, — это собрать все вещи, добраться до вокзала и сесть на поезд, едва в силу усталости найдя то место, где садиться им. — Ну ты меня, конечно, и замотал... Произносит Арсений, только вваливаясь в нужное купе и плюхаясь на своё место. — Время идёт, а тот факт, что ты продолжаешь обвинять во всём меня, не меняется. Но Сергей говорит это совершенно беззлобно, шутя и заставляя Арсения улыбнуться. Им приходится дотерпеть до того момента, как тронется поезд и как проводница проверит их билеты, когда до них, наконец, доходит очередь, после чего оба сразу же заваливаются на свои места, потому что сил как таковых просто нет, — не привык Арсений не спать ночью. Сергей — привык, частенько вместо сна находил занятия поинтереснее, но потом всё равно огребал от своего самочувствия по полной. Арсений за эти дни второй раз засыпает в поезде, и в этот раз тоже довольно быстро, — всё-таки, пожалуй, сказывается не только усталость, но и сам шум поезда, который будто убаюкивает и совершенно не мешает, пусть и обычно он засыпал в полной тишине, только лишь под стук стрелки часов на стене. Но теперь, хоть и прошло довольно мало времени, все свои необоснованные обвинения на тему того, что Сергей что-то у него украдёт или, — не дай Бог, как ему вообще пришло в голову? — задушит подушкой, кажутся странными. Поэтому он со всеми этими факторами совершенно спокойно засыпает, просыпаясь только через несколько часов, когда организм подсказывает ему, что он уже выспался. Он сонно разлепляет глаза, переворачиваясь с боку на спину, приподнимется на локте, — Сергей ещё спит, а вот Арсений, глянув в окно, тянется к столику, чтобы посмотреть на время лежащих на столе наручных часах Сергея, — почти три часа дня. Он тихонько зевает, не решая пока что будить своего спутника, усаживается на своём месте, пытаясь раскачаться, и думает о том, что, скорее всего, не стоит злоупотреблять такими перебоями режима, но что-то ему подсказывает, что его намерения окажутся совершенно пустыми. Спустя примерно минут пять Арсений, благодаря какому-то порыву, довольно осторожно тянется к своей сумке, в которую переложил блокнот со стихами, и достаёт его оттуда вместе с перьевой ручкой, которую заносит над листом бумаги с совершенно пустой головой, заранее ничего не придумывая. Весь страх всё со мной, все сомнения — тоже. Вопросов всё тьма в голове. Всё, что происходит, с безумием схоже, Но это теперь в меньшинстве. На первый же взгляд всё угрюмо и странно, Но, если подумать, — не так. Все выводы сделал слишком я рано, Загнавши тем самым себя же в овраг. Он чувствует, — появляются темы, появляются новые мысли в его голове, которые он может превратить в строчки, но, что расстраивает, — получаются всё равно отдельные обрывки того, что чувствует, и ничего цельного, что хоть отдалённо напомнило бы его прошлые работы. Он всё также хочет выливать всё это на бумагу, но у него всё также не получается или получается с огромным трудом, и это тоже наталкивает на размышления, об этом тоже хочется писать, но у него не получается. Не получается продолжить, — только смотрит какое-то время в одну точку, вертя в руках перьевую ручку, и, погрузившись в свои мысли, совершенно случайно её роняет, уже в ту секунду, когда она летит, начиная себя слегка ругать за свою неаккуратность, из-за которой может проснуться Сергей, — так и происходит. Арсений, сморщившись от сделанного, смотрит на то, как Сергей начинает просыпаться, и говорит тихое: — Прости. Не хотел будить. И сразу лезет за своей ручкой, упавшей на пол поезда, пока тот поднимается, чтобы посмотреть на время. — А уже стоило, ночью опять спать не буду. Ты давно проснулся? — Минут десять назад. — И сразу за стихи, — заключает сонно, но с улыбкой Сергей, сев на своё место и посмотрев на блокнот в руке Арсения, грустно поджимающего губы и опустившего взгляд. — Да. И ничего... не получается. И тяжело вздыхает, отложив его в сторону, но не ожидая в этот момент того, что ему скажут: — Покажешь? И почему-то в голове Арсения это выглядит совсем слегка волнительно, — что странно. Он постоянно показывал свои стихотворения друзьям, публиковал их, так что ему не привыкать, — но сейчас он пару секунд мнётся, всё-таки кивает и протягивает блокнот Сергею, скрестив ноги и немного поясняя: — Тут далеко не все, остальные в других блокнотах или просто листах бумаги, у меня они тоже с собой, но в чемодане. А в этом я сейчас пишу. Ну, пытаюсь. Сергей кивает, раскрывая записную книжку на первой странице и принимаясь читать, а у Арсения — сердце чуть быстрее биться начинает, — даёт практически незнакомому человеку что-то очень ценное для себя, и когда он публикует свои работы — всё иначе, он не может видеть вот так эмоции читателей, с друзьями же уже привычно. А здесь — другое. Здесь прямолинейный характер, который порой бывает резкий, здесь он может видеть, может считать всё, что отобразится у него на лице, и хочется себя чем-нибудь занять на эти минуты, хочется отвлечься, не придавать этому никакого значения, но Арсений продолжает практически неотрывно наблюдать за мимикой лица, за глазами, которые бегают по строчкам, за тем, как пальцы переворачивают страницу за страницей, за тем, как Сергей чуть хмурится время от времени и о чём-то задумывается, и Арсений, будто как самый настоящий параноик, будто разглядев на лице подтверждение своим мыслям, спрашивает: — Не нравится? — Нет, не в этом дело, просто... Сергей, отведя взгляд в сторону и опустив блокнот, несколько секунд пытается сформулировать мысль, чтобы та не звучала оскорбительно, — хоть и всегда привык сразу, прямолинейно, но сейчас хочется, чтобы его поняли правильно. — Мне может показаться, но ты будто иногда кого-то копируешь. — В смысле? Кого? — Да того же Александра Блока, к примеру. Арсений ничего не отвечает, сперва смотря в его глаза, будто пытаясь понять, всерьёз ли тот говорит об этом, а потом — всё же начинает думать о том, могло ли так получиться, что он действительно стал копировать чей-то стиль. — Написано очень... глубоко, знаешь. Я понимаю, о чём ты пишешь, понимаю, что ты хочешь сказать, твои стихотворения не просто прочитать и забыть, они заставляют задуматься, у тебя самого хорошая подача. Индивидуальная, живая, просто помни об этом. И снова Арсений молчит, не находя, что на это ответить, потому что одна мысль за ниточку вытягивает вторую, третью, и все остальные не заставляют себя долго ждать. Он задумывается. Задумывается над сказанным, над своим творчеством, вспоминает стихотворения прочитанных им писателей, отсюда, пока Сергей продолжает листать страницы, снова приходит к своему творческому кризису, из-за которого он будто бы чувствует себя не совсем полноценным, словно его творчество — неотъемлемая часть. И ему кажется всё ещё странным как-то откровенничать с тем, кого знает дня три, — и не важно, что они прогуляли всю ночь, разговаривая друг о друге, — но у него есть то, что его тревожит, и сейчас этим поделиться больше совершенно не с кем. Он прикрывает глаза, вздыхает и начинает осторожно, не планируя сейчас заходить куда-то глубоко в дебри своего мозга и своей души. — Я не знаю, — он видит поднятые глаза и опускает свои, будто так проще говорить. — Ты говорил, чтобы я задал себе вопрос, почему у меня перестало получаться писать стихи. Так вот, я не знаю. Правда. — Ответ не всегда лежит на поверхности. А иногда он находится на самом верху, а ты его не видишь, потому что смотришь вглубь. — И где же он лежит на этот раз? — Только ты можешь это понять. — Но я... Арсений осекается на полуслове, тяжело и немного раздражённо вздыхает и поднимает глаза к потолку, переминая свои пальцы, потому что каждый раз, когда он об этом задумывается, — тяжело. — Давай так, что тебе не нравилось? — В смысле? — Ну, в жизни. В том, как ты жил. — Да меня в общем всё... устраивало. — «Устраивало» и «нравилось» — разные вещи. Тем более, даже если бы тебя правда всё «устраивало», ты бы не поехал с совершенно незнакомым тебе человеком, совершенно непонятно, куда. — Я не знаю... Не знаю. Всё было нормально. Арсений делает ещё одну попытку, будто думая убедить в этом то ли себя, то ли Сергея, а тот отрицательно мотает головой и снова, — поразительно, — оказывается прав, и это снова совсем немного выбивает из колеи, но на этот раз не потому что Арсений не хочет об этом думать, — сейчас он не хочет об этом говорить. Поэтому всё, что он делает, — это произносит: — Ладно... не важно. И мысленно благодарит за то, что Сергей не продолжает. После слов Арсения затягивается небольшая и немного неловкая пауза, — ему хочется перевести тему, не думать хотя бы какое-то время о каких-то проблемах и просто, совсем как ночью, поговорить о чём-нибудь хорошем и интересном, и это через какое-то время находит Арсения само. — Как ты пишешь музыку? Сидя за фортепиано или..? — Не всегда, — Сергей улыбается, спокойно принимая этот перевод темы от Арсения. — Иногда импровизирую, когда под рукой есть клавиши, а потом записываю, иногда — представляю музыку в голове. — И ты всегда чётко понимаешь, какой звук в твоей голове какой клавише принадлежит? — Ну да. — А записываешь... по нотам? — Иногда по нотам, но с ними заморачиваться нужно, так что... Он оглядывает купе и, найдя свою сумку, тянется к ней, чтобы вытащить оттуда какую-то записную книжку вместе с карандашом. — Иди сюда. Арсений не медлит, — сразу же перебирается на место Сергея, усаживаясь с ним рядом и с интересом смотря в листок бумаги в клетку. — Часто я просто... представляю, что я играю эту мелодию, представляю перед собой пианино, слышу музыку и думаю о том, какие клавиши я для этого нажимаю. Мысленно разделяю этот лист бумаги на верхнюю и нижнюю часть. Сверху у меня, допустим, левая рука, снизу — правая. Одна клетка — одно нажатие на клавишу. К примеру, начинаем с левой руки вот с этой ноты. Сергей рисует в левой части листа и выше середины какую-то закорючку непонятную для Арсения и поясняет. — Это тринадцатая клавиша. С неё я начинаю свою музыку, представляю, что нажимаю на неё и провожу первую линию. Начиная около ноты, он проводит вправо на одну клетку и останавливается. — Дальше, если нота в голове становится выше, а палец нажимает на одну клавишу правее, я черчу линию вправо и вверх на одну клетку. Если на две клавиши правее, — на две клетки вверх, — а параллельно со своими словами он ему показывает, чертя по клеточкам и пытаясь объяснить как можно доступнее, — И так далее. То же самое и если звук становится ниже. А снизу — всё также, только для правой руки. Если обе руки одновременно, — линии тоже. Если несколько нот я играю только левой рукой, то нижнюю линию начинаю вести через пробел с определённого места. Там есть нюансы, но в целом... так. Арсений зависает с приоткрытым ртом, пытаясь уложить в голове эту, казалось бы, с одной стороны лёгкую, но вместе с этим и сложную схему, о которой ему рассказали, и всё, что он может сказать, это короткое: — Вау. — Помнишь ту короткую мелодию, которую ты сыграл? — Ну... да. И удивлёнными глазами смотрит за тем, как Сергей чертит какую-то ноту чуть ниже середины листа и передаёт блокнот Арсению, что погружает в недоумение его ещё больше. — Попробуй. — Я... Но вместо слов, поджав губы, берёт протянутый карандаш и пытается вспомнить, в каком порядке нажимал клавиши вчера вечером. Сначала — не сложно, просто прочертить линию на клеточку вправо, да и после неё всё получается будто само по себе, — на две клеточки вверх, потому что на две клавиши выше, на одну вниз, и таким образом, просто воспроизведя мелодию в голове и вспомнив свои пальцы, у него выходит прочертить небольшую линию с холмиками и ямками. — Ну вот. Видишь. Ничего сложного, молодец. С виду и правда, но на деле Арсений полностью уверен в том, что тут есть, чем восхищаться, и восхищаться тут не малым. Всё теперь действительно и кажется, и воспринимается иначе, когда атмосфера совершенно не напряжённая, когда внутри нет никакой агрессии и когда вместо многочасового молчания они наоборот разговаривают, сидя всё на том же Серёжином месте. На ближайшей остановке выходят, чтобы добраться до какого-нибудь буфета, — благо, теперь времени у них достаточно, и покурить Арсению удаётся совершенно спокойно, что сделать теперь в этих условиях получается далеко не всегда. Приходится ждать остановки, чтобы выбежать на пять минут и покурить, — да и ноги размять от сидения на одном месте тоже не бывает лишним. День заканчивается быстро, — Арсений и не вспоминает про свою нелюбовь к долгим путешествиям, и то ли это только первый день, большую часть которого он проспал, то ли за разговорами время как ночью проходит незаметно, то ли ему отдалённо действительно начинает нравиться эта атмосфера, — смотреть в окно на природу, на сменяющиеся картинки, разговаривать со своим попутчиком, бегать в буфеты на остановках и в принципе сидеть не в тишине, а с шумом поезда, то ли всё вместе. Но он не жалуется. Сергей продолжает читать его стихотворения, Арсений продолжает в эти моменты совсем немного из-за чего-то нервничать, будто тот может сказать что-то откровенно плохое. Но на деле — Сергей высказывает свои мысли, заинтересованно задаёт вопросы и пытается догадаться, что конкретно Арсений вкладывал во все стихотворения, которые он читает. Замечая, как он с лёгким волнением наблюдает за этим, Сергей открывает следующую страницу и в шутку принимается читать вслух, заставляя Арсения тут же подскочить со своего места и с улыбкой, но возмущением начать предпринимать попытки отнять у него свой блокнот. Выходит это только через несколько долгих секунд, смех Сергея и протестные возгласы недовольного всем этим действом Арсения, который в итоге отбирает свою книжечку со стихами у Сергея и кладёт её на стол, давая возможность, если что, взять. Оба честно пытаются лечь пораньше, чтобы действительно слишком уж не травмировать свой режим хотя бы пока. Оба несколько минут лежат в темноте с закрытыми глазами, пожелав друг другу спокойной ночи, но ни у одного из них заснуть в силу того, что проспали до трёх дня, так и не получается. Арсений ворочается из стороны в сторону, ложится на спину, почти раздражённо выдыхает, пока поезд остановился на какой-то станции, и, чуть подумав, шепчет, чтобы спросить, но если что не разбудить своего соседа: — Спишь? — Нет. Сергей отвечает также шёпотом и следом задаёт зачем-то довольно риторический вопрос: — А ты? — Тоже, — смотря в потолок, Арсений через несколько секунд молчания решает вдруг, что хочет выйти и подышать и Сергею на это намекает также тихо: — Не хочешь выйти? — Зачем? — Просто. Постоять на воздухе перед сном. — Тебе покурить захотелось? Арсений, пробежав глазами слева направо в мыслях, что отчасти его раскрыли, спустя мгновения отвечает: — Нет. В котором больше «да», чем действительно «нет». — Иди кури сам. — Ну пошли со мной. — Зачем? — Не знаю. Почему нет? — Чтобы я просто постоял в сторонке, пока ты куришь? — Ладно, не буду я курить. Просто постоим, подышим. И совершенно непонятно, для кого они шепчутся, но их, кажется, это совсем не волнует. Арсений перебирает пальцами поездное одеяло, так и лежа на спине и поворачиваясь только в тот момент, когда слышит какое-то копошение сбоку и видит поднимающегося Сергея, который, видимо, всё-таки согласился на его просьбу. Просто в одиночку как-то скучно, в одиночку как-то одиноко. Поэтому у Арсения пусть и чешутся руки, — как и обещал, не берет сигареты даже с собой, чтобы не было лишнего соблазна. Они выходят на улицу, где хоть и слегка прохладно, — воздух удивительно свежий и приятный. Арсений сильно втягивает его носом, прикрыв глаза, и медленно выдыхает, пропуская этот воздух будто через всё своё тело. Они не разговаривают, — сейчас это почему-то не кажется необходимым, — Арсений будто, предлагая выйти на улицу, нуждался просто в обычной компании, а совсем не в разговорах. После этой несколькоминутной вылазки Арсений получает то, что планировал, выходя из поезда, — засыпает почти сразу же, будто голова освежилась, и ветром из неё унесло все мысли, так что стоит поезду тронуться, а им лечь на свои места, — сон, к счастью, догоняет их сам по себе, позволяя сбросить сутки. С Сергеем интересно. Это Арсений понял сразу же, при первой их встрече, а теперь, имея возможность вполне адекватно с ним разговаривать, узнаёт много нового. Узнаёт о том, куда они, каким маршрутом, что в принципе есть интересного в Грузии, куда они направляются уже вторые сутки, где он будет выступать и прочие мелочи. Арсений — пишет письмо своему лучшему другу со всеми объяснениями, чтобы отправить его сразу же, как только они доедут до нужной точки. К вечеру пробует снова сесть и что-нибудь написать, — но снова не получается. Снова злится, видит многозначительный взгляд Сергея, которой будто выражает: «если хочешь — поговорим», но только отмахивается от него, пусть и голова заполнена множеством нужного и ненужного тоже, о чем одновременно и хочется поговорить, и нет. Но в целом сутки проходят также спокойно, как и предыдущие, — Арсений с каждым днём будто всё больше работает над своей головой, которая время от времени заполняется большим количеством неуверенности и порой даже страхов. В поезде он не устаёт, — разве что конечности, которые часто приходится разминать, просто путешествуя по вагону, когда долго нет остановок, и уже на следующий день, когда оба просыпаются часов в девять утра, им остаётся всего каких-то несколько часов до Баладжары, — посёлка в Азербайджане, как вынужденной пересадки, а Арсению до сих пор не верится, что он настолько далеко от дома, что он настолько в неизвестном месте, так что на улицу со всем своим багажом из вагона он выходит потерянным. Выходит, оглядываясь по сторонам, видит довольно странную и пустынную местность, — совершенно не то, чего он ожидал, — и зависает на долгие несколько секунд, но Сергей своим: — Идём. Будто приводит его в чувства, заставляя отмереть и проследовать за ним, а что-то внутри подсказывает: на него можно положиться. — Нам повезло. Арсений удивлённо поднимает брови, глядя на подходящего к нему после покупки билетов на следующий поезд Сергея и туша едва недокуренную сигарету. — Не придётся здесь ночевать. Через пару часов прямой поезд до Грузии. — Здесь всё… такое? — Здесь — да. Почти ничего нет, жителей очень мало. Но это не важно, отсюда мы тоже скоро уедем. — Никогда так долго и так далеко не путешествовал. Мне уже непривычно без этого шума поезда. — Осталось немного. — Да, всего-то проехать весь Азербайджан. Арсений улыбается, слыша смешок Сергея, но понимая, что тот имел в виду, — по сравнению с пройденным путём действительно немного. — Устал? — Да нет, — Арсений жмёт плечами, следуя с Сергеем к какой-то лавочке неподалёку. — Просто странно чувствую себя так далеко от дома. Не плохо. Но странно. — Я понимаю. — Правда? — Да. Ты ещё не знаешь, как долго я сам решался в самый первый раз. Сергей усмехается, присаживаясь вместе с Арсением на лавочку и покручивая тот самый раз, когда только-только решился отправиться в неизвестность и глубокую даль от дома, — именно поэтому долго спокойно сносил агрессию от Арсения в свою сторону, — знал, что ему всё это ново и переживательно, пожалуй, даже больше, чем Сергею. Внутри Арсения что-то меняется будто с каждым часом, — это «что-то» совсем незаметное и слабое, это «что-то» даже непонятно, где находится, — в голове или душе, но чувствует он себя совсем немного иначе, следя в окно поезда за сменяющимися картинками Азербайджана, — это одно из того, что ему действительно сильно нравилось во всей этой поездке: смотреть. Смотреть на природу, города, леса, людей, и в голове сразу начинали мелькать строчки, которые он хотел бы записать, но уже даже не решается это сделать, просто потому что не хочет лишний раз себя расстраивать тем, что ничего не выходит. К вечеру, наблюдая за ночным небом, в шутку думает, что теперь уже тяжеловато будет заснуть без этого шума колёс, хотя несколько дней назад думал, что не сможет спать не в тишине, — на деле засыпает даже быстрее, чем в собственной квартире и просыпается от того, что его ненавязчиво и осторожно будят. — Арсений, проснись. Мы в Грузии. Первое, что он слышит, только разлепив глаза, и пару секунд непонятливо смотрит на человека, что прервал его сон, а когда до него доходит смысл сказанных им слов, — приподнимается, прослеживая за взглядом Сергея, и садится, подогнув под себя ноги и уставившись в окно. Первое, что он сразу же видит, — зелень. Много, очень много зелени, яркое, только-только поднимающееся солнце, а вдалеке виднеется речка, и будь Арсений не поэтом, а художником, — непременно бы этот вид нарисовал. Теперь у него не остаётся вопросов, почему его разбудили, теперь он просто завороженно смотрит на то, что за окном, — такое удивительно красивое и манящее, что притягивает всё внимание двух мужчин. — В Грузии удивительная природа. Ты никогда не увидишь чего-то похожего в Питере. И Арсений на секунду глазами стреляет в его сторону, но понимает, — это правда. Зевает, но сонно продолжает смотреть за сияющим солнцем на небе, из-за которого тёмные пятна в глазах появляются на несколько секунд, за сменяющимися деревьями и полями, и здесь, сейчас всё кажется каким-то по-особенному атмосферным и уютным. Они в небольшом купе на двоих, время раннее, — Арсений даже не знает точно, но около шести-семи утра, — между ними — тишина. Не напряжённая, тихая, спокойная, в которой Сергей передаёт ему бутылку воды и пирожок, — из-за чего у Арсения мелькают мысли о том, что тот уже, видимо, где-то выходил, пока он спал. — Ещё примерно пару часов. — До Тифлиса? — Да. И Арсений уже начинает предвкушать. Состояние, похожее на лёгкое волнение, теперь не из-за страха или неуверенности, — почти не из-за этого, — по большей части в силу интереса, который выходит на первый план. Интереса к этим местам, людям, — что-то подсказывает ему, что здесь всё кардинально другое, нежели было в Петербурге, и, очевидно, он оказывается полностью прав. Убеждается он в этом, только-только сойдя с поезда уже там, куда они и держали путь с самого начала. Внимание сразу же привлекают люди, стоящие на перроне, которые тут же кидаются на тех, кто выходит из вагона, — обнимаются с радостными возгласами, целуются, и вроде ничего необычного с виду, но Арсений чувствует в них что-то другое, что даже не смог бы объяснить словами. Он останавливается в ожидании Сергея, взглядом изучающе бегает от одних людей к другим, прослеживает за трогательными сценами наконец-то встретившихся людей и отдалённо чувствует даже укол зависти в районе сердца, — всё-таки нет у него такого по-настоящему близкого человека, который также встречал его с поезда и которого Арсений сам был бы рад видеть настолько сильно. Он держался. Держался за тот свой родной город, за друзей и знакомых, но с каждым днём, с каждым часов будто все больше начинает понимать, что там его кроме его любимой стабильности ничего больше и не держало. И когда он это потихоньку начинает осознавать, — письмо, написанное им, перестаёт иметь такую ценность, — спохватятся ли его вообще? Мысли прерывает Сергей, вышедший с сумкой и вставший рядом, прослеживает за взглядом Арсения и тоже несколько секунд наблюдает за любовными картинами, а после — какие-то мгновения смотрит на профиль Арсения и почти осторожно спрашивает у него: — Идём? И Арсений кивает, идя со своим багажом следом. Если раньше Сергей оглядывался, искал что-то глазами, то теперь чувствуется: он прекрасно знает, куда идёт, что неудивительно, — был тут всё-таки по его рассказам не один и не два раза, поэтому Арсений чувствует себя даже совершенно спокойно пусть и в совершенно незнакомом для себя городе. — Хочешь пройтись? Арсений думает, — логичнее было бы доехать со всем багажом, что у него, но с другой стороны они никуда не торопятся, — только проснулись относительно недавно. На улице тепло, даже жарко, — точно не сравнимо с погодой в Петербурге, к которой он так привык, а всё то, что вокруг, — интересно, и это побуждает его ответить: — Почему нет. И направиться с Сергеем к выходу с вокзала, не переставая оглядываться по сторонам, потому что его начинает удивлять буквально всё вокруг, — особенно, когда они доходят до города. Здесь — всё совершенно иначе, будь он не просто попал в другой город, — другую вселенную, не меньше. Узкие, довольно сильно оживленные улочки, большое количество красивых маленьких домиков, — архитектура другая, непривычная, зелени — огромное количество, где-то вдалеке виднеется высокая гора, а местность, по которой они идут, безумно оживленная, так что иногда им приходится протискиваться через стоящих на дороге, разговаривающих и смеющихся людей, которые тоже кажутся ему странными. Здесь — не как в Питере, где во всех чувствовалась будто своя отдаленная суровость, здесь — всё кажется простым. Люди простые, дома простые, улицы, одежда, атмосфера, отсутствует замороченность в чём бы то ни было. И Арсению, человеку, который совсем недавно носил цилиндрическую шляпу, это кажется странным. Другим. Но интересным. Солнце печёт довольно сильно, так что Арсению в его легкой белой рубашке становится безумно сильно жарко, — появляется желание скорее дойти до гостиницы и сразу же сходить в душ, и если первое выходит довольно быстро, со вторым выходит легкий прокол, потому что как только они снимают номер и вваливаются в него, — Сергей берёт из сумки свою одежду и со словами: — В душ я первый. Тут же скрывается за дверьми ванной. Арсений же такого подвоха совершенно не ожидал, поэтому с поднятыми от такой наглости бровями тяжело вздыхает, выкладывает свою одежду и достаёт из сумки сигареты, — не курил всё-таки непозволительно долго. Сначала думает про окно, но сразу же осекается, с закатанными глазами вспоминая про то, что Сергей не переносит табачный дым, — именно это заставляет выйти на улицу, но немного неуверенно там остановиться. В силу узеньких улочек, людей действительно кажется много, и если бы ещё хотя бы одного курящего человека Арсений встретил бы по дороге, — ему было бы не так странно зажигать сигарету, постаравшись отойти от людей подальше, к лавке, где торгуют какими-то безделушками. Пожалуй, вычислить его, как чужака здесь из толпы можно сразу же, — по всё ещё удивлённому взгляду как минимум. Курить здесь кажется странно, немного даже неуютно, будто курит он один во всей вселенной, но люди совершенно не обращают на него внимания, не таращатся, проходят мимо под непереставающийся шум разговоров, а Арсений, кажется, начинает понимать, что значит, когда «кипит жизнь». Совершенно не такая размеренная, спокойная и отчасти хмурая, как в Питере, — живая, яркая, настоящая. Но вдруг он дёргается, будучи оторванным от своих плавно текущих мыслей, когда откуда-то сбоку слышит чей-то чужой мужской голос, который говорит ему что-то на другом языке. Он сразу же поворачивает на него голову, пытаясь понять, что ему сказали, но довольно ожидаемо сделать у него это не выходит, так что он спрашивает негромкое: — Что? И слушает то, ему сказали, ещё раз с зажженой всё ещё сигаретой. Но и, переслушав слова незнакомого мужчины снова, он понимает: это ему не помогает ни капли, поэтому так и остаётся стоять с чуть приоткрытыми в непонимании того, чего от него хотят, губами в попытке что-нибудь сообразить. — Я не... Не понимаю... Но ещё больше он не ожидает только того, что из-за спины он слышит ещё один мужской голос, говорящий, по всей видимости, тоже на грузинском, но этот голос Арсению стал уже слишком знаком. Он оборачивается на Сергея, нахмурив брови, потому что для него является новостью тот факт, что Сергей говорит на грузинском, и слышит от него после того, как мужчина, приставший к Арсению, отходит: — Он попросил тебя, чтобы ты не курил около его лавки, весь дым тянется к нему. — Ты говоришь на грузинском? Вместо ответа спрашивает Арсений донельзя удивлённым голосом, туша сигарету. — Немного. Подтянул за все разы, что был в Грузии. Давай, иди в душ и пошли. — Куда? — А разве это важно? С улыбкой говорит ему Сергей и идёт обратно в сторону отеля, и Арсений думает: он за ним — за пару с половиной тысяч километров, даже не зная, куда конкретно, так что теперь этот вопрос кажется ничтожным и действительно совершенно неважным. Арсений впервые пробует грузинскую кухню с нотками предвзятости, — всё-таки так сильно привык к обычной еде, что теперь непонятно, как среагирует на другую, но когда пробует то, что принесли по совету Сергея, который явно знает намного лучше, понимает главное, — отодвинуть от себя тарелку не хочется, еда не кажется плохой или невкусной, а отдельные блюда он даже заказал бы ещё, если бы не набил желудок. Ему начинает казаться, что сил будто прибавилось с того момента, как он уехал из Петербурга, — иначе откуда после нескольких дней поезда силы на долгую прогулку по шумному городу, который показывает ему Сергей. Они приходят к какому-то зданию, где по словам Сергея он будет завтра играть, — Арсений даже не успевает выспросить подробности, потому что тот слишком быстро перескакивает на другую тему, ведя его дальше по главным улицам, позволяя ему отправить написанное письмо, доводя Арсения до реки и прогуливаясь с ним по побережью, а у Арсения время от времени улыбка на губах, когда он наблюдает за жителями, за их непосредственностью и простотой, — про что ему и рассказывает Сергей, пока они гуляют. Рассказывает про их доброту, готовность помочь, про то, что с ними всегда легко и про многих своих знакомых в Грузии, и Арсению это всё ещё кажется странным, но отдалённо даже начинает нравиться, словно не в совершенно чужой город приехал, а куда-то в огромный и тёплый (во всех смыслах) дом, где ему рады. И ближе к вечеру, когда солнце уже скрывается за горизонтом и наступает темнота, он в этом будто ещё больше убеждается, когда идёт с Сергеем обратно к гостинице. Учитывая, что солнце не светит и не превращает кожу в раскалённый шар, как днём, сейчас, в десятом часу вечера, на улице по-настоящему хорошо, а лёгкий ветерок каждый раз, когда дует прямо в лицо, дарит ещё больше расслабления. Количество людей на улице изрядно уменьшилось, гул и шум разговоров становится намного тише, и только кое-где слышна какая-то музыка, и почему-то Сергей, свернув с пути, который привёл бы их к гостинице, резко поворачивает как раз туда, в сторону звучащей музыки. Не до конца Арсений понимает, для чего, но всё равно сразу же и даже без каких-либо вопросов идёт за ним. Потому что самому интересно посмотреть на то, что там происходит. Музыка становится громче по мере того, как они приближаются, и уже через несколько минут оба выходят к какому-то летнему кафе со столиками под шатром. На стульях, у дороги столпились люди, часть из которых — танцует, другая часть — сидит с яркими улыбками за столиками, один — играет на баяне, а другой — на аккордеоне, и становится понятно, откуда шла такая весёлая музыка, откуда был слышен шум голосов, что-то подпевающий или изредка посвистывающий. Для Арсения, для его мира — странно вот так вот на улице, пусть и в Питере можно было многое встретить, всё-таки здесь атмосфера кажется другой, из-за которой улыбка на губы лёгкая налезает, пока он, остановившись, смотрит за танцующими и поющими что-то людьми. Он пусть и устал, но становится веселее на душе, будто бы отсюда веет счастьем, хоть он и понимает, что у людей множество своих проблем, но сейчас они — танцуют, смеются и веселятся, и это то, что их в данный момент нехило так объединяет. — Идём? — Куда? Зачем? — К ним. Почему нет? — Да ну. Арсений усмехается и мотает головой отрицательно, тут же отворачиваясь, — ну что ему делать? Всё это кажется таким не для него, что странно будет сейчас оторваться с места и пойти вместе с жителями этого города танцевать, не так его воспитывали, не таким он был по своей сути, — хотя с другой стороны, разве это было его — вот так вот спонтанно уезжать? И на фоне всего этого танцы, пожалуй, кажутся мелочью, но всё равно что-то продолжает его останавливать. — Не хочешь? — Не знаю, — Арсений отвечает честно, пожимая плечами и не отрывая глаз от веселья, что происходит в нескольких метрах. — Они же знают друг друга, наверное. И тут мы, совершенно чужие. — Для них это неважно. Пошли, сам всё увидишь. — Серёж, я... Но сопротивление Арсения не особо сильное, — по большей части из-за того что где-то внутри и сам хочет вот так вот: без каких-либо зажимов, забив на свою серьёзность и всё, что только его сейчас останавливает, и именно замечая это, Сергей молча берёт его за запястье, заставляя Арсения прерваться на полуслове, и ведёт его в сторону людей, а тот — не сопротивляется, будто ничего ему больше не остаётся. И именно здесь, именно сейчас Арсений убеждается в свободе и лёгкости этих людей, которые встречают их с улыбками, что-то говорят, и какая-то девушка Арсения сразу же подхватывает под руку и завлекает в резвый танец, пока тот не успевает даже ничего сообразить. Ноги, словно не ходили весь день по городу, сами начинают отплясывать, завлекая его в круговорот происходящего, так что он даже Сергея теряет из виду. Кто-то сбоку хлопает, кто-то свистит, кто-то другой подхватывает своей правой рукой левую руку Арсения и начинает с ним кружиться, и он чувствует себя полностью здесь, в этом моменте, совершенно ни о чём не думая, а будто все они — единый организм сейчас, будто его тоже объединяет тот факт, что в голове миллион мыслей, но он всё равно веселится, забывая про них, как и все, кто тут находится. Когда глазами он натыкается на Сергея, — видит, что и тот времени зря не теряет, что-то говоря мужчине с аккордеоном, который этот мужчина ему передаёт, — всё-таки с клавишами Сергей на «ты». И немного неумело, чуть не роняя, но он начинает на нём играть, встречаясь взглядом с Арсением, который во всеобщем потоке вдруг заливисто начинает смеяться, находя забавным всё, что сейчас происходит, и в особенности то, как Сергей невысокого роста забавно смотрится с этим большим аккордеоном в руках, с непривычки неторопливо перебирая пальцами. Смеётся, не думая ни о чем, остановившись на одном месте и от смеха немного склонившись к ногам. И кажется всё таким простым, лёгким и совершенно беззаботным, когда он смотрит в глаза единственному знакомому за все тысячи километров человеку и с какой-то ерунды в силу обстановки смеётся так, как не смеялся уже давно, на удивление привыкая довольно быстро ко всему, что его окружает. Он продолжает танцевать, даже когда сбивается дыхание, и от сил остаётся только одно название, останавливается и чуть ли не валится с ног, только когда все начинают хлопать, а музыка заканчивается, и несмотря на дикую усталость, — на душе хорошо. Хорошо по-настоящему, — впервые за долгое время он вспоминает это чувство, плетясь с многозначительным взглядом и улыбкой к Сергею, оставаясь под впечатлением всю оставшуюся дорогу до гостиницы и под этим же впечатлением лежит на кровати, пытаясь уснуть ещё долго, улавливая перед сном ещё одну мысль: в силу сложившихся обстоятельств, в силу того, что Сергей не переносит запах дыма, в силу большого количества людей и иногда отсутствия времени, как такового, — он почти незаметно для себя стал курить в два раза меньше, чем курил ещё несколько дней назад, в Петербурге. И в эту мелькнувшую секунду он начинает осознавать, что в нём действительно что-то начинает меняться всё больше и больше, — ещё несколько дней назад ему нужно было всё строго знать, что куда и зачем, спонтанность — совершенно не его конёк, но он будто стену какую-то сломал, прыгнув вместе с Сергеем в тот поезд до Москвы. Ещё неделю назад его стали бы раздражать такие столпотворения, такой шум во многих местах, а теперь он решил относиться ко всему происходящему непредвзято, — что началось как раз таки после того разговора с Сергеем ночью. И он старается. Моментами тяжело, но он старается смотреть на всё не под негативным углом, а совсем наоборот, и это действительно иногда оказывается сложно, но в такой ситуации — необходимо. В такой ситуации скептицизм — последнее, что только может ему помочь. Поэтому он только мысленно и совсем недолго ворчит, когда его будят слишком рано, совершенно спокойно пробует новые блюда, которые советует ему Сергей, и даже с каким-то интересом знакомится с его знакомым, к которому они приходят в гости и который много чего Арсению на слегка ломаном русском рассказывает про культуру Грузии, — а от кого про неё ещё лучше узнавать, кроме как у коренного жителя? Про их обычаи и традиции, историю, народ, довольно отзывчиво предлагает им экскурсию по красивым и значимым местам Тифлиса, но Сергей говорит, что как-нибудь в другой раз, мол, они уже спешат, — Арсений правда не сразу улавливает, куда конкретно, а потом вспоминает, — тот должен сегодня играть. Что это будет за мероприятие, понятия не имеет, поэтому начинает выспрашивать, как только они выходят от этого мужчины на улицу. — Одна женщина, которую я знаю уже много лет, учит детей и подростков игре на пианино. Не только своих, но и соседских или знакомых, да и просто, кто захочет. И каждый раз, когда я сюда приезжаю, я всегда играю для её учеников. Не знаю я, если честно, что им так нравится... Арсений смеётся, потому что в игре Сергея может нравиться примерно всё, — и Арсений влюбился в неё настолько, что следует теперь не только за этим человеком, но и за его музыкой в том числе. — Бесплатно или..? — Да, бесплатно, конечно. Им всегда бесплатно. — Мне-то будет там место? — Думаю, найдётся. Арсений понимающе кивает на всё сказанное и ждёт теперь его игру, как ничто другое, будто действительно путешествует не за Сергеем, — за его творчеством. Когда они добираются до здания, проходят по комнате со стульями и стареньким пианино и заходят в следующую комнату, чтобы подождать, пока все соберутся, Арсений вдруг кое-что замечает. Сначала первые минуты он думает, что ему кажется, потому что Сергею это совершенно несвойственно, но с каждой минутой это становится всё более очевидным, — по его мимике, время от времени брожению по комнате, так что Арсений вдруг чётко понимает: Сергей переживает. И это будто для него разрыв шаблонов, — человек, который побывал во многих ситуациях, который, не боясь, путешествует по миру, вдруг переживает из-за какого-то выступления, и в этот момент вопрос вылетает сам собой: — Ты что, волнуешься? И на секунду Сергей кидает взгляд, в котором читается, что он не ждал такого вопроса, но, чуть подумав, всё-таки отвечает. — Обычно я не переживаю перед выступлениями, но тут... дети и моя хорошая знакомая, и будто ответственности что ли больше, не знаю. У Арсения одно большое «ого» в голове и удивление, с которым он на него смотрит, но тут же осекается, пытаясь его спрятать. — И что? Это же не значит, что ты можешь сыграть как-то не так. Это то же самое, если я буду бояться, что не так покурю. Сергей усмехается, отводя глаза и едва заметно кивая, а Арсений решает вместо шуток сказать что-то чуть более серьезное в попытке подбодрить. — Серьёзно, Сергей, всё пройдёт, как надо. Как и всегда. На что в ответ мягкая, благодарная улыбка, и Арсений всё чётче понимает, что ему нравится узнавать его с разных сторон. Ещё буквально минут пять они находятся в этой комнате, после этих пяти минут приходит женщина, — по довольно вежливому и мягкому общению её с Сергеем Арсений понимает, что это именно та, которая учит детей, — и после небольшого диалога они все втроём следуют туда, где стоит пианино, и где уже по местам рассажено немалое количество детей и подростков. Арсений примечает себе стул в третьем ряду, опускается на него и ждёт, мысленно будто ещё стараясь приободрить Сергея, который под перешёптывания садится за пианино и чье волнение отчасти будто бы передается и ему самому. Женщина — говорит несколько слов детям на грузинском языке, — Арсений совершенно не понимает, что конкретно, — и уже после того, как все смолкают, начинают доноситься до ушей первые звуки, снова творя с ним это: вводя в какой-то странный транс и забирая все ненужные мысли из головы. Он понимает, чувствует: как это удивительно и приятно — творить искусство, которое так сильно откликается другим людям, но сам Арсений за стихи свои сесть всё ещё не решается. В голове отпечатывается впечатление за впечатлением, он их будто копит, чтобы потом огромным скопом вылить всё на бумагу, только вот хочется сделать это прямо сейчас. Потому что в такие моменты душа будто начинает петь, в такие моменты начинает прорисовываться былое вдохновение, в такие моменты хочется творить прекрасное, — когда он слышит прекрасное. Уже услышанные мелодии продолжают трогать душу, а процесс восхищать: в голове Сергея укладывается невообразимо много информации, а мастерство завораживает так сильно и, — Арсений замечает, — не только его одного. Дети сидят совершенно спокойно, слушают внимательно и даже не переговариваются, а, повернувшись на девочку неподалеку, Арсений замечает слезы на глазах, — настолько проникновенно. И время проходит, — пролетает, скорее, совершенно незаметно, а ему мало. Ему хочется, чтобы музыка не заканчивалась, так и не выпуская из своего цепкого плена. По окончанию, он даже сообразить ничего не успевает, — дети подлетают к Сергею в тот же момент, облепляя со всех сторон, что-то ему говоря, спрашивая, за чем Арсений наблюдает с яркой улыбкой, и сколько бы женщина ни пыталась их от Сергея оторвать, — это Арсений понимает по мимике, жестам и тону, — выходит это далеко не сразу. Ещё слышатся какие-то ноты, Сергей им что-то показывает, смотрит, как дети жмут на клавиши, пытаясь повторить эту мелодию, пока Арсений, перебравшись на первый ряд, за всем этим неотрывно наблюдает, видя то, с каким терпением и какой добротой Сергей с ними обращается, не злясь и даже не прогоняя. Окончательно все уходят только минут через двадцать. Они остаются совершенно одни в комнате, у Арсения, наконец, появляется возможность подойти вместе со стулом, который ставит рядом, сесть и услышать спокойное и улыбчивое: — И так каждый раз. Всё им интересно. Арсений кивает. Думает несколько секунд, опустив глаза, и произносит то, что думает: — Ты хороший человек. — Неужели уже не нахальный? Сергей отшучивается, и у него получается вызвать очередную усмешку у Арсения. Всё это, кажется, было слишком давно. — Это не взаимоисключающие друг друга вещи. — Тут ты прав. И Сергей, словно решая, что Арсений сюда подвинул стул не просто так, начинает рассказывать ему про ноты, наглядно показывая их на клавишах, уча ещё одной коротенькой мелодии, но в которой уже обе руки задействованы одновременно, и это уже сложнее, потому что те выполняют разные задачи. Арсений пытается, сбивается, пробует одной рукой, двумя, сбивается снова, хоть и старается, и только через несколько попыток у него выходит что-то нормальное, что не может не радовать, — ему нравится. Ему нравится воспроизводить мелодию самостоятельно, и он проигрывает её несколько раз, пытаясь закрепить, запомнить, сделать её лучше, а потом с гордой улыбкой смотрит на Сергея, мол, смотри, получилось. Мыслей после этого дня к тому моменту, как они идут к гостинице, — вагон. Причём многим больше, чем тот, в котором они ехали в Тифлис, будто просто снова наступает этот момент самокопания, а в голове всего настолько много, что разложить по полочкам становится очень сложно, — непонятно, куда и что засунуть, как утрамбовать, чтобы ничего не упало и не развалилось. Ему хочется поговорить, обсудить, поделиться в кои-то веки не с бумагой, — с настоящим, реальным человеком, чего он делать то ли не любил, то ли не умел. И что странно: когда у него было достаточное количество людей, с кем он мог поделиться, — он этого не делал, а сейчас, когда рядом есть один-единственный человек, которого он так мало знает, желание рассказать уже возникает, — кажется, постоянное нахождение рядом сплачивает посильнее выхода в паб пару раз-два в неделю. Арсений думает, думает, но всё не понимает даже элементарного. Как начать разговор? С чего? Как хотя бы минимально уложить мысли в слова? Да и нужно ли это? А сказать, как назло, хочется многое, но на вопросы о том, что не так, — отмахивается и чувствует себя, будто на него напала усталость не только за сегодняшний, а ещё и за несколько предыдущих дней, поэтому после небольшого перекуса где-то по дороге и после возвращения в отель, когда уже когда стемнело, — падает на раскладной диван, но всё продолжает думать, разгребая всё, что некогда отметал в сторону. Сил нет, но и спать не хочется, — а это Арсений жутко не любил, потому что не может ничем заняться, кроме как лежать побитой собакой и гонять в голове надоедливые мысли. И о своём творчестве, друзьях, которых оставил в Петербурге и по которым, — что отчасти удивляет, — даже не скучает, обосновывая это тем, что слишком мало времени на это и слишком много впечатлений, которые оттесняют воспоминания. Он слышит, как Сергей где-то копошится, слышит, как тот ложится на кровать, а после слышит тишину, которая будто даёт ему шанс заговорить, но не решается Арсений долго. Только зачем-то спрашивает шёпотом так же, как и несколько дней назад: — Спишь? — Нет. А ты? — Тоже. И всё продолжает молчать, но в какой-то момент его что-то подталкивает, какой-то лёгкий порыв, которому он поддаётся и начинает немного издалека с той мысли, на которой в данный момент остановился. — Отвечая на твой вопрос, специально. — Что? — Оставил шляпу. Сергей даёт ему возможность продолжить, ничего у него не спрашивая, — становится интересно, к чему это может привести. Арсению, на самом деле, тоже. — Знаешь, я всегда... хотел быть лучше, выше, мне казалось, что я недостаточно талантливый, делаю недостаточно много, одно не так, другое. Я смотрел на тех, кем восхищался, и, наверное, это хорошо, когда ты стремишься оказаться на том же уровне, но мне кажется, что я не хотел быть, как они. Я хотел быть ими. Мог ли я подражать чьему-нибудь стилю? Конечно, это возможно. Носил ли я шляпу, пытаясь кого-то из себя строить? Да, чёрт возьми. Иногда я даже не понимал, где заканчивалось то, что мне навязали, и начинался я. — В стихах. — Что? — Ну, ты начинался. Арсений хмурит брови, смотря ровно в потолок, обмозговывает эту мысль несколько секунд и понимает: это правда. Абсолютная правда, потому что даже если он что-то не обдумывал, — всё равно выливал на бумагу то, что его волновало. И продолжает всё также эмоционально, потому что сейчас ему выливать это некуда, и, возможно, это и есть одна из причин, по которой сейчас он говорит обо всём этом Сергею. — Но сейчас я даже этого не могу. Я привык, что всё всегда могу выплеснуть на бумагу, но не теперь. Я постоянно думаю об этом, пытаюсь понять, в чём причина, вспоминаю твой вопрос о том, что мне не нравилось в моей жизни, и понимаю, что… всё. Мне не нравилось, как я жил, не нравилась эта скучная жизнь, не нравились люди, для которых дружба — это пойти и раз в неделю посидеть в пабе. Но больше всего мне не нравилось, что я ничего с этим не делал и никак это не исправлял. И вот я лежу… за пару тысяч километров от дома. И всё это рассказываю человеку, которого знаю неделю. И осознаю всё это только сейчас. Безумие. В конце Арсений усмехается, вываливая всё это огромным скопом, в котором чтобы разобраться, понадобится точно побольше, чем одна ночь, но когда он не просто завуалировано выплёскивает это на бумагу, а проговаривает, — всё становится более осознанным и понятным. — Я так понимаю, ты ни с кем об этом не говорил? — А кто бы меня понял? Сказали бы, что зря об этом думаю, потому что… ну что меня может не устраивать? У меня же нормальная жизнь, всё есть, а друзьям всё это правда нравится, я вижу это в их глазах. И это хорошо. Кому-то правда нравится… такое, у кого-то жены, дети. Но меня иногда всё так раздражало. Эти люди, бессмысленные походы выпить, глупые разговоры, одиночество. Он, совершенно не подумав, вываливает эти слова и в особенности последнее, на котором голос становится на тон тише, — он совершенно не собирался об этом говорить. И Арсений не знает, чего ждёт в ответ на свой монолог, — в общем-то ничего, целью было больше именно поделиться, но ему вдруг говорят после какого-то времени молчания: — Вставай. И Арсений совсем не понимает. — Что? Зачем? — Вставай-вставай. Но приходится выполнить с вопросами в и так перегруженной голове, — всё же интересно, что тот задумал и для чего его ведут в сторону окна, а от этого человека, как ему кажется, можно ожидать, чего угодно, и он не ошибается, потому что то, что происходит дальше, снова кажется верхом какого-то безумия. Арсений не успевает ни среагировать, ни сказать что-либо, когда Сергей, подойдя к окну, открывает его и буквально кричит в открытое окно на улицу: — Мне всё надоело! У Арсения, — глаза из просто удивлённых и любопытных превращаются в такие, будто перед ним только что случилось что-то невозможное. Он не понимает, как на это реагировать, не понимает, почему Сергей ведёт себя так, будто это в порядке вещей, но почти испуганно шепчет сразу: — Ты что делаешь? И его ещё больше ставят в ступор, когда говорят: — Теперь ты. — Чего? — Давай. — Зачем? — Полезно. Сергей усмехается, глядя на него так, будто действительно ждёт, что Арсений это сделает, но кроме как тупо смотреть в карие глаза, ожидая того, что ему скажут, что это шутка, Арсений больше ничего не может, потому что это — что-то чересчур абсурдное. — Нет. Он говорит, поджимая плечами, будто даже не понимает, почему это надо объяснять, но Сергей не сдаётся. — Почему? — Почему? Да хотя бы потому что сейчас поздно. — Арсений, сейчас даже не десять, так что не так и поздно. Большинство, даже если услышит, всё равно не поймёт, что ты сказал. Давай. — Нет. — Давай. — Это странно. — Ну и что? Самый железобетонный аргумент, который Арсений только слышал в своей жизни и на который даже в общем-то ответить нечего, — он фыркает и усмехается, будто не верит, что его сейчас подталкивают на какое-то безумие, но смотрит в уверенное лицо Сергея и понимает, что ситуация похожа на ту, что была неделю назад. Он говорил себе «это бред, я никуда не поеду», а получалось: «действуй». И это «действуй» сейчас, которое подкреплено ещё откуда-то взявшейся частицей доверия к этому человеку, вдруг действительно толкает его на то, что всё ещё считает сумасшествием. Он сдаётся под этим взглядом. Сдаётся, как и вчера, когда его повели танцевать, сдаётся, делает шаг к окну и негромко, но кричит: — Мне всё надоело! — Громче. И Арсений тут же это выполняет, поддавшись порыву, на который натолкнул его Сергей. — Мне всё надоело! — Ещё громче. — Мне всё надоело! Арсений уже кричит в полную силу, будто выплескивая весь свой негатив и всё, что правда надоело, в окно. Спустя секунду Сергей к нему присоединяется, крича туда же: — Меня раздражают люди! Арсений повторяет и это также громко. — Меня раздражают люди! — И я от всего устал! — Я от всего устал! Ему уже не нужны «громче» от Сергея, потому что сам кричит, сам выплескивает во вселенную, выливает накопившиеся эмоции, и когда оба замолкают, — чувствует себя странно, с неким драйвом и лёгким адреналином в крови. Хочется почему-то рассмеяться, но Арсений только выдыхает резко, будто только что пробежал дистанцию, и поворачивается к Сергею, почти ожидая какой-то его следующей реакции, и она не заставляет себя ждать. Тот улыбается мягко, почти гордо и говорит: — Поздравляю. Сегодня ты справился с первой своей задачей. И облокачивается о подобие подоконника, всё смотря на теперь чуть озадаченного Арсения. — Что? С какой? Но объяснение оказывается безумно простым. — Найти причину, по которой у тебя творческий кризис. Ты нашёл. Арсений вспоминает его слова. Вспоминает, что ничего не бывает просто так, и всегда должна быть причина, вспоминает, что «часть искусства состоит в том, чтобы увидеть её, а другая…» — Но я и до этого со второй частью справился. Я же исправил. — Вторая часть не работает без первой. Увы, просто исправить мало. Арсений облокачивается рядом, смотрит в окно и чувствует: легче. И от того, что сам дошёл до того, что волновало, и от того, что мыслями своими поделился, и от этих странных криков в окно, и от того, что его понимают. Не просто говорят «понимаю», а правда понимают, и для него это ценно. Для него, оказывается, это важно, а ещё: делиться с кем-то далеко не так плохо. — Спасибо. Отчего-то чувствует надобность сказать это, сказать искренне и посмотреть в глаза, будто эту искренность передавая и ими. И его снова безмолвно понимают. — Ты так делал раньше? — спрашивает Арсений, чуть нахмурив брови. — Как? — Ну, кричал в окно? — Нет, конечно, я что, дурак что ли? И снова, усмехнувшись и отойдя от окна, удивительным образом вызывает у Арсения смех, хотя всего несколько минут назад тому казалось, что голова вот-вот взорвется, а теперь совершенно удивительным образом Арсению удаётся с почти опустошённой, — удивительный эффект, — головой лечь обратно на диван, ещё какое-то время поговорить с Сергеем и уснуть, отдалённо начиная чувствовать себя ещё лучше. Что конкретно дало такой эффект — не знает, но этот груз постепенно начинает его отпускать, хотя всего лишь неделю назад не было даже надежды на это, а ещё несколько часов назад он думал, что груза как такового и нет, оказалось: всё ещё висит на плечах, привязанный за ниточки, которые начинают рваться с каждым часом всё больше и больше, одна за другой. На утро — порвалось несколько ниточек, из-за чего очередные прогулки по городу, знакомства с ещё парочкой Серёжиных знакомых проходили почти без натиска прошлых предрассудков, к вечеру — ниточек с камнями стало ещё меньше, что позволяет теперь дышать более свободно, веселиться более искренне, а восхищаться тем, что вокруг, сильнее, но Арсений всё также не берёт в руки свою перьевую ручку и блокнот с множеством пустых листов, будто пока чувствует: не время. Но и относится к этому легче, будучи откуда-то уверенным в том, что этот момент, нужный момент обязательно настанет, — с этой уверенностью тоже становится проще. Эта уверенность режет ещё несколько нитей, роняя привязанные к ним камни. На уставшие ноги оба не обращают внимания ни на этот день, ни на следующий, — Сергей в принципе планировал уехать раньше, но желание Арсения посмотреть этот город ещё становится для него в этот раз определяющим, и ближайшие сутки он продолжает водить его по различным местам Тифлиса, в которых был сам, и по некоторым, где даже не был, а ехать оба решают в ночь, чтобы поспать несколько часов в поезде и с новыми силами броситься на исследования очередного города. С каждым днём Арсений понимает: забегая в прошлое, он всё меньше вспоминает о той жизни, что была у него в Питере, до всего этого, но время от времени в воспоминаниях проскальзывает их с Сергеем встреча, его первое впечатление, споры, которые теперь кажутся бесконечно глупыми, и подгоняя уже в следующем городе Сергея до ближайшей закусочной, у проголодавшегося и идущего лёгкой походкой Арсения всплывают его же слова, когда они только-только отправились в Москву. «Я не могу понять, почему вам нравится жить в такой несвободе» «А разве свобода — постоянно таскаться по отелям, поездам и прыгать с места на место?» Теперь он вдруг начинает понимать: это — самая настоящая свобода. Несмотря на скачки с места на место, несмотря на то, что он не всегда высыпается, живёт от отеля до отеля и от поезда к поезду, перед ним будто открывается весь мир: такой непонятный, неизведанный, но жутко интересный со всей своей красотой и необыкновением. И Арсений в этот мир влюбляется, с любопытством рассматривая улицы нового города после их заселения в отель. Все необходимые вещи, — деньги и на всякий случай блокнот с перьевой ручкой, — Арсений довольно удачно сбагрил в Серёжину сумку, потому что своей маленькой нет. К вечеру, изучив какую-то часть города, полюбовавшись фонтанами и горами где-то вдалеке, они добираются до места, где Сергей сегодня собирается играть, — тот безошибочно знает, куда идти, знает, где можно подзаработать, исполнив свои мелодии, и на этот раз выбор падает на большой двухэтажный ресторан с роялем на втором этаже. Он договаривается с владельцем и уже спустя несколько минут садится играть, Арсений же — усаживается у свободного столика неподалёку, оглядывая красивое помещение. А потом — снова музыка, забирающая в какой-то отдельный мир, и такие моменты кажутся идиллией. Все окна, балконы распахнуты, — даже вечером сейчас довольно жарко, — уже знакомые мелодии задевают все нужные струны души точно также, как Сергей задевает пальцами клавиши, народ стихает, переходя на шёпот, а со временем — прибавляется, и Арсений прекрасно понимает тех, кто идёт сюда, как минимум, чтобы это послушать. Вечер кажется одновременно и незаметным, — за музыкой секунды и минуты летят слишком быстро, — и долгим, потому что на этот раз Сергей с перерывами, но играет намного больше, чем несколько мелодий. Играет весёлые, грустные, и Арсению кажется, что ему никогда не будет много. Арсению кажется, что он способен час за часом слушать звук этого музыкального инструмента, а в частности — игру Сергея, которая не перестаёт быть особенной, эмоциональной и совсем не механической. Чужие разговоры, шёпоты, шум столовых инструментов не так сильно, но мешают, — ему хочется тишины. Полной тишины, где из звуков только музыка, а из людей только они вдвоём, и со временем это становится более осуществимым. Людей становится меньше, потому что время уже довольно позднее, Сергей заканчивает играть, садясь за стол с Арсением и, наконец, заказывая поесть, а Арсений внутри знает: ещё попросит. Попросит сыграть что-нибудь ещё, когда все уйдут, попросит научить ещё хотя бы одной небольшой мелодии, потому что ему понравилось. Ему понравилось играть, и ему понравилось, как играют для него: стараясь так же, как и перед огромной толпой народу. И когда они остаются одни во всём этом зале, доедая заказанное совершенно бесплатно, чувствуется: во всём этом есть что-то особенное. — Ты не устал? — Да не сказал бы. А ты? — Сыграешь ещё что-нибудь? И Сергей брови хмурит с лёгкой усмешкой, — ему правда странно, что за весь этот вечер и все предыдущие разы Арсению эта музыка не надоела, но без лишних вопросов поднимается со своего места и идёт к роялю, после чего от стен снова начинает отскакивать музыка, звучащая только для одного человека, у которого сразу же вместе с музыкой начинает петь душа. Он вдыхает полной грудью, улыбается, встаёт на ноги спустя какое-то время и идёт к балкону, потому что душно становится даже со всеми открытыми окнами, а вдруг начинает конкретно хотеться воздуха, который Арсений получает, смотря на тёмное небо, прикрывая на несколько секунд глаза и чувствуя себя сейчас так, будто весь мир у него на ладони, — странное ощущение под яркие краски очередной мелодии, но гармония с каждым днём всё крепче обосновывается в его душе. Арсений заходит обратно под конец мелодии. Делает несколько шагов ближе, останавливаясь у окна, скрещивает руки на груди, опирается плечом о стену и с мягкой улыбкой следит за тем, что происходит в нескольких метрах. Когда Сергей завершает свою мелодию, — затихает на несколько секунд, задумчиво нажимая на клавишу, и поднимает голову на Арсения. — Ты представляешь что-нибудь, когда я играю? — Нет, обычно нет. А что? — Закрой глаза. Арсений почти недоверчиво и удивлённо приподнимает брови, но после его: — Закрой, закрой. Поджав губы, закрывает, облокачиваясь о стену уже не плечом, а спиной и затылком, готовясь слушать дальше. — Представь море. И Арсений выполняет. Он в последнее время в принципе выполняет всё, что ему скажет Сергей. Пойти потанцевать с незнакомцами — легко, покричать в окно — проще простого, а уж «закрыть глаза», представив что-то, — тут и думать не надо. Арсений представляет. Синее, гладкое море перед собой, и первые ноты подтверждают его образ в голове: вода действительно спокойная и тихая, как и звучащая мелодия. Он воображает себя там, сидящим на берегу и смотрящим куда-то за горизонт, и по мере того, как музыка становится тревожнее, ярче и быстрее, перед ним изменяется и картинка. Море уже таким спокойным не кажется: появляется сильный ветер, который колыхает волны, чисто-голубое небо заполоняется тучами, вода хлещет на берег, почти добираясь до Арсения, но будто когда до него остаются считанные сантиметры, всё снова начинает утихать, не превращаясь в ураган и бурю, а возвращаясь с каждой секундой в штиль. И только изредка волны показывают себя, только изредка вода конкретно забежит на берег, но Арсений знает: его не достанет. В голове картинка, которая и после окончания мелодии своеобразно видоизменяется, он будто чувствует какой-то порыв, открыв глаза и смотря какое-то время в одну точку, хлопая глазами. — Всё нормально? — Играй. Только и говорит Арсений, сорвавшись с места и быстрым шагом направившись к роялю, а, точнее, к Сережиной сумке. — Это же? — Что угодно. И когда Сергей удивлённо, но принимается продолжать, Арсений совершенно бесцеремонно лезет в его сумку, достаёт оттуда блокнот с ручкой и садится за ближайший стол, пытаясь не упустить мысль, на которую натолкнула его музыка и собственное воображение, которое включилось благодаря Сергею, а его игра, которая каждый раз вселяет какое-то вдохновение и желание тоже творить, способствует тому, что сейчас происходит. Арсений с трепетом, но так, будто куда-то спешит, принимается писать слова на новой страничке, даже не успевая удивиться: раньше ему намного больше нравилось писать в полной тишине, потому что всё мешало, а теперь эта музыка сейчас только помогает. Арсений почти не думает. Слово за словом, предложение за предложением, и он впервые за долгое время пишет что-то цельное не на один абзац, не странное и бессвязное, а то, что нравится с первых строк, и такое же личное, как и раньше, но со своим не прямым смыслом. И он не до конца улавливает то, как у него это получается, но через несколько коротких минут перед ним красуется цельное стихотворение, в котором уложено самое важное, что только произошло за последнее время. Он его перечитывает и почти не верит в то, что у него снова начинает получаться, но хватает блокнот и вместе с ним, подскочив с места, почти подбегает к Сергею, который, заметив взбудораженность подходящего к нему мужчины, перестаёт играть и внимательно на него смотрит, а Арсений даже не сопротивляется желанию и порыву показать ему написанное. Сев рядом, он протягивает ему блокнот со странной, воодушевлённой улыбкой, и не отрывает глаз, когда Сергей начинает про себя читать. Всю жизнь на море с берега смотрел, Его бескрайними просторами восхищался. Но перед неизвестностью всё время я робел. И этой неизвестности всё время я боялся. Что дальше-то за милю, две и три? Возможно, страх, печаль и боль с опустошением. Как разглядеть, что ждёт там, впереди? Сидеть на берегу было моим решением. Море утянет, волнами накроет, Утащит глубоко, где вместо света тьма. Привычное спокойствие с лица навеки смоет. Чтобы не плыть, — достаточно ума. И вдруг, взглянув вперёд, я вижу: Блеснуло что-то яркое вдали. Вначале этот блеск я лишь возненавижу. Страх сдвигаться с берега у меня в крови. Но трудно описать, как манит этот блеск, И также трудно мне ему сопротивляться. Мой страх теперь меня ещё сильнее ест. Я не хочу в ту неизвестность углубляться. Но против воли сложный делаю я шаг Навстречу волнам, блеску, глубине и мраку. Веду себя, как будто блеск — мой враг, А сам внутри к нему лишь ощущаю тягу. И я плыву за ним, куда — не знаю сам. Он за собой ведёт, я — доверять пытаюсь. Тот берег — позади. Мне стало чуждо там, — Я понял, лишь уплыв. Теперь я улыбаюсь. Блеск держит на плаву, я в нем не ошибался. И в море мне не страшно, — знаю я теперь. Мне в море хорошо. И зря я опасался. Я много приобрёл. И с минимум потерь. Показывая свои работы кому бы то ни было, Арсений почти никогда не переживал, — но с Сергеем почему-то не может к этому привыкнуть, поэтому ждёт какой-то оценки с трепетом и лёгким волнением, сейчас особенно: пишет всё-таки впервые за последние недели что-то, что не стыдно показать, и к тому же это «что-то» — такое понятное им двоим, а отсюда и более значимое. На автомате Арсений закусывает губу, а сердце чуть вздрагивает, когда на него поднимают глаза, улыбнувшись. — Я знал, что у тебя всё получится. Это сильно, Арсений. И эти, казалось бы, такие простые слова, так оказываются для него так важны, что он улыбается самой яркой улыбкой и чувствует дикое удовлетворение от того, что у него наконец-то начало получаться, будто действительно помогло то, что ему советовал Сергей ещё при первой их встрече, — скорее, это так и есть, и скорее, если бы не этот человек, которого он правда почти ненавидел первые дни, — непонятно, как и когда снова стал бы творить, а сейчас понимает: это не вдохновение должно было к нему вернуться, это Арсений должен был вернуться к нему. И в этих строках нет ни одной чужой фразы, нет чужого стиля или чужих слов, — здесь только он сам от начала и до конца. Во фразах, смысле, во всём. И сейчас рвутся почти последние ниточки, что держали камни на его плечах. Уже почти традиционно: Сергей снова его учит, будто совершенно не устал, хотя, что такое отдых в процессе дня, оба уже забывают, но они всегда будто пытаются взять всё от каждых суток. Провести их по максимуму с утра и до самой ночи, отдыхая только в поездах или закусочных, и этот ритм Арсению непривычен: он гулять любил, но никогда не делал этого так много, как сейчас. Поэтому к ночи снова возвращается в гостиницу с минимальными силами, но иррационально не может уснуть: в голове мысли, идеи для стихотворений, которые он может написать и которые сами по себе уже начинают возникать в голове, мыслительный процесс всё не собирается успокаиваться, и Арсений в какой-то момент после того, как они легли, уже почти привычно спрашивает: — Спишь? И также привычно Сергей ему отвечает: — Нет. А ты? И это «а ты?» всегда довольно риторическое, но тоже имеет значение, будто Сергей таким образом не просто отвечает на вопрос, но и продолжает сам, соглашаясь на разговор. — Я снова хочу писать. У меня столько идей в голове… — Хотя не прошло даже двух недель. — Ты намекаешь, что дальше — больше? — Намекать не в моём стиле. Арсений буквально слышит его улыбку в голосе и даже не представляет, что ждёт его дальше, учитывая, что то, что есть сейчас, — уже много. — Записывай давай свои идеи, не уснёшь ведь. И для Арсения, который последние несколько минут думал, подняться, чтобы это сделать, или нет, это становится толчком, и он сразу же, почти подскочив, идёт к столу, чтоб записать то, что на уме, и заснуть со спокойной душой, но получается это сделать, только после затянувшегося разговора, — ночные почему-то всегда кажутся в разы более личными. И уже только засыпая, он вдруг заостряет внимание на одной детали: сегодня — впервые за последние месяцы он не выкурил ни одной сигареты.