Падая в бездну

В этот момент опасность нависла над самым дорогим мне человеком — надо мной самим.

Чёрный плащ

Это был очень странный шрам. Уж на Гарольда можно было положиться в этом вопросе. Каких только ранений он не видал в жизни: это были и ожоги, и обычные порезы от секо, после которых оставались бледные полосы, ярко выделяющиеся на его загорелой коже, и красные выпуклые шрамы в местах, где вырвало добрый кусок мяса, и длинные зубристые шрамы, оставшиеся после зашивания живота, когда кроме как вручную нельзя трогать место разреза, потому что неизвестно, подлетишь ты или останешься жить. Словом, каких только последствий от ранений он не видал. Но этот шрам… Белый, почти незаметный на фоне бледной кожи Гарольда — о да, теперь бледной, — с первого взгляда он казался простой царапиной, просто не до конца зажившей. Вот только если внимательно вглядеться в него, можно было обнаружить очертания неких символов, перечёркнутых несколькими неаккуратными, корявыми линиями. Казалось бы, Первеллу всё это мерещится, но как бы он ни пытался объяснить данное явление разными вариантами хода событий, все они казались неправдоподобными. Это не было похоже на кровавое перо — о нет, то въедалось куда глубже и действовало немного иначе, оставляя чересчур чувствительную кожу даже по прошествии многих лет, а здесь же мужчина не ощутил дискомфорта, лишь такие же ощущения, как и на других участках тела. Приблизив тыльную сторону руки со шрамом как можно ближе к лицу, мужчина услышал отрывок разговора, протекающего между несколькими пациентами, но к которому прислушивались все присутствующие в палате независимо от того, понимали они в этом что-то или нет: дело в том, что больнице было мало развлечений — это Первелл понял почти сразу, даже несмотря на то, что он провёл в осознанном состоянии здесь так мало времени. — А я вам говорю, что у него уже давно есть шпионы в нашей хвалёной системе! — мужчина в самом расцвете лет, с аккуратно выбритым лицом произнёс таинственное «он» боязливым шёпотом. — Называйте вещи своими именами! — также повысил голос собеседник мужчины. — В нашем министерстве Магии люди не просто так просиживают штаны! Уверен, наши власти уже точно знают всё об этих хвалёных шпионах Тёмного лорда! В помещении словно потемнело от последнего словосочетания. Чародеи в страхе отпрянули в стороны, отводя испуганные взгляды, а затем, словно устыдившись собственного порыва, начали заниматься своими делами, старательно не глядя в глаза соседям по палате. — Кого? Какого лорда? — непонимающе нахмурив брови, вопросил Гарольд, вклинившись в беседу. К нему тут же обратилось множество взглядов: и взрослых, и детских, владельцы которых уже успели привыкнуть к этому некому Тёмному Лорду, и он неожиданно сполна прочувствовал все недостатки своей новой оболочки. — Тёмного лорда Геллерта Грин-де-Вальда, конечно же! Разве сейчас есть какие-то другие Тёмные лорды? — ответил, неловко хохотнув в гробовой тишине и ища поддержки во взглядах других больных, тот же самый человек, который буквально только что вещал о надёжности работников министерства. Люди под его взглядом начинали так же неловко кривить лицо в улыбке и неуверенно кивать. — Господа, вы не обращайте на него внимания! Молодой человек лишь недавно узнал о магии, да и к тому же он иностранец, — поспешил вступиться за ушедшего в себя Первелла пожилой мужчина. У него была бронзового цвета словно дублёная кожа, лицо, испещрённое сетью морщин, высокий лоб, на котором можно было разглядеть зарубцевавшуюся рану около линии волос, уже окончательно седых, и глубоко посаженные глаза, с затаённым спокойствием взирающие на мир. Он напоминал собой многовековой дуб, глубоко ушедший в землю, которому не грозит ни гроза, ни ветер, ни ураган, и лишь время способно возобладать над ним. После слов мужчины мысли волшебников пришли в порядок — маги выдохнули, после чего весело и насмешливо заулыбались, как бы прощая Гарольду его прегрешение. — Должно быть, очень уж слабый у него дар, — заметил кто-то, — раз его даже за границей не взяли в волшебную школу. — Даже о волшебном мире не оповестили! — подбавила жару девчонка с толстыми косичками, заплетёнными вокруг головы. — Наверное, просто не заметили. — Стойте, стойте! — взволнованно воскликнул Первелл, глаза которого метались из стороны в сторону, как у безумца. — Какой сейчас год? Он представлял собой жалкое зрелище: плечи его повисли, по лбу струился пот, отчего волосы прилипали к лицу, попадая в рот и напоминая там собой водоросли, а руки бешено терзали одеяло, которое он притянул почти к самой груди. От волнения мужчина принял сидячее положение и наклонился вперёд, словно желая вытащить из окружавших его людей желанный ответ. Они же, словно мучая его, прикрывая рты руками, тихо засмеялись, глазея на него как на забавную зверушку. — Нет, вы посмотрите на него! — не выдержала наконец одна из ведьм, немолодая, но отчаянно желающая выглядеть привлекательно. — Он, наверное, думает, что со времени его прибытия прошли века! Она заливисто засмеялась, отчего остальные тоже не выдержали и подхватили её смех. Гогот неожиданно сильно резанул слух мужчины, постепенно теряющего прежний запал. Когда он уже отчаялся услышать ответ, его кто-то тронул за локоть, из-за чего он слишком быстро обернулся, враждебно оглядывая осмелившегося нарушить его личное пространство. Это был тот самый человек, который заступился за него. Глаза его слегка мерцали, выражая непоколебимое спокойствие. Кивнув Гарольду и слегка улыбнувшись тому, он проговорил: — Сегодня 12 августа 1943 года. — Благодарю, — признательно закрыв глаза, ответил маг и на долгое время затих, уставившись невидящим взглядом на шумную улицу, что протянулась под окнами здания подобно длинной, нежащейся под лучами небесного светила змее. А оно, это небесное светило, сияло на безоблачном небе, чистое, как ребёнок, бескорыстное и единственное в этом месте настоящее. Его хулили запыхавшиеся люди, проклинали взопревшие в форме полисмены, ненавидели водители машин, задыхающиеся в дыму и духоте железных кабин, а оно, не понимая, продолжало освещать всем им путь. Прохожие, шумя и толкаясь, спешили по дороге, плотно прижимая к груди личные вещи; среди них выныривали то в одном месте, то в другом уличные воришки, обчищая карманы зазевавшихся или невнимательных прохожих. Изредка проплывали в море людей автомобили, создавая волны в толпе, порой настолько неповоротливые, что могли проехаться по тротуару, задевая какого-нибудь безумно торопящегося человека, который тем не менее находил время остановиться и, злобно прошипев себе что-то под нос, сжать в бессильном приступе злости кулак в кармане брюк. Остальным же пешеходам ничего не оставалось, как толкать локтями, плечами и руками этого несчастного человека, желая пройти этот участок скорее. Через некоторое время прохожий продолжал свой путь, окончательно выведенный из строя, с испорченным на весь день настроением. Гарольд бездумно провожал людей глазами, постепенно осознавая, что одежда их представляет собой достояние века, принадлежащего не ему. Как холостяк, посетивший шумную и дружную семью друга, он ощущал себя чужим в этом царстве тростей, костюмов, вежливых разговоров о погоде, угловатых шумных машин и затаённого ожидания бомбёжки. Первелл пока не до конца осознал, что находится так далеко от своего времени, и лишь смутно представлял своё дальнейшее существование. Перед ним вставали неясные образы незнакомых ему в этом времени волшебников, провожающих его осуждающими взглядами, угнетающие и холодные грозовые тучи Лондона, скрежещущие у него над головой и готовые обрушить потоки воды, равнодушные и безучастные взгляды случайных прохожих и чужая, враждебная Косая Аллея. Господи, здесь Аллея была цела! Мужчина даже сейчас помнил её — сдавшуюся, сломленную, сокрушённую бомбами. Она предстала тогда перед ним, ранее прекрасная, как девушка на своём первом балу, будто женщина с потухшими глазами, которая потеряла всех своих детей. Аллея взирала на Гарри своими пустыми глазницами разбитых окон, под ногами хрустели и рассыпались в прах её сломанные кости отлетевших балок и разнесённых в щепки досок ранее жизнерадостных ларьков и магазинчиков, а в воздухе витал запах её выпущенной крови в виде аромата так и нетронутых детьми сладостей, пирогов и любимых всеми мороженых Фортескью. Но что было хуже всего: её украшения, её ленты, вплетённые в волосы, были смяты, разорваны, убиты. Они, разные, и дети, и взрослые, и казавшиеся недавно врагами, и лучшие друзья — все были безжалостно сорваны с прекрасной головы Аллеи и с затаённой злобой втоптаны в землю. Тела их, странно искривлённые, с лицами, неестественно искажёнными одинаковым ужасом, безвольно усеяли все переулки и порой закрывали собой даже потрескавшуюся землю. Поттер перешагивал через них, старательно отводя глаза и пряча даже от самого себя ужас, что возникал в душе́ при взгляде на развороченные тела детей. Ручьями струилась кровь — никому не нужная, тёмная, густая, как кисель, и отдающая железом. Она затекала во вмятины в асфальте, образуя своеобразные ванны, и даже вампиры брезговали приближаться к ней. В воздухе пока пребывал горький запах пороха и пыли, поднявшейся над Косой Аллеей, который, смешиваясь с испарениями крови, вызывал отвращение. Руки так и чесались сломать кому-нибудь шею, кому-нибудь виновному в этом празднике Смерти, кому-нибудь неуследившему, кому-нибудь подлому. Хоть кому-нибудь. Но он лишь вдыхал отвратительный воздух и старательно отводил глаза. Сейчас же… Кто знал, что хуже — видеть прах того, что любимо, или же замечать его равнодушие и не узнавать из-за необратимых перемен? Они, эти перемены, встали перед Гарольдом, как неотвратимый призрак убитого родственника, мрачно изучая и не предвещая ничего хорошего. Он был лишним элементом в этой мозаике и точно так же не помещался в картину. Кем он мог стать, подросток, ребёнок, никто? Что он знал, ребёнок войны, не видевший ничего, кроме сражений? Слабый, одинокий и окончательно брошенный, Первелл не мог даже уйти в мир магглов, вынужденный сражаться по собственному, изъявленному однажды желанию, которое не давало ему выхода. — Газеты! — прервал его мысли неожиданный выкрик. — Беру по кнату за одну! Глазам волшебника предстал высокий, словно вытянутый маг, одетый в коротковатую мантию и крепко сжимающий в руках стопку газет. Он поочерёдно подходил к больным, предлагая свой товар и принимая причитающуюся сумму. Торговля шла бойко. Пациенты, разморенные скукой, не медля раскупали новые экземпляры новостей. Почти все брали по одной газете, и только ведьмочки с детьми покупали порой несколько, рассчитывая сложить для неугомонных детей самолётики и хоть как-то их развлечь. Вскоре очередь дошла и до Первелла. Протянув руку, он принял свежий, хрустящий, ещё теплый экземпляр и тут же опустил взгляд на оглавление. Эта газета не была Пророком, скорее её более упрощённой и бульварной версией, что подтверждал жёлтый цвет, расплывчатые, нечёткие строки, порой сливающиеся, чёрно-белые фотографии и скандальные заголовки. Название она носила соответственное — Ведьмины страсти. После того как маг изучил обложку и оформление сводки статей, он неожиданно обнаружил, что в помещении царит тишина. Недоумевая, он поднял взгляд вверх и наткнулся на выжидательно-требовательный взгляд продавца. Не до конца понимая, в чём дело, он ответил вопросительным взглядом и услышал произнесённое напряжённым тоном с натянутой улыбкой: — Извините, вы не заплатили. — Ах да! Прошу прощения. Чародей закопошился в карманах и для надёжности даже их вывернул. С каждым мгновением ожидания улыбка продавца в короткой мантии становилась ещё натянутее, а взгляд — напряжённее. Когда же Гарольд наконец вывернул последний карман, так и не найдя ничего, продавец выхватил экземпляр новостей из его рук и зло прошипел: — Что же вы хватаете товар своими грязными руками, если у вас денег нет? Проговорив всё это, волшебник резко развернулся, отчего мантия взвилась в воздухе, ударив его по ногам, и продолжил торговлю. Совершенно сбитый с толку, Первелл вновь прилёг, раздражённо комкая свою одежду в кулаке и вновь устремив ненавидящий весь мир взгляд в окно, прислушиваясь, однако, к творящимся вокруг него вещам. Дождавшись, когда дверь за раздатчиком газет захлопнется, мужчина нарочито медленно развернулся на бок, чтобы не породить очередную вспышку гнева, и прикрыл глаза. Он не сразу обратил внимание, когда кто-то дотронулся до его руки. Крупно вздрогнув, он обернулся и вновь увидел того самого мужчину, который заступился за него. Тот не отстранился из-за слишком быстрого движения парня и лишь приветливо улыбнулся, если это странное выражение можно было так охарактеризовать, протянув один экземпляр из тех новостей, что раздавали в палате, с неожиданно небезучастными словами: — Возьми. Я уже прочёл. Сам знаю, скучно тут сидеть без малейшей связи с внешним миром. — Глаза его при этих словах оставались такими же пристальным, что и прежде — их не тронула улыбка. — Спасибо, — несколько недоверчиво поблагодарил Гарольд, принимая газету. Она была уже не такой тёплой, как прежде, но определённо такой же хрустящей. Вцепившись, Гарольд начал исследовать её строка за строкой. В основном газета полнилась домыслами и сплетнями о высокопоставленных чиновниках, священных двадцати восьми и знаменитостях. С неким удивлением Первелл обнаружил, что последних довольно много в Англии в этом веке. Это были в основном яркие, выдающиеся учёные этого столетия, среди которых он несколько смог смутно припомнить. Обычно их имена стояли в подзаголовке какой-нибудь скандальной новости, что при прочтении становилась совершенно нелепой. Это были смешные изобличения наподобие: «Раскрыта связь Бегшот с Пашал Фрилом!», при том что Бегшот, если память его не подводила, было около семидесяти, а учёному не исполнилось и тридцати. Отдельной статьи удостоился, на удивление мужчины, Дамблдор, которого Ведьмины страсти подозревали в преступной связи с Грин-де-Вальдом. Усмехнувшись после прочтения этого забавнейшего отрывка, который прошёл так близко рядом с правдой, Гарольд обратил взгляд на кулинарные изыски, по правде говоря, удавшиеся газете куда лучше. Блюда были предложены на любой вкус и цвет — От Язычка Единорога, изготовленного, понятное дело, не из настоящего языка, до салата из чешуек тритонов, который, как уверяла статья, был чрезвычайно полезен для здоровья. Блюда были порой настолько необычные, что о некоторых Первелл и вовсе не слыхал. Запомнив для опыта несколько таких рецептов, чародей всё-таки нашел несколько строчек о происходящих в мире новостях, написанных словно на скорую руку и без особого удовольствия. Это выражалось в том, что газета особо не распространялась о происходящих в мире событиях, отделываясь расплывчатыми фразами, из которых после многократного прочтения Гарольд почти ничего не извлёк. В конце концов закончив прочтение выпуска новостей и пролистав те, чтобы убедиться в том, что он не пропустил ни строчки, Гарольд закрыл газету и, неохотно протянув её владельцу, вновь поблагодарил. Тот, ранее расслабленно созерцающий потолок и углублённый в некие думы, безучастно посмотрел на протянутый экземпляр и, переведя взгляд на лицо парня, неторопливо проговорил, мягко отстраняя руку Гарольда: — Не стоит. Можешь взять её насовсем. Вполне возможно, она тебе пригодится в изучении магии. Первелл удивлённо поднял брови, но, опомнившись, мгновенно изменил выражение лица на ничего не выражающее, после чего, всё же послушавшись, засунул газету под подушку и начал в упор разглядывать своего благодетеля. Тот, непоколебимый в своём умиротворении, которое, казалось, питало что-то из глубин его души, уже не казался ему обычным обывателем, отдалённо напоминая Гарольду кого-то. Отрешённо уставившись на мужчину, он постарался припомнить нужного человека, но был сбит с мысли словами: — Агилар Франко. — Мужчина протянул руку, выжидающе посмотрев на Первелла. — Пер… Пейдж, Иниго Пейдж, — ответил тот и сжал в рукопожатии могучую руку Агилара. Белая узкая ладонь его потонула в широкой и надёжной руке Франко. Некое, почти незаметное напряжение между ними сразу рассеялось, уступая место взаимному интересу. Сев в койке и устроившись поудобнее, Агилар Франко открыто посмотрел на парня. Тот в свою очередь тоже сел в постели, свесив босые ноги с кровати и встретившись глазами с мужчиной, и прямо спросил его: — Почему ты помогаешь мне? Лицо того не переменилось, и лишь взгляд немного смягчился, словно от каких-то приятных воспоминаний. Мужчина откинулся на подушки, после чего так же открыто ответил, не желая увиливать: — Ты мне нравишься, Иниго. — Имя он произнёс как-то по-особенному, но мужчина не понял, в чём это заключалось. — Для человека, который только что обнаружил существование нашего мира, ты себя ведёшь довольно уверенно. — Я и раньше допускал возможность существования колдовства, — ядовито ответил мужчина, а после поморщился, поняв, что складывается ощущение, что он оправдывается. — Тебе стоит придерживаться данной линии, — так же нейтрально заметил Агилар, не беря во внимание недружелюбный тон собеседника. — Это угроза? — Гарольд сощурился. — Нет, лишь совет. В нашем мире не любят чужаков. Воцарилась тишина. Некоторое время оба молчали. Гарольд оценивал Франко, раздумывая над разговором. Вскоре он возобновил диалог. — Агилар, — размышляя, позвал он, поудобнее устраиваясь на скрипучей койке, — расскажи об этом мире. — А затем добавил после небольшой паузы: — Пожалуйста.

* * *

Франко был удивительным рассказчиком и собеседником. Казалось, данное свойство было даровано ему кем-то свыше, ведь то, как он мог свободно облекать в слова то, что даже сам Гарольд мог передать только жестами или неопределённым пожатием плеч, было поистине невероятным, и будь у Первелла силы и желание, он бы даже смог позавидовать. Сам он никогда не выделялся каким-то особым даром к красноречию, изъясняясь в основном короткими, скупыми фразами, что порой было причиной его досады, ведь, что ни говори, порой нужно уметь произносить нечто умное и вдохновляющее, а он со своим косноязычием в самые что ни на есть важные моменты лишь портил атмосферу и сбивал настрой. Франко же в этом деле был мастером. Он не был одним из тех ораторов, что аккуратно плетут паутину из вычурных и замысловатых слов, заставляя слушателя медленно окунаться в созданную специально для него ловушку, отчего ясное сознание мутилось, а разум плыл волнами и ты уже не знал и не помнил, что же думал до того, как этот человек заговорил. Агилар говорил иначе. Строил предложения он ровно, гладко, без запинки и в то же время без замудрённых оборотов речи, отчего его рассказ словно тёк в воздухе, переливаясь горьковатыми оттенками. Рассказ Франко сводил с ума, но не чрезвычайно закрученными формулировками или же сложными терминами, нет. Он сводил с ума своей правильностью, прямотой и логичностью, что рушило хрупкий мир Гарольда, который он только что построил себе на обломках прежнего. Франко был беспристрастен. И Гарольд чувствовал к нему неожиданно жгучее чувство признательности, поселившиеся глубоко в груди, за эту его честность, что резала ножом душу, измельчая ту на жалкие лоскутки. — Агилар, зачем ты здесь? Ты разве болен? — перебив мужчину посреди повествования, смысл которого парень уже давно потерял, поинтересовался Гарольд. Тот на некоторое время озадаченно затих, а после, поняв, что от него требуется, тускло заметил, словно все его чувства выключили, как выключают свет в комнате: — Видишь ли, я болен Пленте. — И, видя непонимающий взгляд собеседника, которым он стремился замаскировать оцепенение вкупе с недоверием, добавил: — Это проклятие, тёмное, страшное проклятие, как излечить которое известно лишь единицам. — Разве такая болезнь существует? — Да, вполне. Ты забываешь, что наш мир отличается от того, к которому ты привык, — мягко улыбнулся Агилар, поправляя одеяло на груди и отводя взгляд, словно подводя точку в разговоре. — И всё же. Она очень распространена? Лицо Франко слегка изменилось, словно ему было неприятно продолжать эту тему, и всё же он доброжелательно, но несколько досадливо ответил, будто не понимая, зачем Иниго это нужно: — Это проклятие на сегодняшний день уже почти исчезло из нашего мира, ведь его формула потерялась и осталась известна немногим. Излечить его дано избранным, но даже они не могут убрать его, если симптомы уже проявились. Гарольд яростно потёр лоб и, сощурившись, лаконично, без всякого интереса, но, казалось, издеваясь, что казалось странным в данной ситуации, спросил: — Сколько? — Несколько месяцев. — Агилар отвернулся и, посмотрев в окно, которое несколькими часами ранее было предметом изучения Гарольда, неохотно, но вынужденно добавил: — Эти доктора заверяют меня в том, что всё образуется, но… мне осталось недолго. А теперь, — уже не скрывая того, что ему неприятно, заметил он, — избавь меня от своих расспросов, пожалуйста. Они замолчали.

* * *

Время тянулось медленно, как патока, оставляющая после себя приторный вкус сахара, что скрипел на зубах. И с каждым часом, что протекал мучительно, словно вечность, Гарольд ещё больше убеждался, что всё это — чёртова пытка. Они, все эти пациенты, тоже это знали. Знали, но всё равно делали вид, что всё в порядке. Их выдержке можно было позавидовать. Приглушённый гул их разговоров, тихие, искренние смешки, детские пронзительные голоса, заговорщицкие шепотки — они словно пытались не беспокоить персонал и других, более тяжёлых больных, но от их нарочито-приглушённых голосов Первеллу было лишь тяжелее. Слова, в смысл которых он не вникал, повторялись в его голове набатом, а крики малышей застывали, царапая горло и отзываясь внутри знакомыми криками, что находили прибежище лишь в кошмарах. Но он чувствовал, знал, в воздухе витали их чувства: страх, скука, ожидание, утомлённость, изнеможение от беспрерывного ожидания. Ему чудилось, что он в ловушке без выхода, что все вокруг прекрасно понимают, какой он бездарный актёр, а он и сам это знал. Дверь палаты ежечасно хлопала — то суетились стажёры, персонал и медиведьмы. Пару раз Гарольд даже смог краем глаза выцепить Диану из толпы — она была взбудоражена чем-то, но однажды даже заметила его, а после помахала. Когда солнце уже было в зените, подкатили тележку с обедом. Молоденький паренёк лет девятнадцати начал шустро раздавать тарелки с едой, попутно здороваясь со знакомыми пациентами и отвечая на любезности женщин, которые тепло ему улыбались и называли «милым мальчиком». Вскоре очередь дошла и до Первелла. Юнец неуверенно улыбнулся, скользнув по мужчине взглядом, и споро сунул тому, немного не скоординировавшемуся, тарелку с едой в руки, отчего жидкость всколыхнулась и перелилась, запачкав Гарольда. Впрочем, это было небольно — жижа, а по-другому у мага не повернулся бы сказать язык, остыла. Раздатчик цыкнул языком и начал, извиняясь, вытирать пятно на кофте, которая и до этого происшествия была довольно жалкой, учитывая, что не так давно мужчина порвал её в одном месте. Поморщившись, Первелл отстранил чародея и, брезгливо поставив суп, или что это было, спросил, оглядывая кофту: — Подскажите, это, — он покосился на пищу, — мне? — Да, конечно! — изумился парень и вопросил: — Что-то не так? Гарольд поморщился, слыша неодобрительные голоса остальных больных, и словно нехотя ядовито выдавил, чувствуя себя неблагодарным, в том числе и из-за того, что эта «жижа» была гораздо вкуснее всего, что он ел в тюрьме: — Насколько я понимаю, мне одному подали эту бурду. У остальных людей вполне съедобная пища. — Простите, — надавил юноша, — но я правильно понимаю, что вы не платили дополнительную плату за еду? — Заметив недоумевающий кивок собеседника, он продолжил: — Тогда почему вы оскорбляетесь тем, что вам подали еду, которую оплачивает государство? Наша страна сильна, это так, но в данный момент она переживает не самый лучший момент в истории и не имеет возможности накормить каждого бесплатно. А теперь, извините, я должен продолжить обход. — И, недовольно глянув на мага, юнец продолжил раздачу. Лекция стала неожиданностью для волшебника. Некоторое время он сидел неподвижно, но после, как только дверь закрылась за работником, он взял в руки ложку и, глубоко раздумывая, почерпнул жижу. Она была довольно неприятна на вид, что уж было говорить про запах. По крайней мере она была гораздо хуже того, чем привык питаться Иниго, предыдущий хозяин этого тела, отчего это самое тело испытывало рвотные позывы, ощущая запах, исходящий от пищи. Выдохнув, Гарольд буквально запихнул в себя первую ложку и только после этого ощутил, насколько голоден. Набросившись на бурду, которая уже почти перестала казаться ему непривлекательной, мужчина только после того, как съел половину супа, смог успокоиться и заставить себя постепенно поглощать пищу. Тогда он полностью ощутил весь вкус еды, но уже не морщился, а терпеливо сносил разочарование. Суп представлял собой простой бульон без малейшего намёка на мясо или соль, и если опустить тот факт, что он был довольно неприятен на вкус, то маг был даже благодарен за подробную пищу. Медленно поглощая жижу, он раздумывал. Раньше Гарольд как-то не задумывался, почему в Мунго его всегда кормили отборной, прекрасно приготовленной пищей, и сейчас вот ему пришёл на ум вопрос: было ли то данью его известности, или не только он один в то время получал такую еду просто так, а данный прецедент с супом — лишь отголосок войны с Грин-де-Вальдом? Не успел он доесть до конца, как дверь в палату в очередной раз распахнулась и в комнату вошёл целитель. Лицо его, искажённое равнодушием, было незнакомо магу. Сам врач был одет довольно прилично, но протёртая в локтях мантия портила всё впечатление, как и надменный взгляд из-под тонких бровей. В руках маг крутил палочку, отчего из неё порой вылетали искры, которые падали её владельцу на мантию, не прожигая её. Ровной и чёткой походкой целитель подошёл к одному пациенту и что-то спросил у того. Тот покачал головой, улыбнулся, но это, впрочем, ускользнуло от медика. Он уже начал диагностику. Внимательно изучив его, он что-то проговорил и двинулся дальше — иногда отделываясь одним лишь взглядом, а порой останавливаясь и проводя обследование. Казалось, все эти пациенты совершенно не интересовали мужчину, являясь лишь досадной помехой на пути к чему-то большему. Мимо Первелла целитель и вовсе прошёл, даже не посмотрев, и Гарольду пришлось, сцепив зубы, процедить, обращая на себя внимание: — Извините, могу я узнать, когда меня выпустят? Мужчина недовольно прервался посреди разговора с одной из женщин и, кинув раздражённый взгляд в сторону волшебника, бросил через плечо: — Не видите, я занят! Обойду основных пациентов и осмотрю вас. Гарольд с невозмутимым лицом сжал изо всех сил кулак, всем существом чувствуя, как ногти впиваются в нежную кожу, и нашёл силы промолчать. Он, скрипя зубами, медленно, настолько медленно и аккуратно как мог, опустился на белые измятые простыни и, подтянув ноги к груди, принялся ждать, запрокинув голову к потолку и отсчитывая секунды. Прошло лишь полчаса, показавшихся ему вечностью, прежде чем целитель нашёл наконец время для Пейджа. С неприятной гримасой он подошёл и равнодушно спросил: — Что вы хотели? Гарольд в ответ приторно улыбнулся, отчего, он был готов поклясться, маг поморщился, и ласково произнёс: — Подскажите, пожалуйста, когда меня выпустят? Целитель резко вздохнул, смерил Первелла злым взглядом и, достав палочку, взмахнул ею. Стоило ему проделать это действие, как он нахмурился, отчего между его бровями пролегла морщинка. Он что-то пробормотал себе под нос, и палочка запорхала в его руках, очерчивая вокруг Пейджа линии и узоры. — К Бёрку! Быстро! — внезапно охрипшим голосом выронил он и тут же добавил: — Идите за мной! Встревоженный, Первелл с трудом встал на нетвёрдые ноги, покачиваясь из стороны в сторону, тут же почувствовав, что что-то схватило его за руку, заставив пошатнуться. Настороженный и раздражённый, парень обратил свой взгляд к неожиданному препятствию и наткнулся на протянутую руку Агилара, сжимающую волшебную палочку. Сильно напрягшись, Гарольд дёрнулся уже было в сторону, как обнаружил, что палочка обращена к нему своим тупым концом, отчего казалось, что Франко пытается отдать свой колдовской инструмент. Видя его замешательство, маг лишь ещё дальше протянул руку с палочкой, невозмутимо проронив, словно данное действие — нечто настолько естественное и обыденное для него, как чтение утренних новостей: — Не стой столбом, бери! Пребывая в некоем оцепенении, Пейдж выхватил палочку, ощутив такое чуждое, давно позабытое покалывание в пальцах, после чего тихим голосом потрясённо спросил, не веря уже больше ничему: — Почему? — Я же говорил, что умираю. А у тебя всё впереди. Ладно, не стой столбом! — недовольно повторил Делберт. — Ты боишься? — спросил Гарольд, кривя губы от неожиданного недоверия, словно сомневаясь, что Франко вообще может бояться. — Все боятся. — Его черты загрубели. Целитель мялся у проёма, встревоженно поглядывая на них двоих. И Гарольду пришла в голову досадная мысль, что тот не понимал, что вот так просто мужчина не дойдёт до двери, но Первелл всё же сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как ходит под ногами ходуном земля, и то и дело кляня проклятого врача, что не додумался поддержать его. Проклятия чередовались в его голове с предупреждающими выкриками, и он даже на один миг, после того как оглянулся, почувствовал себя чёртовым героем, раз смог пройти такое расстояние. Целитель, слава богу, наконец сообразил, какую ошибку совершает, оставив мага на волю судьбы, и быстрым шагом приблизился, подхватив того под руки. Он терпеливо повёл Пейджа к двери, где Гарольд неожиданно остановился, оглядываясь назад. Взгляд его был направлен прямиком на Агилара и в нём всё ещё светилось застывшее изумление, которое так и не успело преобразоваться во что-то большее. Франко ответил на обращённый к нему взгляд и, пристально глядя в глаза стоящему в дверях мужчине, тихо, но очень отчётливо произнёс, так, что Гарольду показалось, будто слова прозвучали у него в голове: — Сосна, перо чёрного феникса. — А затем Агилар отвернулся, не желая больше провожать Гарольда взглядом. В глазах Франко светилось странное выражение, расшифровать которое чародею было не под силу. Гарольд и раньше не то чтобы хорошо читал эмоции людей. Случилось так, что у него не было развитой эмпатии, и, пусть это и было досадно по мнению Гермионы, сам мужчина никогда особо не переживал по этому поводу, ограничиваясь уже имеющимся скудным набором навыков касательно понимания чужих эмоций. Недовольно подтолкнув Пейджа в спину, целитель, нехило согнувшийся под его весом, почти насильно потащил Гарольда вперёд, окинув того осуждающим взглядом, тут же, впрочем, будучи вынужден отвести взгляд для дальнейшего продолжения пути. Ноги были словно налиты свинцом, и каждое движение давалось Первеллу с огромным трудом, из-за этого порой врач, чья странная взбудораженность не ведала границ, натужно стеная, проволакивал мага по несколько метров, отчего тот был вынужден продолжать бессмысленные движения ногами. Весь этот карикатурный поход под ручку с медиком казался странным, сюрреалистичным сном, в котором сознание не находило ничего привычного, надёжного, за что оно могло бы зацепиться. Детали, чересчур подробные, беспорядочные, хаотически расположенные, яркие, слишком яркие, были настолько неестественными, что, не будь всё вокруг настолько похожим на правду, Гарольд решил бы, что это его больное сознание спроектировало это видение. Видение, о! Это было бы так просто, так привычно и понятно… Если это являлось бы видением, мужчина вполне мог бы… а что он мог бы? Он не знал. Но сейчас у него был выбор, которого он при иных обстоятельствах был бы лишён. И это казалось ему более страшным вариантом, чем пожизненное заключение. Теперь, когда он вновь обрёл способность выбора, ему было не по себе. Через некоторое время он почувствовал на локте чужое прикосновение и, обратив замутнённый взор в сторону человека, нарушившего его личное пространство, и хрипло пробормотав себе под нос что-то, не понятное даже ему самому, с бескрайним изумлением распознал в человеке-подпорке Дэвис, которая, нахмурившись, о чём-то переговаривалась с целителем. Слова заплетались, спотыкались и падали, неслись нескончаемым потоком и надолго замирали. В своей яркой, резкой массе они казались Первеллу чересчур красочными, он не мог воспринимать их. Когда слова неожиданно сменили свой облик, стали мутными, невыразительными, а после и вовсе исчезли, он ощутил под собой опору и мешком осел на нечто твёрдое, более не удерживаемый руками медиков. Опора под ним показалась ему нежданным спасением, островком спокойствия среди бушующих волн, и он почти мгновенно, как только пришло осознание, вцепился в поверхность, как ему показалось, изо всех сил и, сдерживаясь, стараясь не сорваться на бешеное, беспорядочное и причиняющее боль судорожное дыхание, начал глубоко и медленно вдыхать и выдыхать, закрыв глаза, перед которыми стояла завеса тумана. Постепенно круги перед глазами успокоились и до сознания начали доноситься звуки, что с самого начала смутные, но после резкие, отчётливые, красочные. — …Невероятно! Я настойчиво рекомендую вам, просто взгляните! Ему ответил мягкий текучий голос, в котором звучала обеспокоенность. Слова были тихими, и Гарольду не удалось услышать в точности то, что произнёс его владелец. В ответ послышалось нечто настолько же тихое, произнесённое виноватым тоном, после чего Гарольд услышал тихие мягкие шаги, его лба коснулась прохладная ладонь и глаза его, в которых всё ещё стоял туман, невольно распахнулись. Рука почти сразу исчезла, отчего Гарольд почувствовал некое ощущение потери, которое, впрочем, вскоре исчезло, когда по его телу поползли крохи тепла. Зрение наконец прояснилось, и он смог с трудом оглядеть происходящее вокруг него. Предметы двоились и плясали под его взглядом, словно насмехаясь, но он всё же смог выловить из этого хаоса несколько фигур, которые пусть и смутно, но напоминали собой человеческие очертания. Гарольд прищурился, надеясь увидеть чётче происходящее вокруг, но голова у него взорвалась ослепляющей болью, и он едва нашёл силы, чтобы не застонать. Беседа окружающих его людей прервалась на миг, и к губам мага прикоснулось нечто холодное. С трудом раскрыв ссохшиеся губы, он дал проход жидкости, и его рот тотчас же наполнился чем-то пресным. Некоторое время он пребывал в таком состоянии, словно позабыв, что следует делать, но затем, словно очнувшись, сделал несколько неуверенных глотков. Его горло мгновенно обожгло, словно он хлебнул кипятка, в животе осело нечто тяжёлое и густое, но вскоре, рассыпавшись тысячами искорок, которые огненным потоком, даря тепло, растворили усталость и обострили все чувства, разлилось по венам, подобно хорошему огневиски. — …стер! Мистер! Как вы? Гарольд слегка приоткрыл глаза, желая узнать, кто удосужился обратиться к нему, режа его чуткий в данный момент слух, и хрипло выдавил, сам не зная почему: — Зачем я здесь? — Видите ли, — зрение постепенно прояснялось, и из яркого света выступила тёмная женская фигура, имеющая плавные очертания, — мистера Адамса очень волнует ваше самочувствие. Мы выявили довольно занятное явление и хотели бы убедиться в его истинности, но для этого нужно согласие вашего опекуна на… проверку. Голос, густой и плавный, как музыка, тёк по воздуху, и его отдельные ноты с небольшим затруднением, но почти без препятствий доходили до мужчины. Когда последнее слово было произнесено, он озадаченно нахмурился, а после ухмыльнулся, чувствуя, что все взгляды направлены на него. Он начал говорить, но его всё ещё хриплый голос вскоре прервался. Ему пришлось прокашляться, и лишь затем он ответил: — Боюсь, тут возникнет небольшое затруднение, — ему словно было приятно доставлять им неудобство и всё равно, что он даже не знал, с кем общается, — у меня нет опекуна. Повисло недолгое молчание, которое казалось странным в данной ситуации — с чего бы этим людям молчать? Через некоторое время раздался шелест бумаг и рядом, настолько близко, что Первелл дёрнулся, вновь раздался негромкий, но сосредоточенный голос собеседницы: — Ваше имя? — Гар… Пейдж, Иниго Пейдж. — Это полное имя? Гарольд вздрогнул, едва, почти незаметно и вновь повторил: — Иниго Гаррет Пейдж. — Год рождения? Иниго впал в замешательство, отчего возникла небольшая заминка, и, он чувствовал всей кожей, её заметили, как хищники замечают малейшую слабость у сородичей. — 1927 год. Женщина напротив медленно кивнула, а из угла раздался знакомый голос стажёра, давно позабытый им. Удивлённый, Гарольд обратил слезящиеся от света глаза к ней и с удивлением обнаружил, что та нервно сжимает в руках платок. — Извините, то, что происходит с мистером Пейджем, очень серьёзно? На девушку с таким же удивлением посмотрели и остальные. Женщина и целитель тоже совсем забыли про её присутствие. — Да, конечно. Иначе он не оказался бы здесь, — ответила женщина спокойно, оглядывая Диану. — Может, стоит пока отвести его в палату, — девушка нахмурились, и в её интонации просочилась настойчивость, — он ведь очень слаб! Когда ему станет лучше, можно будет продолжить обследование. К тому времени найдётся выход, — закончила она, твёрдо смотря в глаза женщине. Целители переглянулись. Женщина кивнула тому на дверь, и они вышли в смежную комнату. Девушка открыто улыбнулась и спросила: — Как самочувствие? Вам лучше? Она казалось очень обеспокоенной, чем напомнила Первеллу Джинни, отчего тень улыбки метнулась по его лицу. Он утвердительно кивнул, а затем поинтересовался: — Кто эта женщина? — О, она. — Дэвис мягко улыбнулась, её глаза заволокло пеленой лёгкой задумчивости, и она произнесла: — Она дочь самого Бёрка. Она второй человек после него и, скажу честно, лучший целитель здесь. — Заметив непонимающий взгляд мага, дополнила: — Бёрк — это ведущий целитель Святого Мунго. — Что происходит? Почему они так взбудоражены? — Знала б я сама… — озабоченно пробормотала девушка, неопределённо пожав плечами. — Это всё… странно. Адамс… Это целитель, — на всякий случай пояснила она, — он говорит, что в тебе что-то… Дверь смежного помещения с грохотом распахнулась, заглушая дальнейшие слова стажёра, пропуская волшебников, чей разговор занял так мало времени. Бёрк, если можно было назвать так эту женщину, ведь Первелл не знал, замужем ли та, прямиком направилась к письменному столу и начала что-то быстро строчить. За её спиной, немного вдалеке, остановился целитель и задумчиво посмотрел на мага. В его действиях сквозила рассеянность. Некоторое время он стоял так, раздумывая. Затем подошёл ближе и, пребывая в своих мыслях, сообщил: — Процедуру перенесли на несколько дней вперёд. Точную дату мы сообщим позднее. Если ваш опекун не будет найден, то вашего согласия будет вполне достаточно. Как вы себя чувствуете? — А если я откажусь от обследования? — в ответ резко спросил чародей. Его взгляд полнился мрачностью. — Но… зачем? — На лице Джонса читалось изумление. — Это может быть опасно для вас. Гораздо лучше провести обследование. — Я отказываюсь! — Они не понимали, исследуя его изумлёнными взглядами, но он знал: позволь он им то, что они так стремились понять, и всё было бы кончено. Лучше… лучше это недосуществование, чем ничто. — Послушайте, — аккуратно, опасливо, словно разговаривая с безумцем, начал целитель, — но это действительно важно. Ваша сила очень нестабильна, она подорвана чем-то. Мы должны знать, что её пошатнуло, что стало причиной её возникновения, отчего вы не творили магию раньше. Очень опасно оставлять вас в таком состоянии: вы можете невольно причинить вред как себе, так и другим. — Нет! — так же резко припечатал Гарольд. — Вы не можете меня заставить. — Но… — Неужели вы не понимаете, он отказывается! — Первелл с удивлением обнаружил, что девушка вступилась за него Повисла тяжёлая тишина. Медик сверлил Диану тяжёлым взглядом, и даже Бёрк отвлеклась от своих документов. — Адамс, — мрачно бросила она, — мы действительно не можем это сделать. Стажёр права. Тот поджал губы, лицо его закаменело, но он промолчал. Быстро, резко и грубо, настолько, что маг едва сдержался от вскрика, он поднял Пейджа на ноги. Подтащив того к двери, он режуще окрикнул: — Стажёр! Та быстро приблизилась, без слов понимая, что от неё требуется, и закинула вторую руку мужчины себе на плечо. Когда они вышли, он выцепил из толпы какого-то дюжего парня и велел помочь Дэвис отвести мага в палату. Стоило целителю отдалиться настолько, чтобы он не мог увидеть их, как парень предложил Диане самому привести больного куда следует. Та, однако, к большому удивлению чародея, отказалась и всю дорогу молчала, что, впрочем, не было странным, учитывая тяжесть ноши. До палаты они добрались довольно скоро, и на этот раз Первелл почти не испытал слабости. Пред ним предстала чистая, явно дорогая палата на одного, и он с непониманием посмотрел на своих спутников. Медик был равнодушен, но лицо Дианы, казалось, светилось изнутри, и довольная улыбка так и спешила появиться у неё на лице. В конце концов Диана не смогла более сдерживаться — она широко улыбнулась и, заметив внимательный взгляд Гарольда, лишь пожала плечами, тут же развернулась и вышла. С трудом устроившись на постели, мужчина наконец смог расслабиться и ощутить, как протяжно ноют все его органы. Глубоко выдохнув, он украдкой вытянул из кармана сохранившуюся газету, а следом за ней волшебную палочку. Лоб его пробороздили морщины. Он долго молча рассматривал артефакт, поворачивая его разными сторонами и ища подвох, но всё оставалось неизменно, и тепло, исходящее от предмета, всё так же грело пальцы. Наконец он оставил попытки найти подвох и мягко, легко провёл кончиками пальцев по всей длине палочки, чувствуя, как на душе постепенно становится спокойно.