Падая в бездну

Память удивительно умеет вызывать видения. Она подобна населенному нечистой силой дому, в стенах которого постоянно раздается эхо от невидимых шагов. В разбитых окнах мелькают тени умерших, а рядом с ними печальные призраки нашего былого "я".

Д. Джером

— Ну так что, ты идёшь с нами?— нетерпеливо поинтересовался лохматый парень, теребя остатки манжета. Гарри не помнил имени мальчишки, но точно знал, что узнав об их разговоре, отец точно не обрадуется. Это осознание наполнило его решимостью, и он, резко кивнув, твердо проговорил: — Да, я иду. Парень, имени которого он не помнил, тихо выдохнул, думая, что никто этого не заметит, и, широко улыбнувшись, одобрительно похлопал его по спине. — Так держать! Только никому ни слова, понял? Гарри промычал что-то означающее согласие и двинулся следом за группой из парней. Они были откровенной шпаной без точного места жительства, ночующей в подворотнях и промышляющей кражами. Их волосы грязными колтунами спадали на чумазые лица, на которых ярко сверкали смышлёные глаза. На некоторых одежда была ещё довольно хороша — в них сразу были видны новички. На других, давно освоившихся на самом дне города, были одеты лохмотья. Все они были сиротами. Кто-то при живых родителях-алкоголиках отрекался от них и сбегал из дома, кто-то вырос в приюте, а кто-то лишился родителей и спасся из детского дома. Среди шаек ходили ужасные истории о приютах: об избиениях, принижениях и насмешках. Все участники люто ненавидели своё бывшее заточение и считали нынешнюю жизнь единственно приемлемой. Некоторые, конечно, немного познавшие жизнь в полноценной семье, высказывали некоторые сомнения относительно вольной жизни, но основная масса всё же придерживалась одного мнения. Именно поэтому они прекрасно поняли Гарри, который притворился ребёнком, сбежавшим от отвратительного родственника, и решили обучить его своим премудростям. Сбежать взаправду он, скорее всего, не осмелился бы, как бы ни ненавидел его. А поэтому лишь мелко досаждал своим поведением отцу, который, прознавая о его поступках, задавал мальчике трёпки. Мужчина, казалось, вообще не знал о других методах воспитания — всю свою жизнь, что Гарри помнил, мальчик получал побои, оскорбления и равнодушие со стороны мужчины. Почему-то подобное отношение не казалось ему чем-то выбивающемся из картины мира, пока он не встретил Летицию. Девочка словно лучик света озарила его жизнь, даря ему ощущение счастья и оправдывая тем своё имя. Именно благодаря ей Гарри познал настоящую заботу и внимание. Летиция была светлой в самом хорошем смысле этого слова и дарила свою доброту всем её окружающим людям. Мальчик благодарил всевышние силы, что на его пути встретилась эта девочка. Сейчас, уже связавшись с бедными детьми невзирая на все требования, предостережения и мольбы подруги, он как никогда остро пожалел, что в очередной раз подводит ту, поручившуюся за него перед своим отцом, своими действиями. Тем временем Гарри с другими подростками подошли к торгу. Даже сюда, в отдалённое место под навесами зданий доносился запах выпечки, сочных фруктов и недавно выкрашенных досок лавок. Люди у торга приглушенно шумели, споря, смеясь и договариваясь о чем-то. У Гарри неожиданно закружилась голова от этой атмосферы праздника, разливающейся по воздуху. — Помни, Иниго, наш кодекс гласит, что мы не выдаём друг друга, — начал вещать Марко, кажется так звали этого худощавого нескладного подростка, — выдашь нас, пожалеешь! — Да будет тебе, Марко, — недовольно высказался главарь, — Запугаешь же пацана. — Выдаст нас — всем придётся расхлёбывать, — пробурчал себе под нос тот, и, подтолкнув рукой Гарри к рынку, велел, — Иди и принеси нам деньги, Иниго. Мы будем тебя здесь ждать. Гарри, смирившись с тем, что его постоянно называют не его именем, и почти к этому привыкнув, пошёл вперёд. Задание было обговорено заранее и заключалось в проверке его воровских способностей. Мальчик почти не сомневался в успехе дела — до этого он вполне успешно потренировался при помощи Летиции и дело должно было пройти спокойно и правильно. Цель нашлась тут же — это был толстяк, что копошился в продуктах, непредусмотрительно положив кошелек в карман костюма. Сверкающая на солнце кожа кошелька наполовину выглядывала наружу, оставляя разуму пространство для воображения насчёт внутренностей предмета. Мальчик медленно подошёл к мужчине, делая вид, что ему безумно интересны апельсины и уже протянул руку к деньгам, как рядом раздался крик: "Держи вора!" и владелец бумажника цепко ухватил Гарри за шкирку, взревев что-то нелицеприятное. Тот, ухитрившись вывернуться из почти медвежьей хватки и чудом стянуть желанную вещь, из всех сил бросился прочь от человека. Полисмены и простые прохожие некоторое время недоумённо пялились на бегущего ребёнка, чтобы затем, догадавшись в чем дело, чему активно поспособствовали крики толстяка "Лови вора", устремиться за ним. Природа людей такова, что, узрев толпу преследующую вора, они обязательно последуют за остальными в погоне за мошенником. Они будут гневно выкрикивать "Лови его, лови!", призывать остальных к немедленной расправе, злобно потрясать кулаками, задыхаясь на бегу и громко, из последних сил возмущаться наглости бандита, осмелившегося стащить чей-то кошелёк, при том, что они ни разу не видели в лицо того, за кем погнались. Вот и сейчас по следам Гарри гнались не причастные к ситуации обыватели, подхлестываемые ничуть не угасающей со временем ненавистью простого человека к ворам. Ноги, как казалось, сами несли воришку, он лавировал между прохожими и сворачивал в узкие переулки. Если бы у Гарри было бы время порассуждать, он бы непременно изумился бы своему знанию этого лабиринта переходов и улочек, что выдавал его разум. Однако сейчас по следам мальчишки неслась погоня, не желавшая выпускать его из виду, подзадориваемая криками полисменов и того самого владельца кошелька, отчего знание не слишком то ему помогало. Лишь его маленькие габариты, с помощью которых он мог попробовать затеряться в толпе, и быстрые ноги спасали его от моментальной расправы разгневанной толпы. Возможно, если бы у ребенка было время подумать, он бы, несомненно, бросил бумажник, который являлся катализатором погони, но, совершенно ослеплённый страхом и адреналином, что внезапно огненной лавой растёкся по его венам и ударил в голову подобно хорошему алкоголю, он продолжал мертвой хваткой держать в руке деньги, совершенно о них позабыв. Сзади мальчика раздавались гневные возгласы и присоединялись свежие силы, а Гарри, между тем, чувствовал, что силы его подводят: в боку у него нестерпимо кололо, во рту пересохло, а ноги начинали дрожать. В тот самый момент, когда за поворотом показался конец его пути, где он мог спокойно скрыться, и отставшая толпа не смогла бы уследить за ним, ноги его сами собой подогнулись, отчего он, совсем обессилев, рухнул на брусчатку мостовой под торжествующий шум толпы. Все тело Гарри разрывалось от зверской боли, словно превратившись в большой пульсирующий синяк, и будто каждая кость в теле взяла на себя ответственность нестерпимо ныть. В голове же заметались мысли. Много мыслей. Миллионы. Они роились как пчелы в его набухшей от их звучания голове и шептали, шептали, шептали, мешая осознавать окружающее и застилая собой мир. Он в какой-то прострации наблюдал за тем, как его проводят в участок, как укоризненно качают головами при виде него, как долго что-то втолковывают, интересуются чем-то, а затем много шумят, пытаясь его растормошить. Он смутно помнил, как его забирал отец, что-то тихо проговорив ему на ухо злым срывающимся голосом, как долго всё улаживал, а затем дома муторно порол ремнем. * * * Первым, что он ощутил почти физически всем своим существом, была тишина. Она висела в воздухе, подобно неотвратимому грозовому облаку, оседала на кожу липким слоем и залезала под неё, оставляя после себя неосознанное отвращение, клубилась желтыми, сворачивающимися в пространстве комочками и отдавала ржавым привкусом безнадёжности и бездушия. Гарри различал много видов тишины. Гнетущую и изумлённую, безучастную и полную ненависти, разочарованную и преисполненную чувством уважения, неловкую и даже притворно-спокойную, под маской которой при внимательном рассмотрении можно было различить взбудораженность. Но эта тишина была не знакома ему. Гарри встревоженно шелохнулся, для убеждённости сипло втянув в себя мокроватый воздух. Она не была враждебной, как можно было бы назвать её при первом рассмотрении или при меньшем опыте, чем у него. Тишина была слишком "никакой", без нарочитого безразличия, который она напускала почти всегда. В ней чувствовалась плесень отчаяния, однако секундное прояснение заслонялось полной пустотой, которой она полнилась. Тишина пугала Гарри. Он хотел и в то же время боялся узнать, что же скрывает за собой эта дама, полная несочетаемых страстей, горящих у нее в груди. Мальчик боялся открыть глаза и понять. Он страшился того, что взгляни Гарри хоть на миг на то, что скрывает тишина, и она, лукаво подмигнув ему, с коварной усмешкой на устах, утянет его в воронку пестрящих событий, где ребенок снова потеряет себя. У него не было ничего, что он мог бы потерять, кроме имени, которое являлось для него самым бо́льшим сокровищем. Потерять его — означало для Гарри ровно то же, что потерять всё, а стать лишь пешкой в водоворотах памяти — худшее, что он мог только вообразить. Гарри. Гар-р-ри. Он разлепил слипшиеся губы и покатал слово на языке, так и не раскрыв глаз. Имя сладко потянулось, подобно патоке и приятно нарушило томительную тишину. Мысли пришли в порядок, замерев в наслаждении, пока одна из них, самая дерзкая, не нарушила воцарившееся умиротворение: "Тот ли он, за кого себя принимает? Точно ли он Гарри?" До того страшная в своем вероятности, что заставила мальчика сесть и с ужасом уставиться невидящим взглядом вдаль, мысль укоренилась в мозгу ребенка и нашла там множество подтверждающих её фактов. Испуганный мальчик обхватил себя руками и закачался из стороны в сторону, открыв рот в беззвучно крике, но затем, обнаружив, что самостоятельно управляет своим телом, поражённо замер, разглядывая себя. В этот раз это был действительно он, что мальчик осознал с некоторой долей облегчения, почувствовав под рукой такой родной и знакомый шрам в виде молнии. Впрочем он мог и не совершать этих махинаций, ведь первым, на что наткнулся взгляд мальчика, было его отражение, представшее перед ним в виде щуплого и испуганного мальчугана, с залегшими под глазами тенями, с губами, искусанными до крови, с исцараппанными вплоть до локтей руками и со ступнями, покрытыми едва заросшей корочкой гноя. Мальчик в зеркале испуганно скривил побелевшие губы и отнял руку от головы с черными как смоль волосами. Другой же ребенок, истинный, но точная копия того, отвел глаза в сторону и наткнулся на свой собственный взгляд. Комната была необычна. Она была полностью увешана зеркалами, которые были таким интересным образом совмещены друг с другом, что не оставляли ни малейшего просвета для голой стены или же проема. Сотни, тысячи, большие, размером с дверь и маленькие, как пуговица, они укрывали собой даже пол. Куда бы ни кинул взгляд мальчик, отовсюду на него глядели тысячи зелёных глаз, что он знал до последнего вкрапления. Тысячи его собственных глаз. Они широко раскрывались при виде него и округлялись до почти идеального состояния, но затем, прикрытые множеством рук, лишь украдкой осматривали мальчика, сжавшегося в комок посреди помещения. Ребенком овладел такой непередаваемый, безмолвный ужас, который встречается в основном у животных. Он не думал в тот момент, им овладели лишь безысходные чувства, которые, не находя выхода, только многократно возрастали с каждой минутой. Наконец эмоции достигли того предела, когда было уже почти безразлично, что будет дальше. Мальчик лег на зеркала, режущие порой своими оголенными краями его нежную кожу, и начал ждать. Он не знал можно ли это назвать ожиданием — страх вперемешку с надеждой, который разбивался о холод зеркал. Ребенок ждал, наверное, что придет герой и спасёт его. Придёт, протянет руку и защитит, выведет его из царства зеркал. Он долго ждал. День, час или всего пять минут — кто знает? Никто не пришел. Никто не спас его и не протянул руку. Никто не разбил отражения и не помог. Мальчик был один. Всегда один. Как всегда. И тогда на место страха пришли отчаяние и обида. Они воцарились в его душе, заполонив собой каждую клеточку его тела, и вылились безудержным криком. Почему?.. За что он здесь?.. Что он сделал? — Что я сделал?! — вопрошал, не в силах понять причину своего наказания. Но бездушные зеркала молчали, насмешливо отражая потерявшегося в себе мальчика, что безрезультатно старался найти справедливость. * * * Иниго завороженно наблюдал за разворачивающимся перед ним действом. Их учитель, синьор Бруно, очень эмоционально показывал Землю относительно Солнечной системы. Он бешено вертел в руках несчастную планету и красочно описывал её положение. Подросток всегда мечтал узнать о космосе больше и сейчас был счастлив, впитывая новую информацию как губка. От лекции его отвлёк пропитанный чернилами комок бумаги, что прилетел ему прямо в тетрадь, смазав там всё. Едва не взвыв от досады, Гарри огляделся, ища зачинщика, и наткнулся на нахальный взгляд своего ненавистного одноклассника — Просперо Моретти. Тот, невзирая ни на что, издевательски усмехался и, заметив внимание парня, прошептал одними губами что-то оскорбительное и насмешливое настолько, чтобы не произносить вслух в присутствии учителя. Как только учитель объявил, что урок окончен, Иниго подлетел к обидчику. Не теряя времени на разъяснения, он врезал Просперо кулаком в челюсть, отчего тот отлетел на несколько шагов назад. Гарри даже успел почувствовать триумф победы, прежде чем компания Моретти набросилась на него с кулаками. Практически погребенный под множеством тел, подросток упал, слабо трепыхаясь в тисках одноклассников. Осыпаемый ударами и насмешками, он старался сгруппироваться, закрывая беззащитные органы. В какой-то момент всю его сущность охватила безудержная ненависть, отчего в глазах у него потемнело, а затем под закрытыми веками взорвалась туча белоснежных и кровавых пятен. В тот же миг мучители парня неожиданно потеряли к нему интерес и взвыли на разные голоса, что дало Гарри воспользоваться своей передышкой и приоткрыть глаза. Он смутно углядел, как на телах его одноклассников появлялись множественные синяки и ушибы, что, впрочем тут же сочел за плод своего воображения. Учителя, в конце концов увидев, что творится рядом, бросились на помощь пострадавшим детям. Те катались в клубах пыли, поднятых своей же возней и где нарочито, а где по-настоящему подвывали от боли. Полный сладостного наслаждения от своеобразной мести над врагами, которую учинил пусть и не он, а что-то другое, Иниго и не заметил, как чья-то рука до боли сжала его предплечье и приподняла с пола. Высокий женский голос обладательницы руки, а именно синьоры Гвидиче — учительницы латыни, пропел: — Вот ты и попался, голубчик. Сейчас мы идём к директору, и ты все ему расскажешь. И как напал на своего одноклассника, и как по твоей вине пострадали другие ученики, и что ты делаешь на улицах, тайком от своего уважаемого отца. Она сильно дёрнула за предплечье поднявшегося Гарри и почти силком поволокла его за собой. Мимо проходили ученики, что с любопытством провожали взглядами незадачливого учащегося, подвернувшегося под руку "Фурии", как называли порой синьору Гвидиче. Женщина была ужасно строга и чересчур мнительна, без всякого снисхождения наказывая детей за малейшую провинность. Она с первого дня невзлюбила Иниго, узнав, что тот был "непутёвым ребёнком", и поклялась вытравить из мальчика эту "дурь". Гарри не был так уж плох. Он был самым обычным подростком со своими недостатками и заскоками. Как часто бывает, в раннем детстве мальчик был непослушен и упрям, отчего нажил себе неприятелей. Бо́льшое же внимание от учительницы он заработал, когда при полном классе детей на уроке слова божьего, признался, что не верит в бога и является атеистом. Женщина, когда узнала об этом, ужасно рассвирепела, ведь принадлежала той неистребимой группе людей, которые знатно портят жизнь окружающим себя людем своим ложным понятием о вере, к которой хочет насильно или же обманом привести и остальных — она была католичкой, но к сожалению не такой, какой бывают истинно верующие люди, а той, которая считает свое мнение единственно правильным и которая желает, из тщеславных ли утверждений или из ненависти ко всем не похожим на себя людям, перекроить всех несогласных только под свои потребности. Женщина долгое время ждала момента подставить Иниго перед отцом и директором, и вот видимо дождалась. Тем временем дверь в кабинет под давлением синьоры Гвидиче распахнулась, и она вместе с парнем вошли в комнату, повинуясь властному повелению войти. В помещении спиной к ним стоял мужчина средних лет, заложивший руки за спину и устремивший взгляд в окно. Он даже не обернулся, когда раздался звук открывающейся двери и Гарри с учительницей вошли в кабинет. Только увидев его, синьора Гвидиче, едва сдерживая торжество и почти задыхаясь от счастья, произнесла, обращаясь к тому: — Маэстро, этот... этот негодный мальчишка напал на своих одноклассников. Помните, я вам о нем говорила? Его отец, уважаемый доктор Пейдж, заходил к нам в прошлом месяце и приносил глубочайшие извинения за поведение своего отпрыска, — женщина добавила в голос многозначительности, тем самым припоминая директору о значительной сумме, выплаченной отцом мальчика, — Так вот это и есть его сын — Иниго Пейдж. Гарри стало мерзко. — Отлично, отлично... — пробормотал Директор и заинтересованно вопросил, — Рад с ним наконец-то познакомиться, — мужчина в каком-то веке повернулся, и едва покачав головой, выговорил, — Вам не говорили, юный синьор, что драки в нашем заведении строго запрещены? Он обратил свой взор на синьору и с фальшивым интересом спросил: — Насколько сильно он покалечил детей? Женщина осклабилась и, склонив голову, просвятила директора: — У одного по всей вероятности сломана рука и вывих кисти, у двух других несколько ушибов и сотрясение мозга, а у последнего сломана челюсть. Гарри захотелось закричать, что подобное он не смог бы вытворять даже при очень большом желании, и это просто противоречит логике, однако учителя, казалось, просто искали повод наказать его и выдворить из школы уже навсегда. Тогда, поняв это, он сдержался. Чем он только им насолил? — Ну что ж... Надеюсь, синьор Пейдж, вы понимаете, что за все злые деяния должно последовать наказание? — тем временем произнес мужчина, довольно потирая руки, — Вы получите пятнадцать ударов плетью, а о вашем исключении мы побеседуем с вашим отцом. — Это несправедливо! — воскликнул Иниго, поражённый тяжестью наказания, учитывая, что он почти ничего не сделал. — Встань на колени! — отрезала синьора и, видя, что мальчик ослушался, толкнула его в спину, заставляя выполнить приказ. — Я не встану! — взъярился парень, сжимая кулаки, и крикнул, — Вы не правы! Я ничего не сделал! Я просто не мог причинить стольким людям вред! Я не такой сильный, в конце концов! Синьора Гвидиче предприняла новую попытку опустить Гарри на колени, но тот продолжал сопротивляться, пытаясь донести до неё и ректора простую мысль о своей невиновности. Тщетно. Они не слышали. Маэстро и синьора желали одного — его унижения. Ради достижения этой цели они не побрезговали позвать стороннего человека и силой привязать подростка к скамье. — Ну что ж... - ласково пропела учительница латыни, когда всё приготовления были сделаны. Она достала из многочисленных ящиков плеть и слегка ударила себя по обращённой вверх ладони. После данного действия женщина предвкушающе улыбнулась, подошла к подростку, примерилась и, прошептав торжествующим шёпотом: " Я обращу тебя в истинную веру!", взмахнула плетью... Через полчаса Иниго, покачиваясь от слабости, выползет из комнаты, чувствуя себя до невозможного опущенным, чего, собственно, и добиваются мучители. Он надолго запомнит эту порку, и даже когда следы сойдут, будет помнить боль и обиду, смешанные с отвращением от откровенно наслаждающегося взгляда маэстро. Но подросток будет знать — это далеко не конец, ведь впереди его будет дожидаться неизбежный разговор с отцом... * * * Рассеянный, порой лениво мигающий свет закопчённой лампочки едва освещал заброшенный цыганский фургон. В углах сооружения давно скопилась паутина, сотканная ловкими пауками, а на единственном убранстве помещения — старых замшелых креслах, покрытых дырявыми пёстрыми тряпками, и на каким-то чудом образовавшихся сундуках с различным хламом, среди которого были и рваные гадальные карты, и протёртые до дыр галоши, и даже странная сломанная деревянная палка, предназначение которой никто не мог толком объяснить, давно уже успела скопиться грязь. В том, что это — не самое лучшее место для их тусовок, ребята поняли уже давно. Вернее — Иниго понял, о чем пытался втолковать всем присутствующим. Во-первых, что являлось самым весомым его доказательством, фургон могли спокойно взять под наблюдение солдаты или взрослые, и тогда все их посиделки просто накрылись бы медным тазом, и неизвестно, во что бы это вылилось. Когда его сотоварищи резонно отвечали, что людей, а тем более солдат совершенно не колышет, что творят детишки в полуразваленном цыганской повозке, и что у них все же предприняты меры на подобный случай, он брался за второй вариант — цыгане могли вернуться обратно, чтобы забрать свои вещи и, увидев в своем переездном доме незнакомцев, несколько разозлиться. К огромному сожалению Иниго, и у данной претензии было слабое место — забирать в фургоне было просто нечего, да если б и было, разве стали бы цыгане возвращаться в Италию, которая сейчас полна сторонниками фюрера? И только тогда, когда все аргументы были исчерпаны, парень неохотно озвучивал свой самый важный аргумент, который хотя и соответствовал действительности, звучал несущественно: в помещении было грязно. Обычно в этот момент все смеялись и просили Иниго не бурчать и не быть таким неженкой. И все же он продолжал испытывать отвращение к месту их еженедельных собраний: парень не считал себя очень брезгливым, тем более Иниго многое видал за свои неполные семнадцать лет, однако плесень и стойкий запах мочи, не пропавший даже после уборки помещения, наполняли его огромным чувством отвращения и волнами тошноты. Обычно, когда происходили обострения, Иниго вообще начинал сомневаться в целях сборов: словно приходили ребята не для того, чтобы хорошенько погулять в компании друзей, погорланить песни и пообсуждать нынешнюю политическую обстановку в стране на пьяную голову, а для того, чтобы подышать едкими испарениями. Наверное, если б здесь не собирались его друзья, Иниго и не подумал бы заглядывать на такие "собрания". Как человек спокойный, не ищущий приключений на ровном месте, не особо любящий шумную кампанию, а также не желающий углубляться в политику, когда любой, желающий обогатиться с помощью Иниго или же как-то насолить ему, может исказить любое его неосторожное слово и сообщить об этом властям, он всячески старался избегать подобных сборищ и пытался изменить взгляд Летиции на подобные вещи, подобно своему. Она, однако, колебалась между позицией Иниго и позицией других подростков, отчего не высказывала своё мнение. Все эти воспоминания привычно пролетели перед внутренним взором и позволили достойно войти в фургон, почти не поморщившись от резкого перехода из свежего ветерка к затхлости и небольшой вони. К тому времени в помещении уже собрались все, обязательно держа выпивку в одной руке. Большинство постелили себе на полу, чтобы не сидеть на голых скрипучих досках, кто-то подпирал собой стены, одиночки спрятались в тенях, видимо не желая привлекать к себе внимания, а музыканты, как самые важные фигуры, находились в креслах, у всех на виду. Они, то есть Сандро, прозванный Белкой за излишнюю суетливость, а также маленький рост, и Кьяра, имеющая исключительное чувство слуха, за что её очень любили как исполнителя, изначально не стремились занимать эти места, видимо, как думал Иниго, памятуя о плесени на них. Однако члены организации решили, что в креслах, стоящих посередине комнаты, их председателей будет лучше видно и упросили тех там расположиться. Как, впрочем, те умудрялись там сидеть, оставалось для Иниго загадкой. Как только он приоткрыл едва держащуюся на ржавых петлях дверь, чтобы просочиться внутрь фургона, не привлекая ничьего внимания своим опозданием, как та, предательница, громко, почти надрывно заскрипела, выдавая юношу с головой. В его сторону повернулось несколько человек, с любопытством оглядывая застывшего парня. Один из них — высокий, широкоплечий, весь дышащий здоровьем и обладающий карими глазами, тёмными жесткими волосами, что постоянно лезли их обладателю в глаза, и хриплым, словно прокуренным, голосом, услышав бы который в темноте Иниго знатно бы струхнул, подумав, что за ним явился сам чёрт — его старый знакомый, почти друг — Герман Гейне. Сейчас тот радостно улыбался и жестами подзывал Иниго к себе, и сам постепенно приближаясь. Подойдя поближе, знакомый стиснул руку парня в железной хватке и тряхнул ее, воздержавшись от объятий, так как в прошлый раз Иниго после хруста в рёбрах попросил больше не применять по отношению к нему такое зверство. После знатной порции радушных приветствий его старый знакомый закинул ему на плечи руку и, отведя того в сторону заставленных выпивкой столиков, наигранно недовольно выговорил: — Иниго, сколько можно? Ты всегда опаздываешь! Впрочем тут же, не дослушав вялых и путанных объяснений, он, доверительно склонившись к собеседнику, поведал громким шепотом тому на ухо: — Представляешь, отца Ренато арестовали за оп-по-зи-ци-он-ны-е, - Гейне с трудом выговорил непривычное слово, — высказывания! Вчера наряд окружил его дом, а после его вывели под надзором и куда-то увели! — Да, ну, что за вздор! — неуверенно возразил Иниго, после поспешно добавляя, — Откуда вообще эта информация, Герман? Уж кто-кто, но отец нашего Риццо очень осторожен в подобных делах! Ты ведь и сам знаешь, что он никогда не позволил бы себе лишних высказываний. У него же семья и... Да и вообще! Герман нисколько не обиделся. Он скорее наоборот лишь обрадовался. — Вот, вот! — воскликнул он, тут же понижая голос и воровато оглядываясь, — Я тоже так говорил, когда наши мне сказали. Мол, как это так? Быть того не может! А оказалось, что может. Может, и ещё как! Сам Ренато это подтвердил и соседи его. Получается, предал его кто-то из своих же, вот его и взяли под охрану. Видимо, чересчур отец Ренато расслабился. Слава богу, с ним все в порядке. Пока ведётся следствие. — Жаль, конечно. Хороший он человек. Правду говорил нам, — горько признал он и после добавил, — Давай оставим это. Ты не видел Летицию? — Твою подружку? — хитро улыбаясь, поинтересовался Герман, отчего словил от собеседника локтем в бок. Он ойкнул, после чего, смеясь, произнёс, поднимая руки, сдаваясь: — Хорошо, хорошо... Она не твоя подружка. И нет, не видел. Впрочем, вот же она! — и Гейне указал пальцем в уголок, откуда не раздавались похабные песенки. И верно, там, в окружении друзей смеялась Летиция, изредка отпивая из гранёного стакана, который каким-то чудом оказался в этой помойке. Бросив приятелю: "То-то же!" и поблагодарив его за подсказку, Иниго поспешил к подруге. Она явно была уже навеселе, хотя пока была в состоянии осознавать происходящее вокруг. Парень одобрительно кивнул сам себе — Летиция никогда не напивалась слишком сильно и всегда контролировала свое состояние, уходя, когда ребята расходились во всю. Собственно, и ходила она сюда только из-за песен, что играли музыканты только здесь. Приблизившись, Иниго поприветствовал подругу и присел рядом с ней. К нему сразу же потянулось множество рук, чтобы похлопать ему по плечу, пощупать и обшарить, а в руки ему тот час же сунули бокал с непонятной жижей, болтающейся на самом дне. Иниго для вида слегка пригубил спиртное, стараясь слиться с остальными и попутно пытаясь сообразить, как ему поскорее покинуть этот притон и вытащить из него Летицию, не вызывая подозрений и недовольства окружающих. Девушка тем временем что-то поспешно втолковывала ему, перемежая рассказ вином (слава богу, это было вино, а не что-то покрепче), и заливисто смеялась, привлекая тем самым к себе внимание парней. А оно, это внимание, всегда обращалось к ней, Летиции. Она была красива, и это понимал как Иниго, так и другие юноши. Даже сейчас, в толчее помещения, её густые волосы цвета вороньего крыла ниспадали на спину волнами и блестели, глаза сияли озорным огнём от выпитого, а смуглые щёки порозовели. Летиция была красива, дьявольски красива! Между тем, в фургоне раздались первые ноты какой-то залихватской песни, и девушка подскочила, насильно потащив за собой и Иниго. Певец загнусавил и жутко зафальшивил, вокруг налетали друг на друга люди, в комнате было душно, однако Летицию, казалось, это ничуть не смущало. Она заливисто засмеялась, видя сконфуженность друга, и подхватила его за руки, попытавшись втянуть его в ритм, что, на удивление, у нее вышло. Иниго неожиданно почувствовал, что зоркие взгляды окружающих его людей постепенно становятся ему безразличны, а запоздалое веселье захлёстывает его с головой. Немного покачнувшись, он пустился в быстрый, четкий танец. Выпитый алкоголь с новой силой ударил в голову, мир перед глазами всколыхнулся паранормально яркими красками, отдававшимися радостью в груди, а на периферии сознания он ощутил бесчисленное количество ароматов. Они были странными, несколько искаженными в своей красоте, резкими и тягучими как патока. Так продолжалось мгновение, но он был уверен, продолжайся это чуть дольше, то он бы несомненно сошел с ума. К его небольшому сожалению, они пропали так же внезапно, как появились, оставив за собой лишь слабый отпечаток сирени, который шел от волос Летиции. Девушка в это время с огоньком в глазах отплясывала польку, изредка поглядывая на близстоящих парней. Рука её, маленькая и нежная, как у ребенка, иногда касалась плеча Иниго, отчего тот смущался и поспешал отстраниться, из-за чего Летиция каждый раз кидала в его сторону притворно-обиженный взгляд. Решив исправить складывающуюся ситуацию, Иниго объяснил, стараясь перекричать шум толпы: — Душно тут. Давай выйдем? Девушка кинула на него недоумённый взор, после чего, недолго подумав, согласилась, взяла его под руку и двинулась вместе с юношей к выходу. Свежий ветерок опалил их лица, взъерошил волосы и донес долгожданную прохладу, как только они оказались за порогом помещения. Резкий переход немного протрезвил Иниго и дал ему несколько секунд на составление хороших мыслей. Девушка рядом с ним показалась ему ослепительно красивой — лихорадочный румянец постепенно сходил на нет, высокая грудь ее всё ещё продолжала бурно вздыматься, а глаза обрели более спокойное, мудрое выражение, из-за чего та казалась главной героиней какого-то фильма. — С тобой все в порядке? — вопросила она, как только они присели на ступени фургона. За дверью фургона приглушённо раздавалась музыка, и Иниго подумал, что, может, не так уж и плох этот вечер. Прелесть природы в эту ночь действительно окупала все неприятности, что только могли с ним произойти, узнай бы отец об его посещении этого места. Травы в поле мягко покачивались из стороны в сторону, словно укачивая схоронившийся в них цыганский фургон, луна, смущенно показавшая свой лик среди ваты облаков, освещала все вокруг, а холодные как лед звезды изредка выглядывали в просветы между паровыми громадами, быстро несущимися на восток. — Да, да, всё в порядке... Боюсь, только, мне подсыпали чего-то в напиток, — рассеянно отозвался Иниго, пытаясь придумать, как рассказать подруге новость. — Да, возможно, ты какой-то не такой, — подтвердила встревоженно Летиция. Она протянула руку и коснулась его лба. Он ненадолго задумался и не сразу очнулся от тяжёлых мыслей о предстоящем признании, увидев перед собой испуганный взгляд девушки. Иниго, поняв, что должен начать все же непростой разговор, тяжело вздохнул и успокаивающе произнес: — Летиция, ты не думай — со мной всё в порядке, просто... Ну, понимаешь, я хотел рассказать тебе до того как... вобщем до, но не успел. Мы уезжаем с отцом из страны, — увидев, как на лице девушки только появившееся облегчение сменяется напряжением, он ускорился, — мой отец англичанин, и к нему плохо относятся здесь, да и вообще он считает, что стоит уезжать из страны, ведь начинается опасная заварушка, — закончив, юноша обреченно замолчал. — Неужели ничего нельзя сделать? Ты ведь сам знаешь, всё уже почти закончилось! — Летиция нахмурилась. — Прости, нет, — в глазах парня, наверное, отражалось страдание, — Это только самое начало. Мы отплываем послезавтра на пароходе, проплывающем мимо. Он останавливается на несколько минут в нашем городе, и мы должны будем успеть на него. После мы пересаживаемся во Франции и приплываем в Англию. Отец... — Что отец? — гневно спросила Летиция, — Ты не мог сказать раньше? Почему ты тянул? А может ты и не хочешь оставаться здесь? — а после тихо добавила, — Со мной? — Летиция, прости, я... — Ты не можешь остаться? Отец уедет, а ты останешься, — прервала Иниго встревоженная девушка извиняющимся тоном. — Прости, я не знал о планах отца. Он только вчера вечером посвятил меня. Не могу. Отец не выпустит меня из виду. Я постараюсь, но... Иниго замолчал. И молчание это говорило за него. А на дворе цвела весна и раздавалась музыка. *** В воздухе чувствовался отчетливый запах медикаментов: пахло новыми бинтами, спиртом, таблетками и чистотой. Здесь ощущалось иное, нежели в магловской больнице — приходилось как-то ему попадать в детстве туда по болезни. Там всё несколько иначе, официальнее, прохладнее и точнее, а в этом месте к терпким и стерильным запахам, навевающим тоску, примешивались сладковатые и экзотические ароматы зелий, вкусных лекарств и творимой магии. Звуки вокруг были приглушенны, отчего было сложно разобрать в точности то, что творилось вокруг. Звенели вдалеке повозки, передвигаемые магией, шуршали страницы книг и свежих газет, бренчали склянки зелий в карманах у медиведьмы, что медленно передвигалась по палате от одного больного к другому, смутным гулом отдавались разговоры вокруг, воспринимаемые по одним интонациям и остановкам. По телу разливалась приятная истома, словно кот Баюн ласково потерся о щеку своим пушистым боком, а затем начал рассказывать бархатистым голосом очередную сказку. Тело было тяжело и неповоротливо, точно налитое свинцом, и только веки легонько подрагивали, готовые распахнуться в любой момент. На мгновение на них остановился жгучий луч солнца, отчего их владельцу пришлось перевернуться на другой бок, уходя от нежелательного препятствия наслаждению. Оно, впрочем, тут же было прервано — Гарольд дернулся, распахнул глаза, из которых уже испарились последние крохи сонливости, настороженно приподнимаясь в постели, и оглядел помещение. Слабость, однако, заставила его вновь прилечь, уже так оглядывая обстановку вокруг. Помещение, в котором он находился, определенно являлось больничной палатой. Она была небольшой, но довольно чистой и, к большому удивлению мужчины, полностью забитой больными. Они были абсолютно разные — Гарольд не мог даже предположить, по какому признаку их собрали здесь вместе. Возраст их определялся от ребенка шести-семи лет, до старика, которому могло быть с одинаковой вероятностью как восемьдесят, так и сто сорок лет. Болезни и раны пациентов были различны, разве что все они требовали покоя. За несколько мгновений Первелл понял, что в помещении, пожалуй, не найдется и двух больных, страдающих от одинаковых симптомов. Самочувствие также отличалось. Некоторые уже спокойно расхаживали по палате, придерживаясь за стену и негромко переговариваясь с соседями, кое-кто пребывал в сознании, но был не в силах сесть, и от этого молча глядя в потолок затуманенным взглядом, остальные же пребывали либо во сне, либо мучились от болезней, не приходя в себя. На только что проснувшегося волшебника почти никто не обратил внимания — лишь старик с белоснежными усами обратился к нему, воинственно сверкая глазами: "Говорят, они уже на окраинах Англии! Ну ничего, мы им покажем!". Не услышав в ответ ничего существенного, что бы задело или понравилось ему, он отвернулся и, вмешавшись в протекающий рядом разговор, заспорил. Гарольд раздраженно заворочался на койке, не до конца понимая, что происходит, и не улавливая смыслы разговоров, что тише или громче раздавались повсюду, баламутя его сознание, отчего под кожей головы у него нестерпимо зачесалось. Подняв руки к голове, чтобы унять зуд, мужчина неожиданно почувствовал острую боль в плече и едва сдержал рвущийся из глубин стон. Переведя взгляд, он увидел, что место, от которого и исходила боль, туго перевязано выцветшими бинтами. Перед глазами у мага за мгновение пронесся весь эпизод боя на корабле, после которого он остался истекать кровью на палубе. Гарольд неверяще уставился на руку, пытаясь собрать мысли воедино. Молодая целительница, обходящая палату, заметила его побелевшее то ли от боли, то ли от напряженных дум лицо, и, приблизившись и оправив на себе мантию, заученно поинтересовалась: — Мистер Пейдж, вам лучше? Беспокоит что-нибудь? Мужчина досадливо поморщился, оставляя за бортом последнюю надежду разъяснить ситуацию и произнес, неожиданно похолодев изнутри: — Прошу прощения? Мне кажется, я не называл Вам свое имя, — он изумлённо приподнял брови, тем временем бешено перебирая варианты объяснения подобной ситуации. Пейдж... Он не раз слышал где-то подобную фамилию. Впрочем, разве она не распространена? Внезапно голову его пронзило ощущение опустошения, после чего в мыслях у него сразу стало невероятно ясно. Полные подробности сна, вернее того, что являлось ему все время, что он лежал в состоянии небытия, до конца сформировались в его встревоженном разуме. Чародей мгновенно переменился в лице и цепким взглядом оглядел медиведьму. — Странно. Вчера вы очнулись и назвали себя как Иниго Пейдж. Вы также упомянули, что вам семнадцать лет отроду, вы провели всю жизнь в... — крайне обеспокоенная девушка сверилась с документами, которые долгое время держала в прижатых к груди руках, — Италии, но ваш отец, который и дал вам фамилию, был англичанином. В том числе вы утверждали, что не помните события, произошедшие на борту корабля с беженцами, а также не имеете понятия, где находитесь и почему. — Извините. Вы правы. Видимо, не до конца проснулся, — Первелл постарался улыбнуться, скривив непослушные мышцы лица, но, видимо, у него не получилось, потому что колдомедик смерила его скептически-задумчивым взглядом. — Всё точно в порядке? — переспросила она, — Вы можете подтвердить все, что говорили вчера? — Да, да, — несколько раздраженно ответил мужчина, после чего мысленно велел себе успокоиться, напомнив себе, что девушка просто исполняла свою работу. — Ну что ж... Тогда, я думаю, можно начать лечение, — ведьма в полной тишине начала диагностику, поглядывая иногда на Гарольда исподтишка и думая, что он того не замечает. Когда же мужчина поймал ее взгляд, она смутилась и оповестила того, старательно глядя в сторону, что показатели в норме, и при лучшем исходе он будет свободен через неделю или чуть более того, так как рана заживёт, а других ран или болезней, за исключением провала в памяти, касающегося боя, не обнаружили. — Таким образом, — подвела итог целительница, с моей стороны я не вижу ничего плохого. Ближайшие прогнозы довольно оптимистичны. Гарольд кивнул, и, когда девушка, назначив лечение и лекарства, развернулась к выходу, окликнув, спросил: — Извините, могу я узнать, где я сейчас нахожусь, а также как к вам обращаться? Насколько я понимаю, вы мой лечащий врач? Колдомедик обернулась и обеспокоенным тоном, который умудрялся сочетать в себе также недовольство начальством, ответила: — Стажер Диана Дэвис к вашим услугам. Я представлялась вам вчера, если помните, а также упомянула, что вы находитесь в больнице имени св. Мунго. К сожалению, я не являюсь полностью специализированным специалистом и не могу руководить вашим лечением, однако, если вам что-то понадобится, вы можете меня известить, просто позвав. Я предприниму всё, что в моих силах. Завтра вас посмотрит ваш лечащий врач и окончательно утвердит диагноз и день выписки. Подготовьтесь, пожалуйста. Не предпринимайте ничего, что может вас переутомить. Хорошего дня! Девушка кинула на Первелла последний задумчивый взгляд, развернулась и под незрячим взглядом мужчины покинула палату, предварительно тихо закрыв за собой дверь. Первелла, теперь нареченного другим именем, словно шарахнули по голове чем-то тяжелым. Его взгляд застыл в одной точке, руки бессильно обвисли, а мысли окончательно покинули его голову на некоторое время. Последнее, что мужчина слышал о больнице было то, что внутри нее стали собираться маги, но, как он ни пытался выяснить, как выйти с ними на связь, ничего не узнал, так и оставшись ни с чем. Первелл не узнавал место, которое, как казалось раньше, изучил лучше, чем собственное тело. Стены помещения были пусть и чистые, но отчётливо потертые и старые. В них явно читались социальное положение больных в палате, а также отношение к данным волшебникам властей. Обстановка была бедна и сочетала в себе только самое необходимое — ржавые, скрежещущие при каждом движении кровати, ноги на которых нельзя было полностью вытянуть, несколько замасленных подсвечников на стенах, окна, на которых местами виднелись царапины, а также несколько лежанок для пациентов, которым не хватило места. "Да, это не люкс" — пронеслась в голове мужчины шальная мысль. За исключением нарисовавшегося на горизонте Мунго, всё складывалось довольно терпимо. Неделя — и он, может, и будет готов отправиться во внешний мир. Оставалось только выбраться из болота противоречащих друг друга фактов, что утягивали его на дно сомнений. Факты, факты, факты... Неправильные, странные, противоречащие обычной логике, незнакомые. Вернее знакомые, но как-то извращенно, что ли. Гарольд не мог взять в толк, как он вообще получил ранение, если не брать, конечно, в счёт версию с пароходом, которая, однако, казалась настолько безумной, что мужчина старался не думать о ней как о существенной. Маг зажмурился и сжал голову руками, краем сознания отмечая, что его шрам- молния исчез. А шрам, привычный шрам на лбу отсутствовал, и на его законном месте мужчина обнаружил лишь такую же гладкую кожу как и по всему лицу. Для уверенности Гарольд обследовал даже весь лоб, будто шрам-молния мог чудесным образом переместиться в другое место. В голове на мгновение мелькнула ехидная мысль, принадлежащая, казалось, не ему: "Ты ещё на заднице поищи". Первелла словно прошило током от неожиданного осознания. Ему срочно потребовалось зеркало. Если сражение на корабле не игра его собственного разума, то... Мужчина заворочался в постели, попробовал сесть, но ослабевший от кровопотери был вынужден со стоном опасть на измятые простыни. — Диана... Диана Дэвис! — сипло позвал он, — Мне нужна ваша помощь! Он был должен несколько раз позвать стажёра, выслушивая недовольные замечания соседей по палате, прежде чем девушка наконец подоспела к помещению. Она сразу же направилась к нему и, несколько обеспокоенно спросила, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы: — Что-то случилось? Как я могу вам помочь? — Извините, — выговорил Гарольд взбудораженно. Он уже не заботился о маскировке. На бледных щеках его играл лихорадочный румянец, — Мне очень нужно в уборную, а сам я, боюсь, не дойду. Не могли бы вы, пожалуйста, мне помочь? Стажёр зарделась, больше от неприличных речей других пациентов, нежели от самой просьбы, отчего мужчина мимоходом изумился, как девушка вообще решила стать целителем. Ведьма же, пробормотав что-то, означающее согласие, усадила его в постели, всячески отказываясь от помощи больных, закинула его руку себе за шею, а после со всех сил подняла его на ноги. Мужчина на долгое мгновение покачнулся на слабых ногах, но, к счастью, устоял, оперевшись всем весом о девушку. Та покраснела от натуги, но выдержала, после чего повела его к нужной двери. Первелл несколько удивился — пусть он и надеялся, что Диана Дэвис выдержит его, но ожидал всё же противоположного. Стажёр была низкой девушкой — иначе нельзя было объяснить то, что он был на два дюйма выше неё. Гарольд, конечно, не был очень низким для мужчины, однако редко мог найти девушку ниже себя. Со временем он, конечно, перестал беспокоиться об этом, но во время юности очень переживал по этому поводу. Они, тем временем, приблизились к двери. Девушка отвела взгляд в сторону и, ещё больше покраснев, теперь уже от неловкости, а не от тяжести, поинтересовалась: — Вам нужна помощь в дальнейшем? — Нет, спасибо, — едва выговаривая слова, выдохнул Первелл, и, отстранившись от Дэвис, ввалился в уборную. Он сразу же не устоял на ногах, распластавшись на плитке и больно ударившись перевязанной рукой. Стажёр за дверью встревоженно поинтересовалась, всё ли в порядке, после чего он, цедя слова из-за боли, заверил её, что всё хорошо, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь мушки, замелькавшие перед глазами, после чего предпринял попытку привстать. Дело продвигалось медленно, но верно. Стоило Гарольду три раза подряд шлепнуться на пол, как он рассчитал правильный вариант. В конце концов у него вышло. Тяжело дыша, закусив от напряжения до крови губу и оперевшись о раковину, мужчина, наконец, заглянул в зеркало. Вздрогнув, он чрезмерно резко отпрянул, поскользнулся на скользкой плитке и завалился назад, слегка задев головой стену. Даже не зашипев от боли, Первелл перевернулся на живот, не обращая внимания на ушибленные места и игнорируя с каждой секундой возрастающие вопросы Дианы Дэвис, перемежающиеся ровными успокающими ее голосами магов. Не дожидаясь восстановления сил, он тотчас же поднялся на нетвердые ноги, вновь жадно заглянув в зеркальную поверхность и напоровшись на взгляд серых глаз. Некоторое время волшебник жестко вглядывался в серебристую поверхность, после чего, словно для некой уверенности в реальности происходящего дотронулся до зеркала. Уверившись, что данный предмет обихода не пошел кругами от его прикосновения, а, следовательно, является реальным, он вытер его рукавом, а затем нервно рассмеялся, тут же, впрочем, закрыв себе рот рукой, после очередного вопроса от стажёра. — Я в полном порядке! Скоро выйду! Лицо Гарольда исказилось, напоминая собой маску. Усмешка застыла на его побелевших устах, глаза неподвижно остановились на отражении, а брови не изменили своего положения со времени фразы, обращенной к девушке. Руки же, тем временем, до побелевших костяшек сжали раковину. Мужчина согнулся над раковиной, и, не до конца осознавая свои действия, открыл кран, подставив лицо под струи воды. Очнулся он лишь тогда, когда воздух закончился в его легких, а жажда жизни сама собой вытолкнула его на воздух. Встряхнувшись, как мокрый пес, Первелл ещё раз посмотрел в зеркало, попутно ощупывая своё лицо. В отражении, насколько он мог разглядеть в сумраке помещения, стоял паренек пятнадцати, возможно семнадцати лет, бледный, щуплый и очень сосредоточенный. В данный момент его нельзя было назвать очень взрослым — больной и явно по-юношески нескладный он точно не был умудрен опытом прожитых лет. Высокий, как понял по ощущениям Первелл (он и до этого замечал некие неудобства), выше его самого, он, в то же время, не был жилист как сам мужчина или же крепок, как Чарли, а был вытянут и тонок, что более всего выделялось в тонких запястьях, длинных, худых ногах и остро выступающих ключицах, будто желающих пропороть кожу. "Ребенка явно плохо кормили" — возникла внезапно в его голове печальная мысль. Ему тут же стало горько, но он мгновенно отогнал от себя сожаление, приступив к изучению своего тела детальнее. Едва сдерживая рвущееся из его тела нетерпение, он резким движением отодвинул в сторону навес темных волос, среди которых затерялись несколько седых прядей, открывая тем самым лоб и внимательно, миллиметр за миллиметром, обследовал его на наличие шрама-молнии. Как бы не казалось подобное отчаянной мерой, но Гарольд знал, что изменение его тела другими мерами кроме оборотного зелья не сможет избавить его от шрама, ведь там жил долгое время осколок другой души. Мужчина и сам раньше интересовался данной темой, желая уничтожить клеймо, наложенное на него убийцей его родителей, но всё, что ему могли предложить колдуны — или изменение внешности, при том, что шрам останется с ним, или временное сокрытие от посторонних глаз "молнии". Не обнаружив ни одного следа шрама ни на ощупь, ни визуально, Первелл, на некоторое время застыв, в последней надежде неаккуратно сорвал с себя больничную футболку, отчего та треснула в одном месте, и внимательно стал изучать тело на наличие приметных и индивидуальных ран, известных только ему, наподобие ожога от медальона Слизерина, коих не обнаружилось нигде. Тело паренька было чисто и не запятнано отметками, кроме, разве что, прямого, белого, а оттого незаметного для него ранее шрама на тыльной стороне ладони правой руки. Наконец, убедившись в том, что всё происходит в реальности, Гарольд закрыл глаза и яростно, от души, не жалея слов и выражений заматерился. Про себя.