Неизбежность
17 июня 2022 г., 21:00
— Я ничего не понимаю, — растерянно повторил Трегубов второй раз за десять минут.
Он сидел на диване и поглаживал потрепанную обложку толстой записной книжки. Он даже не знал, что чувствует. На него столько сегодня навалилось, что он устал давать какую-то эмоциональную реакцию на происходящее. Юре вдруг показалось, что он смертельно устал. Всё, что заставляло его двигаться и дышать, ушло из него. Одномоментно и до самого донышка. Он не хотел сейчас читать то, что написано внутри. Он даже пошевелиться не мог. Юлька ранена и неизвестно где. Дом, пусть и давно стоящий пустым, впустил в себя врагов и стал местом битвы. А теперь еще это. Как его мать во всем этом замешана? А она замешана, потому что на кой черт иначе его сестра запрятала в их тайник её альбом? Что это должно ему сказать?
На столик прямо перед его носом опустились кружка с крепким горячим чаем, в которой плавала пластинка лимона, и тарелка с бутербродами с докторской колбасой. Трегубов удивленно поднял взгляд и обнаружил рядом Машу в безумном переднике цвета вырви глаз поверх кружева и бархата. Где она это взяла? Такого ужаса в этом доме отродясь не было.
— Ешь и пей! — сказала девушка, вытерев руки. — Три часа ночи почти. Чай сладкий, должно помочь.
Трегубов молча смотрел на неё.
— Я знаю, как бывает, когда мир перестает быть тем местом, в котором ты жил очень долгое время, — пояснила она совершенно серьезно. — Ты еще сам не знаешь, но ты тоже поменяешься. Не знаешь, но глубоко внутри этот процесс уже начался. И твоя привычная оболочка противится этому изо всех сил. Ты сросся ней, и даже мысль о том, что этот твердый, годами нарощенный панцирь однажды треснет, пугает до дрожи в коленках.
Юрий сглотнул. Эта женщина умела видеть гораздо дальше, чем могло показаться. Маша сама пережила что-то подобное, это было понятно. Она говорила не свысока, не жалостливо, а на равных. Я была в твоей шкуре, я знаю, чего тебе стоит не начать сейчас выть и плескать в себя водку гранеными стаканами. Поэтому можешь на меня положиться, я тут постою и подставлю тебе плечо, если понадобится. Вот хоть бутербродами и чаем.
— Чай сладкий, а колбаса докторская! — сказала Маша и, развязав передник, бросила его на спинку дивана. — Лучшая штука, которую изобрели советские пищевые промышленники. Никакая испанская мортаделла с ней не сравнится. Жаль, в детстве у меня не было возможности её попробовать.
Юрий всё так же молчал и смотрел на неё снизу вверх. Маше стало жарко. Радужка антрацитно-чёрная, но сегодня в этой тьме она видела много больше, чем до этого. Она успела узнать его. Успела заглянуть внутрь. Успела понять, что сны снами, а реальность нравится ей гораздо больше. Сегодня смотреть в его глаза было тяжело. Юрий был ранен. Давно, глубоко и почти без возможности восстановиться до конца. Сегодня всё то, что когда-то нанесло ему рану, впилось в то самое больное место и от души провернулось пару раз. Теперь рана кровоточила, ныла и никак не затягивалась. Ничем внушительным она помочь не могла, но кое-что всё-таки было в её силах.
— Юра, послушай, — начала она, радуясь, что Анна Викторовна успела к ней забежать, пока она мыла столетнюю посуду в раковине и готовила бутерброды. — Я хочу, чтобы ты немного… выдохнул, так что ли правильно.
Когда Маша сильно волновалась, она забывала русские слова и иногда выходило забавно.
— Я точно знаю, что Юле больше не больно и рана не очень опасная. Сейчас она в безопасности, а завтра мы всё сделаем, чтобы её найти. И найдём, я уверена.
Трегубов медленно отложил альбом и также медленно встал. Тотчас же оказалось, что даже на каблуках, которые Маша так и не сняла, она кажется миниатюрной по сравнению с его почти двумя метрами. Он взял её лицо в ладони и вгляделся в щедро плещущуюся синеву, которая затопила всё вокруг и спасла его от гибели. Это казалось слишком пафосным, но так оно и было. Он так чувствовал.
— Я не знал, что бывают такие люди, как ты! — произнес Юра. — Когда-то давно, в детстве, знал. А потом нет.
— А я знала, что есть ты, — сказала Маша, и Трегубов нахмурился. Формулировка была странная. — Я в детстве знала, и потом тоже… знала.
— Это неправильно, — покачал головой Юра. Почти горько покачал. — Я обычный следак из маленького российского городка. Умею, что умею. А ты… совсем другое дело.
Они говорили так, будто все слова, которые должны были быть сказаны до этого, уже были произнесены, будто они прошли весь долгий путь от первого свидания до совместной ночи в старом коттедже не за семь часов, а за три месяца, скажем. Всё было сказано так, будто им всё было предельно ясно. Так, впрочем, и было, только они ни разу об не говорили вслух.
— Это неправда, — улыбнулась Мария и, исхитрившись, поцеловала его пальцы. — Ты много, много больше, просто ты еще об этом не знаешь.
Юрий наклонил голову и погладил Машу по скулам, нежной коже за ушами и шее. Она немедленно замерла, и чернила зрачка выплеснулись в небесную синеву её глаз, отражая темень Юриной радужки.
— Ты должна знать, — серьезно сказал Трегубов, — я бы всё равно это сделал, просто позже. Мы с тобой потом сделаем все, как положено, но только не сейчас. Сейчас я не могу делать всё правильно.
Маша так же серьезно кивнула. Юра постоял секунды три, что-то окончательно для себя решая, а потом кивнул в ответ, наклонился вперед и поцеловал её.
