Без тебя не такое, как с тобой

С каждым днём Арсений всё больше начинает убеждаться в том, о чём говорил ему Сергей: дальше — больше. Всё это превращается в какой-то круговорот из эмоций, впечатлений, знакомств, красивых мест, приятной усталости и собственного творчества, которое теперь льётся также легко, как и раньше, и Арсений уже представить не может, что когда-то жил без всего этого. В каждом городе они находят, что посмотреть, Сергей находит, что показать, где поиграть, с кем поговорить, они находят местных, которые показывают им город и рассказывают обо всём, что их интересует, Арсения в каждом городе приводит в приятное удивление природа и зелень, которую он в таких количествах нигде не видел, и с каждым городом меняется и сам Арсений, меняется и его отношение к Сергею, — очевидно, за всё то время, что они вместе, они становятся ближе. Арсений больше проникается к нему доверием, и если ещё какое-то время назад он с сомнениями смотрел на какие-то его предложение — будь то потанцевать с местными или что-либо ещё, то теперь он уже почти безоговорочно всем его наставлениям следует. Залезть куда-то на небольшую горку, чтобы вид был лучше — без проблем, пробраться втихоря на крышу какого-то здания — запросто, уйти так далеко, что к гостинице они успевают вернуться только к трём ночи — проще простого. Но когда его приводят к концу одного из городов, — непонятно какого по счёту, оба уже сбиваются, — где открывается удивительный вид на горы — у Арсения честно начинает трещать по швам его сердце, которое буквально такой красоты выдержать, кажется, не особенно способно. И здесь, на полянке они проводят оставшуюся часть дня, забивая на обед, ужин и поедая только булки, которые успели захватить с собой. Сергей читает какую-то книжку под пение птиц, Арсений — пишет в своём блокноте, сочиняя очередные строчки и четверостишья. — Чего там пишешь? Сергей с любопытством двигается ближе и хочет уже заглянуть, Арсений — не даёт ему это сделать, почти загадочно прижимая к груди блокнот, отвечая ему: — Потом. Тот хмурится, но жмёт плечами и принимается обратно за книгу, оказываясь в каком-то плане даже заинтригованным. «Потом», к его удивлению, не наступает. Ни через час, ни через два, ни даже ночью после их очередного: — Спишь? — Нет. А ты? Ни после разговора, ни на следующий день, и это теперь даже удивляет, — слишком сильно Сергей привык к тому, что Арсений с ним делится. Не только написанными стихотворениями, которые он полюбил, но и мыслями, идеями, а здесь — спустя сутки разговор про новую идею, в процессе которого Арсений доходит до нужной точки и садится писать, но ни слова про написанное, и мало ли: не получилось, не понравилось, всякое может быть, но и про идею ему не рассказали ни до, ни после. Но он не спрашивает, — решает, что если будет нужно — Арсений расскажет сам. Удивительным всё ещё кажется тот факт, что человек за довольно короткий срок может перестроиться, поменяв всё в своей жизни, даже если совершенно по-другому жил огромное количество лет, но для Арсения это оказалось легко после того, как он пробил собственную стену сопротивления. Теперь для него каждый день — что-то новое, каждый день — новые краски и эмоции, он будто выходит на нужную ему дорожку, на которую, на удивление, ему так хотелось. Он теряется в днях, узнавая их только по билетам на очередной поезд, теряется во времени, случайно видя его только на стенах гостиниц или Серёжиных наручных часах, продаёт свои стихотворения старые и новые, когда удаётся — учится игре на пианино с подачи своего спутника, несколько раз отправляет друзьям письма, не указывая обратного адреса, будто выходит на новый уровень, читая Сергею свои стихотворения вслух, смеётся, когда тот придумывает забавные рифмы, живёт несколько дней у его знакомого, узнаёт удивительно много нового и пишет. Пишет много, и в особенности удачно и легко у него это получается под музыку Сергея, когда они, как и сейчас, вновь остаются наедине в каком-то музыкальном заведении и игнорируют тот факт, что время уже подходит к двенадцати ночи. Арсений зевает, прикрывая рот левой рукой, но всё равно пишет строчку за строчкой, смаргивая подступившие из-за зевка слезинки. — Арсений. Он вздрагивает, будучи увлечённым и погружённым в свои записи, и поэтому совершенно не ожидая того, что музыка внезапно прервётся голосом мужчины. — Да? — А почему бы нам не попробовать… Подожди, сейчас. Арсений хмурится, опустив глаза. В принципе его слов «а почему бы нам не…» он уже совершенно не боялся, постоянно соглашаясь на всякие авантюры и ввязываясь даже в то, что поначалу кажется сомнительным, поэтому ждёт продолжения, дописывая последнюю строчку своего стихотворения. — Почему бы нам не попробовать вместе? — Что? — Я играю, ты — читаешь. Несмотря на то что в целом всё понятно, Сергей по сложному лицу Арсения видит, что ему нужно какое-то время, чтобы обработать информацию и срастить, что к чему, но его выражение лица ненароком вызывает у него улыбку, — почему-то Арсений выглядел забавным, когда хмурился, о чём-то задумываясь. — Ты дописал? — Что? Это? Дописал. — Дай мне. Они уже ушли от того времени, когда Сергей спрашивал «можно?» и перешли к этому, когда он даже не спрашивает, протягивая руку, чтобы ему дали прочитать, и Арсений безоговорочно это делает, продолжая думать о его внезапном предложении. Сергей пробегается по всем строчкам глазами, кладёт блокнот рядом и молча начинает ударять пальцами по клавишам, время от времени останавливаясь, задумываясь, записывая что-то в тетрадку, лежащую рядом, и снова продолжая играть, — Арсений понимает, что наблюдает за процессом «придумывания», не рискуя это прервать. — Читай. Всё, что ему говорят спустя несколько минут, протянув блокнот обратно. И он это делает. А Сергей с самого первого слова начинает играть, подстраиваясь под строчки и даже под смысл, добавляя в одних местах яркости, а в других — спокойствия. — Здесь кто-то пишет мой сюжет, Судьбу планирует и дни определяет. А что могу сказать ему в ответ, Раз он меня мгновенно усмиряет? Ему сопротивляюсь каждый день, Ногтями кожу рву и глотку выгрызаю. Внушить пытаюсь: «Не твоя я тень. С тобой я не живу. С тобой я умираю». А он не слушает, играя будто куклой. А он не думает, ломая мне всю жизнь. Отдасться в его руки ошибкой было глупой. В неравной схватке поздно мы сошлись. Уже не победить, проигран бой заранее. С тоской безвыходно я опускаю руки. Но вдруг одна деталь привлекает моё внимание, Всего на миг обрывая мои больные муки. Подняв глаза: не незнакомец. Я стою. Я — тот, кто управляет жизнью. Я — тот глупец. Я за ниточки тяну. И замираю так со страшной, мерзкой мыслью: С самим собой борюсь я каждый миг. Борьба хоть равная, но я не побеждаю. Глумится надо мною мой двойник, И постепенно к этому я привыкаю. Сдаваясь, власть ему передаю. Сил нет противиться ему, он — главный. И поражение своё смиренно признаю. Он победитель в схватке той недавней. Но вдруг я понимаю: так — нельзя, Когда дышать уже становится мне сложно. Он кислород перекрывает, удушить грозя, И подчиняться вновь ему мне тошно. Мне главное б понять, что эта тень — не я, А он, который боль и зло лишь мне желает. Теперь я вновь борюсь. Теперь у нас ничья. Охота победить во мне лишь возрастает. И это удаётся, потому что я — есть я. И знаю все я слабости того, кто здесь напротив. Иначе не смогу. Иначе мне нельзя. Страх власть отдать вновь у меня отчётлив. Борясь с собой, запомнил я ту вещь, Что я сильнее тьмы своей холодной. И можно, если просто захотеть, Избавиться от тени неугодной. И Арсению думать и представлять не приходится, что из всего этого получится: он это видит своими глазами, рассказывая стихотворение под мелодию и в то же время внутри воодушевляясь тем, что выглядит это действительно интересно. После окончания, на губы сразу наползает улыбка, он обнажает зубы, бросая эмоционально: — Это же потрясающе. Тащит стул и садится с Сергеем рядом. Все их планы досидеть тут до двенадцати и уйти в гостиницу, чтобы в очередной раз не срывать режим, пошли прахом, — они остаются здесь ещё долго, придумывая мелодии к крайним стихотворениям, вместе решая, что, как и где лучше сыграть. Арсений вносит свою лепту, Сергей записывает несколько мелодий в свою тетрадь, и когда зевки становятся чаще, чем раз в полминуты, они сворачиваются и идут спать, а уже на следующий день в одном из пабов они пробуют это на публике. Немного волнительно, непривычно, но получается вполне себе неплохо, а опыт так вообще кажется довольно интересным, и уже после первого выступления они решают: повторят. Только теперь меняются: теперь не Сергей сочиняет мелодию для его стихов, — теперь Арсений пишет стихотворение под одну из наиболее подходящих его мелодий, по-другому смотря на строчки, чувствуя музыку и представляя, что конкретно могло бы под неё подойти. И это правда кажется сложнее, чем обычное написание стихотворения, но это его не останавливает, и именно поэтому спустя время всё получается, именно поэтому они снова выступают с таким материалом, а Арсений снова слышит в свой адрес аплодисменты, хотя, очевидно: какая-то часть местных его даже не понимает. Они становятся ближе. Настолько, насколько Арсений не мог себе представить, каждый день, каждый город, каждая ситуация сплачивает их всё больше и больше, и их отношения он точно не сравнит ни с одним другом, что был у него в Петербурге. Не может никак точно назвать, обозначить эти отношения, просто понимает, что близкие. Понимает, что характер Сергея не давил, — помогал раскрыться и помог начать игнорировать все предрассудки и зажимы. Именно благодаря этому он чувствует себя полностью свободно спустя несколько недель и получает всё, чего так давно хотел, но в этом себе не признавался. Его точно также продолжают своеобразно обучать игре на пианино везде, где представляется возможность, везде, где представляется возможность, ему играют и после выступлений, когда они остаются друг с другом наедине: такие моменты ощущаются по-особенному волшебными, Арсений не смог бы объяснить, почему, но чувствует так: будто всё нужное здесь. Музыка, человек, с которым он сблизился и который дал ему многое, и он сам с любимым блокнотом. Встаёт недалеко от пианино, в красках и, жестикулируя, рассказывает своё новое стихотворение с лёгкой улыбкой, которая становится чуть шире, когда он видит Серёжину отчего-то тёплую и странную. Глаза отводит почти на автомате, будто смущаясь, сбивается на полуслове и снова смотрит, встречаясь со взглядом и уже не отрываясь от него, так и заканчивая. Арсений чувствует себя странно. Будто по его венам, по всему телу вместо крови пустили кислород, и его теперь так много, что можно никогда больше не вдыхать, — возможно, этому способствует и отсутствие никотина в лёгких последние несколько недель, потому что в нём он нуждаться уже перестал. С этой лёгкостью он преодолевает между ними расстояние и садится рядом, молча принимаясь играть, вспоминая на какие клавиши и в какой последовательности нужно нажимать, и ему кажется, что он даже близко не играет так хорошо, как Серёжа, но старается, делает это с душой и с любовью к тому, что делает, с любовью к этому музыкальному инструменту, и поэтому получается хоть и далеко не идеально, но хорошо. Он не спотыкается, не забывает, куда в следующую секунду переместить пальцы, и своими действиями словно хочет сказать: смотри. И знает, что Сергей смотрит. Знает, что слушает. Хотел бы посмотреть на выражение его лица, но еле удерживается, продолжая играть мелодию, которой его обучили, и заканчивает с яркой, гордой улыбкой, слыша мягкое: — Молодец. И чувствует: ему так хорошо, что даже странно, — особенно в последнее время, а ощущает он себя как-то иначе по сравнению почти с началом их путешествия, и вроде как это естественно, всё же изменилось в нём многое, как и в его жизни в целом, но здесь другое. Здесь что-то уже давнее, знакомое, но забытое, и он вроде как понимает, что что-то внутри есть, но старая привычка не разбираться сейчас с этим даёт о себе знать и заставляет оттягивать тот момент, когда придётся серьёзно анализировать, — сейчас он этого не хочет, поэтому и старается заполонять голову такими моментами, но совсем не понимает, что именно это всё усугубляет. Потому что именно в таких моментах оно становится ощутимее, когда он смотрит на Сергея, который проигрывает мелодию уже Арсению знакомую, так что он кладёт одну свою руку на пианино и проигрывает её с ним вместе, ощущая в таких ситуациях сильное единение, потому что цельная мелодия зависит от них двоих, от того, как они сыграны, от того, что оба в неё внесут. И вносят они достаточно, так вместе до конца и доигрывая, но оба будто чувствуют, что атмосфера какая-то другая и что сказать по окончанию этой мелодии совсем ничего не смогут, пусть это и не требуется. Арсений останавливает свою руку где-то на середине, Сергей, тронув последнюю в этой мелодии клавишу, тоже, — ещё чуть-чуть и его рука коснётся руки Арсения, который почему-то на пару секунд задерживает дыхание, словно боится, что если кто-нибудь из них подвинется, — мир взорвётся и превратится в щепки. Ему в принципе начинает казаться, что его тело ведёт себя как-то отдельно от него, потому что состояние — странное, голова заполнена чем-то непонятным, да и сердце тоже себя непонятно ведёт, то слегка вздрагивая, то ускоряя свой темп, а глаза почти приклеились к их рукам, которые так близко друг к другу находятся, а он — не совсем понимает, что происходит, потому что создаётся ощущение, что в нём просыпается то же самое, что и проснулось тогда, когда он всё бросил и сел на поезд, уехав из Петербурга. В нём просыпается тот самый порыв, который существует отдельно от мозга и под властью всей этой странной атмосферы заставляет чуть сдвинуть свою руку в сторону Сергея и уловить, что тот сделал то же самое. И никаких мыслей «остановиться» пока не мелькает, — для этого нужно понять, остановиться перед чем, а Арсений действует интуитивно, поддаваясь этому толчку, который в прошлый раз его не подвёл. Понимает он только, когда совершенно неуверенно и абсолютно безвинно их руки друг друга касаются, — пока только кожей, но этого уже хватает, чтобы почувствовать и словить странное желание взять его руку в свою и сжать. И не то чтобы это было первое их прикосновение, — они друг друга касались часто, но сейчас совершенно прозрачно: оно — другое. Не обычное подбадривающее, когда Сергей хлопал Арсения по плечу перед его первым выступлением со стихотворениями на публике и не дружеское-шуточное, когда Арсений несильно мял ему плечи перед тем, как тот начинал играть, это прикосновение — действительно приятное, почти нужное и отчасти даже пугающее: Арсений не решает поднять на Сергея взгляд, медленно и заворожено проводя своим мизинцем по его коже. Но особенно все внутренние органы подпрыгивают, когда тот просовывает пару пальцев меж его и сцепляет их друг с другом так осторожно, будто боясь, но вместе с этим и почти уверенно. Арсений размыкает губы, как-то прерывисто выдыхая и ощущая пронизывающие одну за другой мысли, которые на автомате будто спешат докопаться до сути, которая в этой ситуации почти очевидна, потому что эти лёгкие, чистые и безвинные прикосновения сейчас значат слишком много, но ему вдруг становится до мурашек странно, когда он полностью осознаёт, что происходит, и почти до конца осознаёт, почему. Ему вдруг впервые за огромное количество времени с ним становится неловко и почти что не по себе, — в его голове так быть не должно. Он выкинул большую часть различных предрассудков, но какая-то всё также осталась с ним, заставляя его разорвать касания и тут же об этом пожалеть, но вроде как и пути назад тоже уже нет. Он слишком наигранно, будто ни в чём не бывало, всё же поднимает на секунду взгляд, натянуто и как-то нервно улыбается, роняя: — Ну что, идём? И не дожидается ответа, тут же снова пряча взгляд, поднимаясь со своего места и идя за вещами, которые были с собой, почему-то надеясь, что эта непонятная ситуация не превратится ни в какой ненужный разговор. Ведь он сам не разобрался и он сам словно переместился на несколько недель назад к тому моменту, как приходилось раскладывать всё по полочкам и много, безумно много думать, чтобы жить дальше. И сказать, что это было сложно, это не сказать ничего, поэтому повторения не хочется, особенно пока всё шло так хорошо, но его и не спрашивают. Огромная поляна всего нужного и нет разворачивается в его голове, уже когда он ждёт его в дверях, кусая губу и смотря в пол, а с ним — старается вести себя как обычно, натягивая улыбку, и получается это чересчур наигранно — Сергей видит. Но довольно тактично решает не спрашивать, как и делал раньше: захочет — заведёт разговор сам, только теперь придерживаться этого принципа стало чуть сложнее, потому что теперь Арсений стал ему намного ближе, чем был тогда, и потому что теперь, в этой ситуации, это касается лично его. Но он кожей чувствует, идя по улице до гостиницы, что лучше молчать, а Арсений наоборот: хочет о чём-то завести разговор, чтобы показать, что всё в порядке, но не может придумать ничего более-менее нейтрального, да и в принципе постепенно начинает доходить в своей голове до того, что всё не в порядке, осознавая странные вещи и почти всё ещё ощущая фантомное касание Серёжиной руки. И он соврёт, если скажет, что это было неприятно, но именно это и пугает и с каждой минутой пугает всё больше, потому что именно полного осознания того, что этот человек ему действительно нравится, до чего он доходит уже лёжа в кровати, ему не хватало, чтобы понять, что он действительно попал. И это «попал» для него почему-то оказывается не в хорошем смысле, ведь несмотря на то что ему с ним максимально комфортно, быть в отношениях с мужчиной — не для него, это всегда было запретной темой во всех обсуждениях, об этом не говорилось, и Арсению сложно даже попытаться принять, потому что для него это не естественно. А он теперь чувствует, как после стольких дней и недель спокойствия и приятной беззаботности его догоняет то же, что и ранее: тревоги и сомнения, которые в голове разгоняются до невероятных размеров, превращаясь в проблему вселенского масштаба, даже если она таковой не является. Но среди всего белого эта ситуация — чёрное пятно, которое теперь не просто вгоняет в странное состояние из прошлого, — заснуть не даёт, потому что для него это становится проблемой. Потому что ему даже анализировать не надо, чтобы удостовериться в том, что понял, прикоснувшись к Серёжиной тёплой коже. И вроде как: это можно пропустить мимо, об этом можно забыть, не думать и тем более не поднимать эту тему, но сделать этого почему-то не получается, — скорее, именно по той же причине его предрассудков и тайных страхов, которые не отпускают и с утра и из-за которых всё начинает между ними меняться. Арсений этого не хотел, — Арсений хотел того же, что и было всего сутки назад: спокойствия, но эта маленькая ситуация как минимум на него влияет сильно, становясь будто расплатой за всё беззаботное время. Он пытается вести себя естественно, будто ничего не произошло, но именно это его и выдаёт, потому что по-настоящему естественно, как раньше, уже не получается, ведь теперь каждый раз, когда они вместе, он это чувствует. И чувствует теперь с осознанием того факта, что он ему нравится. А что с этим делать, Арсений, к сожалению, понятия не имеет. И хочет уже привычно поговорить с Сергеем, обсудить проблему, которая обычно увядала, стоило им о ней поговорить, но теперь это сделать сложнее, потому что теперь проблемой является сам Сергей. Теперь Арсений боится. Теперь у Арсения миллион вопросов. Как вести себя с ним дальше? Что делать, если чувства не пропадут, а наоборот, будут только расти? Что ему делать с тем, что он чувствует? И насколько правильно то, что он чувствует? Как назло, спросить не у кого, — не потому что из знакомых и друзей никого рядом нет, — он бы и не смог с кем-нибудь поговорить на эту тему, потому что даже заводить её — странно. Не говоря уже о том, чтобы допускать какую-то возможность положительной реакции на это. И в таком подвешенном состоянии он ходит сутки, пока страхи и переживания нарастают подобно снежному комку, который скатывается по заснеженной горе, а к вечеру, когда они уже после сравнительно небольшой сегодня прогулки возвращаются в гостиницу, — Арсений выходит на балкон со старой, недокуренной ещё тогда пачкой сигарет и поджигается одну: впервые за долгое время. Сутки. Одни сутки прошли с того момента, но кажется, что намного больше, одни сутки он пытался делать вид, что всё в порядке, но больше уже не может, потому что уже сутки чувствует их натянутое общение и натянутые отношения между ними. Хочется забыть это. Но в голове как навязчивая, назойливая мысль вместе с желанием повторить. И Арсений не понимает. Он изменился, но ему всё ещё кажутся странными такие резкие перемены, которые и произошли сейчас, и он теряется, хочет вернуть всё, как было, но на подкорке мысли о том, что у них что-то такое неправильное и взаимное, и это почти не даёт спокойно вдохнуть. Даже стоя на балконе под прохладным воздухом и редкими каплями, — в последние дни дожди стали идти часто, будто являясь предвестниками чего-то плохого. Он курит одну, затем вторую и почти хочет поджечь третью уже не столько из желания покурить, сколько из-за нежелания возвращаться в комнату, чтобы не чувствовать снова кожей, что что-то не так. И чтобы не бояться возможного разговора, который может состояться, но сколько бы он ни откладывал: вернуться приходится, потому что ветер начинает слишком сильно продувать легкую рубашку, а как бы он ни боялся этого, он по взгляду Сергея понимает, что тот хочет этот разговор начать, за пару секунд до того, как он это делает. — Поговорим? — О чём? Спрашивает нервно, почти с вызовом, будто сам не понимает, о чем, — на деле надеется, что Сергей передумает. Или надеется услышать другой ответ. — О том, что было вчера. И хочется согласиться. Хочется выложить все страхи и прочие глупости, хочется сказать «я хочу, но это неправильно» или снова разозлиться, как тогда, когда Арсений уехал с ним из Петербурга, но та ситуация научила его тому, что во всех его действиях и чувствах виноват только он сам. И поэтому всё, что Арсений делает, это отводит глаза и продолжает разбирать свою кровать, будто всё в порядке, отвечая будничным тоном: — Тут не о чем говорить. И ему почти хочется, чтобы Сергей с ним поспорил, повинуясь своему характеру, но он этого не делает, замолкая, и Арсений начинает себя чувствовать ещё хуже. Потому что его тянет. И от неправильности этого чувства хочется каким-то образом его себе выжечь. Он и правда больше не может вести себя так, будто ничего не произошло, поэтому на следующие сутки, кое-как поспав, ведёт себя так, будто случилось что-то ужасное, всё думая, думая и думая, и эти мысли его грызут, будто хомяк грызёт зерно, он буквально мечется между головой, которую всё это пугает, и сердцем, которое как-то даже больно сжимается, когда Арсений сам же на предложение прогуляться говорит, что хочет остаться сегодня в номере, а потом курит на балконе и думает о том, что он полный дурак, но этот как круговорот, из которого не получается выбраться. Его пугают мысли о собственных чувствах, его пугают мысли о чувствах Сергея, его пугает, что они уже никогда не смогут, как прежде: по вине самого Арсения, пожалуй, но внутри всё поменялось. И он не знает, как эту неправильность зарыть и снова начать нормально общаться с человеком, из-за которого эта ненормальность появилась, но знает, что это, пожалуй, не пройдёт само по себе, потому что ему хочется обратно, в тот момент каждый раз, когда Сергей попадает в поле его зрения. И Арсений правда изменился, но страх в такие серьезные моменты продолжает им руководить и в цепи сковывать адекватное мышление. Он не понимает, и некому объяснить, что по-настоящему правильно, а что нет, поэтому вынужден сам, в одиночестве, потому что Сергей решает не докучать и даёт ему пространство, но когда появляется рядом — всё снова по новой. Страхи, непривычное напряжение, но и тяга, которую он еле удерживает, прячась на балконе, ёжась от холода и продолжая дымить в пучине размышлений. В номере уже такая противоестественная тишина, — они не разговаривают. Не просто на эту тему, а в принципе: Сергей хочет дать ему время, давить не привык, Арсений — это время использует, заранее зная, что просто время ему не поможет, потому что чувствует, что оно пустило корни, и этих корней становится только больше. И у него нет вариантов. Каждая версия, как ему поступить, кажется плохой, а «правильного» ответа будто не существует в принципе. Потому что Арсению хочется нормальных, стандартных отношений, но теперь, что странно, ему становится не по себе, когда он думает о том, что вернётся в Петербург, убежав от всего, что есть сейчас, и будет искать девушку, с которой будет жить в спокойствии и стабильности: то, чего так хотел раньше, превратилось в то, чего хочется избежать, но как всегда, выбирая из всех зол, это кажется ему меньшим в данную минуту. И это пугает, пожалуй, тоже. Арсений в принципе не мастер выбирать: это можно было понять по всей его жизни и его поступкам, и в этом его слабость. Сильная слабость, которую он не любит, всегда хочется с кем-то посоветоваться, хоть и понимает, что решение своё никому не доверит: жизнь его. И Сергей, изучивший его характер, это тоже понимает, стараясь не лезть и не колыхать его голову и так с миллионом противоречий, но и просто смотреть на то, что происходит, ему трудно. На то, как Арсений ворочается третью ночь и как третьи сутки курит, поэтому делает кое-что странное, — для Арсения странное, для самого же Сергея вполне логичное. С утра, пока Арсений курит на балконе, выходит к нему и встаёт рядом. У Арсения на душе снова камни, — тяжёлые, будто в них пятьдесят тонн, не меньше, а теперь ещё и глубокое непонимание: Серёжа не переносит запах табачного дыма, но зачем-то всё равно остаётся здесь стоять молча, а Арсений даже повернуться к нему почему-то боится, пальцами ударяя по горящей сигарете. И он действительно не мастер выбирать. Поэтому когда он говорит Сергею: — Наверное, мне лучше уехать. Это, возможно, и значит, что он считает это решение самым правильным в данной ситуации, но это не значит, что он окончательно его принял и просто решил озвучить: внутри ему хочется, чтобы с ним поговорили или поспорили, как сделал Сергей после первых их дней, взорвавшись из-за его поведения. Арсений даже голову решает повернуть к нему, встретившись со взглядом, но тот ведёт себя так, словно ему всё равно. Говорит спустя несколько секунд, — а по ощущениям, несколько часов, — обычное, смиренное: — Ладно. И уходит с балкона, так больше ничего и не сказав, даже не пытаясь остановить, — а внутри у Арсения на это была странная надежда, после разрушения которой почему-то становится больнее. Его не останавливают. На это глупо, пожалуй, было надеяться, потому что он взрослый человек, который сам в состоянии принять решение, но какой-то части, до которой не дотягивается адекватность, этого хотелось. А теперь его оставляют одного после слов, которые буквально в ничто превращают последние недели, на протяжении которых он почувствовал, что такое свобода, потом собственноручно превращая всё это в прах и пепел, который сыпется с сигареты, про которую он почти забыл. Если бы его носом ткнули в его глупую привычку закуривать все проблемы и сказали бы, что это ничем не поможет, — он согласился бы с тем, что не поможет и проблему не решит, но на эти короткие минуты, за которые он отправляет свой организм, мыслей меньше. И всё превращается в ту же ситуацию, когда он не мог дойти до того, что его не устраивало, — он от этих мыслей бежал. А стоило и стоит наоборот подумать и поменять вектор направления мыслей, потому что идя по своей траектории, он доходит только до того, что сделает хуже. Когда Арсений выходит с балкона, — Сергея в номере уже нет, и это разочаровывает сильнее нужного, но он всё ещё пытается как-то справиться с тем фактом, что ему безумно хочется снова его коснуться и взять его руку в свою, как тогда. Сопротивляется этому, засовывает очень глубоко, но почему-то, по какой-то причине оно сильнее, чем все силы Арсения вместе взятые, поэтому вариант «сбежать» от этого, понадеявшись на то, что таким образом оно исчезнет, — кажется оптимальным. Болезненным, но оптимальным в его странном мировоззрении, но даже сейчас он не представляет, как всё это выкинет из головы, вернувшись в Петербург, — как в принципе можно это сделать, когда это время — самое, пожалуй, счастливое? Ответить на этот вопрос он не в состоянии и вряд ли будет в состоянии на него ответить, когда уедет отсюда, но даже от мысли об этом внутри всё сжимается, а от мысли остаться мозг кидает в холодную панику от того, что это неправильно. От того, что ему так — страшно. От того, что он не понимает, что именно правильно, а что нет. И не понимает, как не просто потерять всё, что у него теперь есть, — как потерять его. Его, который оказался рядом, когда было плохо, который спас, подзывающие махнув рукой, но Арсению кажется, что он уже теряет. Когда тот возвращается, ничего не говорит, почти не смотрит, и это уже сейчас отвратительное чувство, а что будет дальше, — не знает. И хочет волшебную таблетку, которая подскажет правильный путь. Но волшебной таблетки не существует, а Арсению приходится уживаться со своими мыслями самостоятельно, и ночью это оказывается как всегда сложнее всего. Поэтому после того, как они ложатся, спустя несколько минут Арсений быстрее, чем успевает подумать, говорит неуверенное и тихое: — Спишь? Совсем как раньше, так, как они делали уже далеко не один и не два раза. Он не знает, чего хочет, — поделиться будет выше его сил, но мысли о том, чтобы сказать хоть что-то, тоже испаряются, когда он слышит только: — Нет. И никакого «а ты?», как они привыкли. И это кажется отказом. Впервые Сергей не задал вопрос в ответ, и почему-то сейчас это видится таким важным, что Арсения почти сносит ещё сильнее, а тишина кажется слишком острой и тяжелой. Они молчат долго. У Арсения сна ни в одном глазу, а голову рвёт на части. Хочется как тогда: подойти к окну и выкрикнуть, что ему всё надоело. Особенно, когда слышит то, что на удивление оказывается громче тишины: — Я взял билет на завтра. В следующий город. Поезд в четыре вечера. Капли начинают тарабанить по стеклу, и Арсений вспоминает, как в пять утра он вместе с Сергеем вышел на одной из станций, на которой останавливался их поезд. Тогда шёл несильный дождь, который Арсений не сказать, что любил в отличие от Сергея, который в буквальном смысле вытащил его на улицу, улыбаясь тому, как Арсений вздрагивал каждый раз, когда капли попадали в глаза или на нос. И куда засунуть теперь эти воспоминания, Арсений не знает. — Если вдруг что, ещё можно взять второй билет. Он не отвечает, и так прекрасно зная, что у него этот выбор есть, — но ни слова от Сергея о том, что ему лучше сделать, будто это в принципе никакого значения не имеет. Дождь начинает усиливаться вместе с желанием Арсения поступить правильно и непониманием того, что из себя это «правильно» представляет. Арсений и правда чувствует себя так, будто ситуация полностью повторяется и походит на ту, когда он выбирал, уезжать ли ему из Петербурга, потому что теперь ему не хватает времени тоже, теперь ему тоже хочется максимально этот момент оттянуть, чтобы разложить по полочкам и принять правильное решение, но полочки все поломались, и из-за этого с утра ему действительно почти тяжело вздохнуть. Он чувствует себя странно: будто теряет нечто очень ценное, но ему чертовски сложно. Он даже, как проститься с ним, не знает, не говоря обо всём остальном, поэтому совершенно глупо, чтобы этого не делать, просто сбегает к обеду из номера, бродя по улице в поисках новой пачки сигарет, всё прокручивая и прокручивая, не в состоянии отвлечься ни на секунду. Поезд в четыре вечера, — он помнит, и надо бы это время просто пережить, а потом, — ему кажется, — станет легче, потому что выбора-то не останется. Потому что делать больше будет нечего, кроме как возвращаться домой, — в одиночку путешествовать он не видит особого смысла, а когда он выходил из номера на улицу, его не остановили тоже. И всё складывается почти логично: ему не сказали ни слова о том, чтобы он остался, он сам думает, что так будет лучше, и, видимо, Сергей тоже, но с другой стороны не складывается ничего. У Арсения в голове совершенно ничего не складывается, и он в размышлениях заходит куда-то далеко в те улочки, где они вместе даже не были. У Арсения не складывается пазл, не превращается в цельную картину «хорошо». Он ходит долго, — сам не понимает, сколько проходит времени, и у него всё ещё не складывается ни в «хорошо», ни даже в «нормально», когда он представляет, что будет дальше, когда они разъедутся, но теперь это начинает казаться ещё страшнее, потому что случится уже совсем скоро, и от странной беспомощности, всей кучи страхов и желания вернуться к нему хочется выть. Остановившись под какой-то крышей, потому что начинает накрапывать дождь, и поёжившись от холода, потому что вышел в совсем лёгкой рубашке, он с трудом верит в то самое «так будет лучше», но не двигается с места, а в голове как назло прокручиваются самые счастливые воспоминания за этот период. Их разговоры, прогулки, странные поступки, то, как Сергей учил его игре, и даже сейчас у Арсения решения как такового нет, но то ли отсутствие сигарет, которые помогают не думать и которые он так и не нашёл, играет роль, то ли двое обнимающихся под дождём людей, на которых Арсений смотрит, то ли что-нибудь ещё, но он вдруг на свежую голову как-то внезапно понимает: три попытки. В силу затмившего разум «нечто» Арсению чётко казалось, что для Сергея не имеет значения, какое решение он примет, но теперь он чётко осознаёт, что Сергей не просто забил, Сергей сделал три попытки, чтобы вернуть то, что между ними было. Когда попытался завести разговор, получив от Арсения «не о чем говорить», когда вышел на балкон к курящему Арсению, буквально не перенося запах табака, и когда сказал про второй билет не просто как про обычный факт, — теперь становится ясно. С намёком. И Арсений вдруг начинает чувствовать себя ещё глупее, но именно это начинает подталкивать, а всё как и тогда: будь у него вагон времени, он бы так ничего и не решил, но уже который раз его подталкивает именно то, что этого времени у него нет, и всё решать надо уже сейчас. И голова выбирает остаться здесь и никуда не уходить, в особенности под усилившимся дождём, а вот сердце снова выбирает его, хоть и снова не зная, что будет дальше, но Арсений, — опять же снова, — не находит в себе силы, чтобы поддаться не сердцу, срывается с места в силу порыва, вдруг понимая, что не может. Он просто не может его потерять. И то, что будет дальше, сейчас перестаёт иметь такое большое значение, потому что он не просто вернулся в исходную точку с похожими проблемами, — теперь он чётко понимает, что ему помогут, чем Сергей обычно и занимался. Он — не один, пусть даже в такой непростой для него ситуации, и сейчас кажется, что главное — быть рядом, а остальное разрешится само собой, и почему-то чтобы до этого дойти, ему нужно именно дотянуть до того момента, когда времени уже нет, когда он уже быстрым шагом преодолевает улицы, попадая под холодный дождь, когда уже буквально бежать начинает, осознавая, что может не успеть, и на дождь, который Арсений не любит, становится плевать. Почему-то только когда он встаёт перед настоящим фактом, что может его потерять, понимает, что к этому не готов, но он даже не знает, сколько времени, — наручные часы всегда были у Сергея, — и поэтому бежит, пока одежда и волосы очень быстро намокают. Становится холодно, хоть это и кажется самой настоящей ерундой в данной ситуации, а то, что сейчас правда важно, он может потерять: эти руки, касаться которых Арсений полюбил даже после небольшого несколькосекундного касания. Арсений теряется уже в буквальном смысле, не сразу понимая, куда ему бежать, оглядываясь по сторонам и продолжая засовывать куда-то глубоко все страхи, которые говорят ему остановиться. И не останавливается. Понимает, куда ему нужно, начинает выдыхаться, но всё равно бежит, даже и не думая переждать дождь, потому что нет на это времени. Ни на что, по правде, его нет, поэтому даже «передохнуть» не входит в его планы. Рубашка прилипает к телу, волосы — ко лбу, мешаясь, и теперь он кожей чувствует, что значит — надежда умирает последней, потому что сейчас только она у него осталась. Но и эта надежда постепенно начинает пропадать, когда он вбегает в гостиницу и видит на часах на стене «16:14», только сейчас останавливаясь не просто в попытке отдышаться, но и потому что внутри всё рухнуло, будто бы он потерял всё важное. И дышать не легче, становится не легче, как он думал, когда Сергей уедет. Тяжелее. Сложнее. Он смотрит на эти настенные часы, будто время может поменяться и пойти в обратную сторону, потому что смириться не может с тем, что буквально опаздал. Потому что он помнит, что Сергей должен был уехать ещё в четыре, и в голове только «что теперь делать?» и что-то неприятно тягучее, почти безвыходное, из-за чего он долго не может оторваться с места, пытаясь с этим справиться и игнорируя капли, которые стекают с него на пол, — хочется злиться на себя за гигантских размеров глупость, но почему-то клочок надежды внутри всё сидит. Откуда он, Арсений так и не понимает, но поднимается по лестнице наверх, в номер со слишком быстро бьющимся сердцем, открывает дверь с замеревшим, а, не видя никого, — с рассыпающимся, но когда спустя пару секунд Сергей появляется из другой комнаты, Арсению начинает хотеться жить. Он смотрит так, будто не верит, будто привидение увидел, и на Сережино чуть эмоциональное: — Ты же весь мокрый. Отвечает только всё таким же неверящим и тихим: — Ты не уехал… Будто даже больше спрашивая, продолжая смотреть удивлённо, с приоткрытыми губами. Ему ничего совершенно на это не отвечают, только говорят: — Проходи давай. И куда-то уходят, но Арсений остаётся стоять. Арсений с места сдвинуться не может, соображая только сейчас, что он действительно весь мокрый и ему действительно холодно, только взрыв эмоций, которых он даже не понимает, держит его на месте, так что вышедшему обратно к нему Сергею с полотенцем на плече приходится поджать губы, подойти, взять за запястье и будто маленького ребёнка повести вглубь номера, а потом, прокомандовав: — Садись. Легонько толкает Арсения в плечи, чтобы тот опустился на кровать всё в таком же подвешенном состоянии. Потому что ему будто трудно поверить в то, что второй шанс существует. И четвёртый, судя по попыткам Сергея, тоже. — Почему ты не уехал? Арсений смотрит. Смотрит на него так, будто если упустит его из поля зрения, — тот пропадёт навсегда. Смотрит, как Сергей, ухмыльнувшись, пододвигает стул, садится напротив, немного сворачивает полотенце и принимается так бережно проводить им по волосам и коже лица, а Арсений позволяет, сидя неподвижно и только хлопая глазами. — Чтобы вдруг узнать, что ты неожиданно полюбил дождь. И почему-то Арсению сейчас улыбнуться даже сложно, хотя теплота взамен холоду от мыслей, что он его потерял, расползается по венам, а какой-то странный огонечек загорается пока совсем слабо, потому что страхи никуда не ушли, — отошли на второй план, но никуда не делись, — но этот огонёчек важный. Сейчас — безумно. А ему всё ещё хочется услышать ответ на свой вопрос. — Почему? Также тихо и непонимающе, и Сергей понимает, что вопрос задан серьезно, и Арсений не принимает отшучивания. Поэтому, проведя по влажной шее, останавливается, глядя в глаза, замирает на пару секунд и опускает руку с полотенцем и взгляд на неё же, будто что-то разглядывая. Ему об этом тоже сложно. Ему тоже пришлось из привычного ритма и зоны комфорта своей выйти. — Ненавижу привязываться к людям, Арсений. Хорошо ни от кого не зависеть, поэтому я и путешествовал один. Боялся того, что и есть сейчас. Но без тебя всё это уже… не такое, как с тобой. Он быстро улыбается и также быстро поднимает глаза на Арсения, поднимаясь со стула и переводя тему. — Снимай рубашку, нужно переодеться. Заболеешь. Арсений же под впечатлением. От слов и того, что в принципе сейчас происходит, поэтому снова чуть медлит, но всё же тянется пальцами к верхней пуговице, потому что правда мокрая ткань, прилипшая к телу, неприятна, но только сейчас замечает, как от холода и, пожалуй, отчасти волнения дрожат руки. Это мешает. Мешает нормально расстегнуть даже пару пуговиц, а когда он от желания поскорее уже с этой рубашкой разобраться старается сделать это активнее, — получается только хуже. И Сергей это видит. Он кладёт полотенце и чистую кофту Арсения, которую только принёс, на кровать, садится напротив и накрывает своими руками его, останавливая, и у Арсения — мурашки не только от холода. Ему кажется, что он не протянет и пары секунд этого взгляда в такой момент, но и оторваться не может тоже. Поддаётся его рукам, которые опускают руки Арсения, сглатывает, когда Сергей их отпускает и сам тянется к пуговицам, расправляясь с ними спокойно и довольно быстро, и тишина кажется другой, даже по сравнению с утром, а дождь, бьющий по стеклу, уже не воспринимается, как что-то плохое. Арсений чувствует заботу. Этого хватает, чтобы пропасть в этом моменте, продолжая тупо смотреть в его глаза. Арсений чувствует нежность и стремление измениться, разорвав контракт с предрассудками и прочей чертовщиной. Сергей всё делает плавно, осторожно и ненавязчиво, так что Арсений с легкостью при малейшем желании смог бы его остановить, но Арсений, воспринимающий эту ситуацию как-то странно, потому что слишком сильно она откликается в его душе, сидит, будто заколдованный, пока его холодной кожи плеч касаются тёплые пальцы и спускают с него рубашку. Арсений ему в этом помогает, выпуская руки из рукавов и почему-то начиная дышать глубже, а холодок по коже пробегает уже от отсутствия рубашки и скопившейся влаги на коже, которую Сергей сразу же начинает стирать полотенцем. Также — нежно, медленно, по плечам, предплечьям, ключицам, накидывает это полотенце Арсению на плечи и всё-таки решается поднять на него глаза, когда Арсений, подняв свою руку, касается его руки и останавливает от дальнейших действий, привлекая внимание. Не потому что ему что-то не понравилось, — сам не понимает, зачем, потому что так и остаётся сидеть неподвижно, приклеиваясь к этим глазам и шепча тихое: — Мне страшно. Совершенно честно, как и должен был сказать ранее, до того, как накрутил себе миллион всего ненужного в голове. Ему приятно касаться его кожи: он чувствует это снова, и ему приятно, когда касается её Сергей, положив свою правую Арсению на щёку и проведя подушечкой большого пальца по его скуле. — И мне тоже. И это кажется близко. Не только они друг к другу, но и они к чему-то, и этого Арсений боится. Не собирается сейчас уходить, потому что это оказывается сильнее страха, но боится. И боится ровно до того момента, когда его притягивают за загривок к себе и совершенно неожиданно, — хотя где-то внутри вполне ожидаемо, — целуют. Только в этот момент Арсений больше не боится, перестаёт бояться, потому что ничего больше в этот момент не хочется, кроме как наконец-то себя отпустить. И он отпускает, — у него выхода другого сейчас чисто физически нет, потому что прикосновения своих губ к губам Сергея хватает, чтобы Арсений понял, что его предрассудки и странные устои не могут оказаться важнее того, что он чувствует сейчас, целуя его. Сергей не был тихим и спокойным, но всегда это спокойствие дарил, всегда вселял какое-то доверие, и это спокойствие он дарит ему и сейчас, обнимая за плечи, на которые наброшено полотенце. Арсений снова не знает, что будет дальше, — как и не знал, поехав с ним в тот день, но Сергей был прав: теперь и без него тоже всё не такое, как с ним. Не такое, каким Арсений хотел бы это видеть. С ним же он видит это особенным. С ним он получает то, чего так сильно не хватало раньше, но Арсению он нравится не за то, что он ему дал, — далеко не только за это. Арсению он нравится за то, какой он, за то, кто он, за то, какой Арсений рядом с ним, — сильнее, смелее, счастливее, потому что даже по этой ситуации: раньше никогда не осмелился бы поцеловаться с мужчиной, а теперь он почти даже уверенно прихватывает его губы, вдыхая носом побольше воздуха и на автомате зачем-то задерживая дыхание на несколько секунд. И ему нравится. Это точно также безрассудно, как и уехать непонятно куда и непонятно с кем, но ему нравится. Вполне возможно, что он поступает опрометчиво, обхватывая руками его шею, немного сталкиваясь носами, и продолжая целовать, — но тут так же, как и с причиной пропажи вдохновения, два этапа: понять, что нужно, и схватить это, не отпуская. И Арсений хватает, разобравшись, что ему нужно, ещё там, под дождем. Хватает и чувствует его прикосновения к своей коже в тех местах, которые не закрывает полотенце, и буквально не хочет отрываться, потому что боится, что страх вернётся. Но на деле, когда Сергей отстраняется, он видит в его глазах то, что видел всё это время: уверенность. Даже если тот не на сто процентов уверен в том, что он делает, как тогда, у окна, предлагая ему покричать. Но Арсению этого взгляда и ответа на свой вопрос: — Ты будешь рядом? — Буду. Хватает, чтобы убедиться в том, что всё так, как и нужно, просто потому что они этого хотят.

***

— На самом деле, я написал это ещё давно. Сергей отрывается от тетрадки и нотами и пианино, за которым сидит, и поднимает удивлённые глаза на подходящего к нему с блокнотом Арсения. — Но как-то… не знаю, мне это тогда ещё показалось… В общем, читай. И у Сергея огромный мыслительный процесс в голове, с помощью которого за пару секунд он доходит до воспоминаний о том стихотворении, которое Арсений так ему и не показал и о котором не сказал ни слова. Он чуть хмурится, забирает у него блокнот и сразу же принимается читать, чувствуя его руки, которые нежно ложатся ему на плечи. К зеркалу, что у окна, Я спешно подхожу. И незнакомца вижу. Он смотрит хмуро на меня, И этот взгляд мной яро движет. Он просит выйти за порог, Почувствовать, что нет предела. А я не лишь мотаю срок. И я не лишь пустое тело. Он вдохновляет изменять Свой мир, свой крест, свой путь степенный. Он чётко мне даёт понять, Что не один я в мире бренном. Он мне становится родным, Пройдя не шаг, не два по свету. Он делает меня другим, Ведя и дальше по сюжету. Он разворачивает мир, Который я не видел ранее. И я иду всегда за ним, Беря с собой своё призвание. Глаза чуть в сторону смещу, — Себя увижу на секунду. И снова я тебя ищу, А это мне совсем не трудно. Ты — за моей спиной. Тебя я вижу в отражении. Ты — берег мой. Ты — голос мой. Ты — островок в сплошном течении. И в сердце я тебя храню. Ты — незнакомец, ставший близким. Всё, что мне сделал ты, — ценю. С тобой я на любые риски. И каждое слово — оправдано, каждое слово в душе чем-то тёплым отзывается и заставляет что-то внутри Сергея яростно трепетать, а тот факт, что это было написано давно, до начала их отношений и до какого-либо осознания, что в принципе происходит, сражает его так сильно, что хочется каждую строчку вырезать в коре головного мозга, чтобы в любой момент иметь возможность перечитать. Для него это — ценно. Безумно, и словами, пожалуй, он это выразить вряд ли сможет, но знает, что перечитает ещё огромное количество раз, а пока: кладёт свою руку поверх руки Арсения, что лежит у него на плече, несильно, но сжимает её, и Арсений, обвивая пальцами его ладонь, делает то же самое, наклоняясь, обвивая второй рукой шею, чтобы прижаться щекой к выбритому виску и обнять, прикрыв глаза. А держать его за руку всё также приятно.