Спасти... любой ценою...

В субботу накануне бала Базаров принимал больных во флигельке, полгода назад пристроенном к отцовскому дому, до поздней ночи. Шел двенадцатый час, а поток больных не убывал. Словно мужики и бабы окрестных деревень сговорились расхвораться и толпились во дворе, бранясь, пинаясь, громко переговариваясь и шикая друг на друга. Василий Иванович, страшно гордый за сына, с утра взялся помогать ему, но ближе к вечеру у отца прихватило сердце, и Евгений сдал его в заботливые руки Арины Власьевны, не обращая внимания на материнские стенания. А сам, пошатываясь от усталости, воротился во флигель. Евгению Васильевичу почти удавалось не думать об Анне Сергеевне, о предстоящей встрече с ней, и это весьма радовало его. Приняв в первом часу последнюю хворую бабу, некрасивую лицом и полнотелую, он дал ей выпить зверобою и липовой настойки, завернул небольшой пузырек, сунул в руки и отправил восвояси, велев принимать по ложке три раза за сутки. Уснул Базаров, кажется, еще до того, как он успел добраться до постели и обхватить усталыми руками пуховую подушку. Спал он очень крепко: ни кошмары, ни сладострастные видения не донимали его. А рано поутру, отказавшись от завтрака, Евгений облачился во фрак и засобирался к Одинцовой. Василий Иванович и Арина Власьевна, будучи не в силах сдержать слезливо-восхищенные вздохи, притаились в гостиной под красным уголком и, торопливо крестясь, исподволь наблюдали за сыном, которому старый Тимофеич, кряхтя, помогал завязывать галстук. — Красавец какой! Наш Енюшка! Енюшенька дорогой! Ах, благослови, помоги ему, Господи, — прижимая к груди пухлые ручки, лепетала Арина Власьевна. Когда Базаров уже садился в тарантас, ему бросился в ноги лохматый истощенный мужик с почерневшим от горя лицом. Тряся жидкой бороденкой, он слезно умолял «доброго дохтура» ехать в Крючково — спасти двух младенцев, его кровных сыновей, помирающих от кори. — Десять верст, лишь десять верст, я самолично доставлю, дохтур, на телеге! Едва дышат они, дохтур! Иные далеко, не поспеют… Христом Богом молю! Не откажи, батюшка, родимый!.. Базаров размышлял лишь полминуты. Он не сомневался, а прикидывал в уме, как бы ему и мужику помочь, и на бал поспеть. Уж очень истосковался он по Анне Сергеевне. Кликнул Егорку, велел отыскать свои саквояж, старый сюртук, рубаху и брюки. Когда мальчишка исполнил его поручение, Базаров сложил в саквояж одежду, торопливо уселся в тарантас и велел мужику садиться, пообещав, что его телегу после доставят к дому. Мужик, все так же мелко дрожа всем телом и бормоча благодарности, взобрался на облучок рядом с возницей. Лошади тронулись, тяжело заскрипели колеса старого тарантаса, но Базаров приказал вдруг остановиться. Соскочив на землю, бросился в дом, черкнул торопливо записку и велел Егорке: — Срочно езжай в Никольское! Письмо передай барыне Одинцовой Анне Сергеевне! Уразумел? Поспеши! Евгений сбежал с крыльца и направился к тарантасу, но дорогу ему преградил отец. — Ну? Что такое? — теряя терпение, спросил Евгений. Василий Иванович протянул сыну крохотный холщовой мешочек. — Адский камень, Евгений, — как можно небрежнее отвечал отец. Между тем голос его дрожал от волнения. — Ты позабыл… Но мало ли что… Дай Бог, чтобы не пригодился… Минуту спустя Василий Иванович, щурясь от солнца, глядел вслед тарантасу и с растроганной улыбкой на лице потирал плечо, которое слишком крепко стиснул в порыве сыновьих чувств молодой Базаров. *** Одинцова ожидала неприятного сюрприза от Евгения Васильевича и вздохнула с облегчением, когда дворецкий торжественно вручил ей записку от Базарова с лаконичными извинениями. Он сообщал, что из-за сложившихся обстоятельств, связанных с докторскими обязательствами, он не сможет сопровождать ее на бал, ей придется ехать в С** без него. Добавил при этом, что, скорее всего, не поспеет к началу раута, сильно запоздает, но явится непременно. …Светский раут в С** был грандиозным. Казалось, к генерал-губернатору Александру Прохоровичу Бухарину съехалось все губернское общество. Базаров вошел в залу, когда бал был уже в полном разгаре. И сразу же увидел Анну Сергеевну. Она танцевала мазурку с молодым щеголеватым офицером и была прекрасна и свежа, словно лилия, распустившаяся в тенистом саду посреди влажной от утренней росы зелени. Открытое белое платье Одинцовой из тонкого перкаля шло ей необыкновенно, молодило ее и выделялось среди прочих пестрых нарядов и темных фраков. Базаров был, как и подавляющее большинство мужчин на балу, в строгом черном фраке и при галстуке; белый жилет выгодно оттенял его умное мужественное лицо. Он окинул залу цепким взглядом, небрежным движением руки в белой лайковой перчатке откинул со лба прядь, размеренным шагом прошел в укромное местечко, к креслам, где восседали пожилые дамы, и присел рядом на свободный стул, надеясь, что Одинцова не тотчас его заметит, а у него будет возможность исподволь понаблюдать за ней, полюбоваться на нее. Но Анна Сергеевна, словно угадав его присутствие, почувствовав его взгляд, внезапно обернулась в его сторону. Она едва заметно оступилась, сбилась с ритма, но, быстро справившись с замешательством, продолжила танцевать легко и непринужденно, приветливо улыбаясь и что-то отвечая партнеру, а тот не сводил с нее восхищенных глаз. Подошла к концу невыносимо длинная мазурка. Одинцова оставила офицера и успела лишь перевести дух и сделать пару шажков, как к ней обратилась губернаторша Валентина Степановна Бухарина, дородная дама в темно-изумрудном платье из добротного крепа, расшитом мелким жемчугом. Заиграли польку. Анна Сергеевна, побеседовав с госпожой Бухариной, начала было пробираться к Базарову, попутно отвечая на приветствия мужчин и расточая вежливые улыбки. Базаров поднялся с места и пошел ей навстречу, но в эту же самую минуту Одинцову перехватил довольно плотный, высокий чиновник в заграничном темно-синем фраке с пуговицами, инкрустированными драгоценными камнями, и в новомодных открытых туфлях и пригласил ее на польку. Чиновник оказался таким же медлительным, величественным, спокойным, преисполненным чувства собственного достоинства, каковою была и сама Анна. Он едва заметно улыбался, неторопливо и уверенно ведя партнершу в танце, и, учтиво склоняясь к ней, о чем-то тихо говорил. *** В восьмом часу залу огласил характерный звонок и распорядитель бала пригласил дам и господ на ужин. Генерал-губернатор, его супруга и особо важные гости расположились за отдельным круглым столом, покрытым добротной золотистой материей. Остальные заняли длинный стол с белоснежной узорчатой скатертью. Кушанья были разнообразны, на любой, даже самый привередливый вкус. Слуги сновали между гостями, ловко убирая опустевшие блюда и подавая новые. В самый разгар ужина произошел курьёзный инцидент. Напротив Одинцовой и Базарова сидели две прехорошенькие, тоненькие, словно тростиночки, шестнадцатилетние барышни, дебютантки, одна в кремовом, другая в светло-лиловом платье. Девицы лакомились сладостями наперегонки, и так уж случилось, что обе переели пирожных. Барышня в кремовом заметно побледнела и сидела за столом как неживая, а у ее подружки началась сильная икота. Базаров сразу же смекнул, что с ними произошло, так как ненароком наблюдал за соседями. Он распорядился подать барышням содовой. Барышни пить содовую поначалу отказывались, жаловались, что ни глоточка сделать не могут, — так сильно их мутило. Тогда Базаров решительно поднялся из-за стола, подошел к барышням и, слегка подтрунивая, заставил их выпить по половине стакана целебной жидкости. Через несколько минут барышням, кажется, немного полегчало. Базаров, заметив на себе любопытные взгляды гостей, преминул воспользоваться их повышенным вниманием. Не покидая своего места, он прочел лекцию о здоровом образе жизни и полезном питании. Слушали его с неподдельным интересом, поскольку говорил он весьма занимательно, остроумно, припоминая вдобавок курьезные случаи из собственной врачебной практики. По окончании лекции слушатели дружно ему зааплодировали. А после за столом завязался горячий спор. Гости начали доказывать друг другу пользу или же вред того или иного кушанья, придирчиво разглядывали подаваемые лакеями новые блюда. Со всех сторон слышалось: «Господин доктор не рекомендовал…», «Буженина вредит здоровью», «Помилуйте, что за вздор?», «Mens sana in corpore sano», «Полно, милочка, полно! Кушайте что душе угодно!» Спор едва не кончился вызовом на дуэль. Один разомлевший от вина осанистый полковник имел неосторожность поддеть сидевшего рядом молодого упитанного розовощекого барина, уплетавшего за обе щеки утку, обильно приправленную маринадом. — Вы разве не слыхали, милейший, слов доктора? А быть может, вы желаете расти вширь? Молодой розовощекий барин побагровел, торопливо промокнул лицо салфеткой и вскочил со стула. — Вам угодно оскорблять меня?! Прекрасно-с! Завтра же у вас будет мой секун… — Господа, господа, разве можно? — вмешался Базаров. — Помилуйте, право! Заварили спор на пустом месте! Это же смешно! Извольте попросить у молодого человека прощения, господин полковник! — Да я!.. Да кто вы, собственно, такой? — вскинулся полковник. Но сразу же осекся: уж больно грозен был у Базарова вид. То ли полковнику расхотелось затевать дуэль, то ли в голове его немного прояснилось и он пожалел о своей выходке — неизвестно, но прощения у молодого барина он все же попросил. Барин неловко кивнул, пробормотал что-то себе под нос и поспешно пересел на другой конец стола, где снова принялся с аппетитом поглощать вкусности. — Нескучная у вас жизнь, господин доктор! Нигде нет покоя, даже на бале вам приходится заниматься лекарством, читать ваши лекции, — значительно прошептала Одинцова Базарову. — Я уж ко многому привычен, Анна Сергеевна! — скромно склонив голову, отвечал он. — Лекарство — моя стихия, в которой мне очень уютно. — И нынче с утра вас потревожили пациенты? Тяжелый случай? — Да, двое младенцев заразились корью… Базаров вкратце поведал Анне Сергеевне о поездке в Крючково; о том, как ему едва удалось спасти детей. — Я восхищена вами, Евгений Васильич! — Одинцова незаметно пожала ему руку. А у него голова пошла кругом от ее слов, от голоса, от легкого, ласкового ее прикосновения. *** После ужина, к которому ни Базаров, ни Одинцова почти не притронулись, заиграли вальс. Они вернулись в танцевальную залу вместе. Анна Сергеевна, согласно этикету, держалась за его локоть. Евгению Васильевичу совершенно не хотелось танцевать, он намеревался вернуться на прежнее укромное местечко, еще немного издали полюбоваться Анной Сергеевной, а через час-другой выехать в свое имение. Но Анна Сергеевна взглянула на него так многозначительно, так недоумевающе-строго, но вместе с тем смущённо, что он не смог отказать ей в туре вальса, хотя ни единого слова не сорвалось с ее уст. Голова у Базарова вновь кружилась, сердце замирало. Впервые в жизни он держал ее за талию, ощущал на лице своем ее легкое дыхание, так отчетливо слышал тонкий аромат ее духов. Базарову и верилось, и не верилось, что ему выпало счастье танцевать с нею, так близко видеть ее лучистые глаза, ее задумчивое лицо. Он разглядел даже родимое пятно возле правого ее виска, веснушки на носу, заметил ранние складки возле губ. И все же, несмотря на эти мелкие изъяны, она была очень милой. Самой милой… Для него. — Вы отменно танцуете, Евгений Васильич! А как скромничали! Стращали, будто непременно наступите мне на ногу… — Поверьте, Анна Сергеевна, до нынешнего дня я и сам не подозревал о скрытых своих талантах… Одинцова оценила его шутку и тонко улыбнулась в ответ. От ее внимания не ускользнуло, что Базаров покраснел. *** Базаров предположить не мог, что прилюдный танец с Анной Сергеевной так взволнует его, что так неистово и совершенно некстати взыграет в нем кровь. Только б она ничего не заметила! Только бы не спугнуть ее, только б не обнаружить перед нею своей страсти, которая являлась следствием долгой его борьбы с самим собою, со всепоглощающей любовью к ней, а вовсе не следствием сластолюбия и развращенности его натуры. А Одинцова, увы, вполне способна понять его превратно… К тому же нигилистические идеи, которые все еще занимали Евгения Васильевича, обязывали его скрывать собственную уязвимость. Сюда же примешивались и его мужская гордость, и самолюбие. Базаров значительно ослабил свою руку на ее талии, тем самым обозначив безопасную дистанцию между собою и предметом своей страсти. Анна Сергеевна казалась все такой же безмятежной и невозмутимой, так же были покойны и хладны ее белоснежные руки, так же мерно вздымалась под складками платья грудь. Лишь на скулах ее играл едва заметный румянец. Не зря Базаров однажды сравнил госпожу Одинцову с мороженым, которое страсть как хочется откушать, но увы: едва попробовав на вкус, поймешь, что оно не по зубам — так Анна Сергеевна надежно себя заморозила. Аркадий возмутился было цинизму старшего приятеля, но позднее все же признал его правоту. Это было так давно… А теперь… Стоит ему единым неосторожным жестом или словом обнаружить свои чувства, как погаснет румянец на милом лице Анны Сергеевны, станут будто неживыми ее прекрасные глаза: изнеженная аристократка вновь замкнется в себе и откажет ему в дружбе. Даже в дружбе! Между тем танец все не кончался. Сдерживать участившееся дыхание становилось всё сложнее; огонь, жёгший Базарова изнутри, причинял ему телесные и нравственные страдания… Знал бы Базаров, что и Анну Сергеевну жег сладострастный огонь, оттого и румянец проступал на ее лице. А руки «притворщицы» были холодны потому, что страх перед неизвестным закрадывался ей в душу из-за застарелых ее предубеждений. Одинцова предчувствовала, что нынче они переступят запретную черту, — она и желала этого, и страшилась. Внезапно послышался звук падающего тела. Пары расступились, но музыка продолжала играть. Раздался пронзительный женский крик: — Ах, помогите! Помогите! Обморочный припадок! Доктор! Есть ли здесь доктор?! Базаров, пробормотав извинения, мягко отпустил Одинцову, сквозь толпу протиснулся к истошно голосившей даме, и оказался возле ног упавшей в обморок девушки. — Я к вашим услугам! — поклонился он госпоже Савиной, высокой, статной, но уже немолодой и очень нервозной женщине. — Вы доктор? — уточнила Савина, окинув Базарова беспокойным взглядом. — Слава Богу! Сделайте же что-нибудь! Моей внучке дурно! Базаров распорядился перенести обморочную барышню на кресла, расположенные в том самом укромном местечке, им намедни облюбованном. Двое лакеев подхватили девушку и, кряхтя от натуги, перенесли и уложили на кресла, которые оказались узки для нее: она была довольно тучной. Пожилые дамы, вынужденно покинувшие мягкие комфортные сиденья, встали чуть поодаль, словно наседки, недовольно переглядываясь. — Расстегните ей платье и ослабьте корсет, — велел Базаров Савиной, а та встревоженно квохтала над внучкой и обмахивала ее веером. — Затянулась она чересчур сильно, сами изволите видеть! Прошу, уберите ваш веер, он не поможет! Нюхательная соль есть? Возле кресел собралась толпа любопытных. Со всех сторон слышался насмешливый шепот: «Дебютантка!.. Затянулась корсетом!.. Сама! Сама!.. Шнуровка-то у ней спереди!..» — Нюхательной соли у меня нет, доктор! — вздохнула госпожа Савина и беспомощно огляделась. Какая-то сильно напудренная старушка в темном шелковом платье дрожащей рукою выудила из крохотного кошелька флакончик и услужливо протянула Базарову. Савина принялась расстегивать на платье девушки многочисленные пуговки и ослаблять тесемки корсета. Базаров поднес к лицу барышни флакончик с солью. Полминуты спустя пухлые щечки юной барышни порозовели, грудь мерно заколыхалась, с алых губ слетело тихое «ах», и она распахнула глаза. Взглянув на незнакомого мужчину в черном фраке, склонившегося над нею, она с таким восторгом и восхищением воззрилась на него, что Одинцовой, все это время находящейся рядом, стало и смешно, и грустно, и неловко одновременно. — Ах, что такое? Что со мною? — пролепетала девушка и стыдливо прикрыла пухлой белой рукой лиф платья. Базаров придал своему лицу суровое выражение. — Я доктор и рекомендую вам… как величать вас?.. Ангелина Антоновна? Прекрасно! Итак, Ангелина Антоновна, настоятельно рекомендую вам впредь не затягивать корсет слишком туго, это чревато потерей сознания. Простите, буду достаточно резок и откровенен!.. Желаете стать стройной, грациозной, не так ли?.. Держите диету, поменьше вкушайте сладостей, жирного, мучного. Ежедневно совершайте длительные пешие прогулки перед сном. Про корсет же вам лучше и вовсе забыть! — Я все хорошо поняла, доктор! Благодарю вас! — слабым голосом отвечала «дебютантка». Ангелина Антоновна отпила воды из бокала, поданного лакеем, с его же помощью поднялась в креслах и, кажется, совершенно пришла в себя и даже немного повеселела; обернулась к подсевшей к ней бабушке и что-то горячо прошептала ей. Госпожа Савина неуверенно встала и жестом попросила Базарова отойти с нею в сторонку. — Простите великодушно, доктор, моя старшая внучка первый раз посетила бал, и… — Савина слегка замялась, и кирпичного оттенка румянец залил ее впалые щеки. — Она… мечтает потанцевать с вами! Для нее это стало бы лучшим лекарством. Не откажите, дорогой доктор, прошу вас! — С удовольствием ангажирую Ангелину Антоновну на тур вальса, — усмехаясь, отвечал Базаров. — Чего только не сделаешь ради здоровья своих пациентов! Но должен вам сознаться: первый раз ко мне обращаются с такою щекотливой просьбой… Базаров сдержал свое обещание. Заиграли вальс, и он пригласил Ангелину. Она расцветала на глазах. Вальсировала барышня поначалу напряженно, полные ноги ее неловко передвигались по паркету, но Базаров так уверенно и легко вел ее, был так галантен, что к концу тура она вполне освоилась: ее круглое личико дышало юной прелестью, глаза светились счастьем, а движения приобрели плавность, естественность. — Ах, как же хорошо! Как мне весело, — восклицала она. Музыка смолкла. Базаров, похвалив и поблагодарив Ангелину, любезно проводил ее к госпоже Савиной. Огляделся украдкой и начал было двигаться к креслам, надеясь застать там Одинцову. Все его мысли были заняты одной ею, и он едва ли обращал внимание на изысканно-строгое убранство залы, на не сводивших с него глаз молоденьких девиц, выпускниц Смольного, которым некогда довелось обучать его танцам на столичных студенческих балах. Три стройные, скромно одетые девушки вдруг отделились от остальных, поприветствовали его, назвав по имени-отчеству, и ему пришлось остановиться. Завязалась беседа, принужденная, торопливая. На лицах юных дев явственно читалось мольба — каждая из них надеялась на танец с обаятельным доктором. Одинцова тем временем вела разговор с губернаторшей, и выхватив взглядом Базарова в окружении трех хорошеньких смолянок, ощутила столь болезненный укол ревности, что начала было задыхаться. Губернаторша сразу заметила бледность, внезапно покрывшую лицо Анны Сергеевны, покровительственно-ласково взяла ее под руку, подвела к стулу из красного дерева, сиденье которого было обито бордовым бархатом, и бережно усадила, вложив в ее ослабевшие руки веер. Одинцова старалась не глядеть на Базарова, но глаза против ее же воли продолжали следить за ним. Смолянки, опечалившись, отступили от Евгения Васильевича, но, увы, страданиям Одинцовой, казалось, не было конца. Он стал пробираться к ней, но, поравнявшись с невысокой молодой дамой, раскланялся с нею, о чем-то учтиво спросил. Лицо дамы заалело, осветилось улыбкой, и даже издали было заметно, что она обладает невероятной силой обаяния, а во всем ее прекрасном облике, в изящных движениях угадывалось отчетливое желание нравиться именно этому мужчине. Анна Сергеевна хотела было спросить у губернаторши, кто эта дама, но раздумала и продолжала, обмахиваясь веером, незаметно наблюдать за Базаровым. А госпожа Бухарина, точно угадав ее мысли, принялась рассказывать о незнакомке: — Она немка, фрау Гольц, вдова. Овдовела пять лет тому назад, кажется… После смерти супруга так и осталась в России. У ней усадьба в двадцати верстах от С**. Хороша, не правда ли, она хороша? Одинцова некоторое время не отвечала ей. Затем грациозно поднялась, поблагодарила губернаторшу за участие, расправила плечи, сообщила лицу безмятежное выражение и устремилась в середину залы, где намечалась игра в «украденный веер». «Хочу танцевать и веселиться, — думала Анна Сергеевна. Влюбившись в Базарова, она, обыкновенно медлительная и ленивая, чувствовала небывалые прилив сил и дерзновение. Ей, как никогда прежде, хотелось теперь жить и блистать. — Пока я еще молода и красива… Как Евгений Васильич изволил выразиться однажды?.. Ах да: отчего вы, с вашими красотою и умом, живете в деревне?..» *** «Когда же это закончится?.. Доберусь ли я до нее? — нетерпеливо думал Базаров, пытаясь как можно учтивее увильнуть от назойливой красавицы немки. Она все говорила и говорила о себе любимой, о том, как неуклюжи, несносны и скучны нынче кавалеры, «не с кем, решительно не с кем перекинуться умным словом». — Всем недовольна! Сама-то несносна, умом не блещет, зато трещит, словно сорока!» К счастью, на помощь Евгению Васильевичу пришел молодцеватый капитан в темно-зеленом кителе. Он фамильярно ухватил фрау Гольц под белую рученьку и вполголоса напомнил, что она пообещала ему мазурку… — Базаров, ужели и ты здесь? — окликнул его хорошо знакомый голос. Евгений Васильевич, вздохнувший было с облегчением, недовольно обернулся: перед ним стоял Антон Ильич Чарыков, невысокий, плотно сложенный молодой человек, знакомый по институтскому курсу. Он кончил курс на два года раньше Базарова, поселился на окраине Петербурга и благодаря протекции родственника весьма успешно вел частную медицинскую практику. С ним были трое приятелей, тоже доктора, с которыми Базаров и Чарыков время от времени кутили. Обыкновенно они, разгоряченные на светском рауте вином и утонченным кокетством знатных недотрог, отправлялись на квартиру к госпоже Щепиной, которая содержала салон и принимала у себя актерок и балерин. Они-то всячески развлекали и утешали докторов. — Как видишь, и я здесь, Чарыков! Мир тесен! — ухмыльнулся Базаров и лениво, словно неохотно раскланялся с остальными приятелями. — Базаров, ну что, махнем к Щепиной после бала? — озорно блестя глазами, довольно громко спросил Антон Ильич. — Давненько мы не посещали ее! Евгений Васильевич воровато огляделся: не подслушивает ли их кто. — Нынче не могу, Чарыков! Прости! Дела… Базаров горько усмехнулся про себя, глядя вслед уходящим приятелям: он так редко бывает на светских приемах, но стоило ему оказаться на оном, различные искушения обрушились на него, словно кто-то вознамерился вывести его из душевного равновесия! А самое опасное искушение в лице Анны Сергеевны Одинцовой порхало теперь по зале с усатым долговязым поручиком. Какой-то барин в помятом фраке, с туго накрахмаленной манишкой, шепнул Базарову: мол, «у той важной барыньки, недотроги в белом» украли веер и она, дабы выкупить его, пляшет мазурку. «Странный какой-то докладчик! Наверняка навеселе!» — подумал Базаров. — Как вы изволили выразиться? У недотроги в белом? — скосив глаза на барина, брезгливо переспросил Евгений Васильич. Хотя он и сам вольно и откровенно-презрительно отзывался об Одинцовой когда-то, чем немало смущал своего приятеля Аркадия Кирсанова, но теперь не мог допустить, чтобы кто-либо порочил ее имя. — Да-с, в белом, — как ни в чем не бывало отвечал барин. — А плывет-то как по зале! Словно лебедушка! Базаров, презрительно хмыкнув, оставил «простофилю» в покое, дабы не мешать ему созерцать плывущих по зале лебедушек. «Ну что ж, пускай Анна Сергеевна «тряхнет стариною» еще разок, а уж после, надеюсь, мы покинем бал и я провожу ее до гостиницы», — решил Базаров, невольно любуясь ею. *** Базаров и Одинцова вышли на крыльцо. Порывистый ветерок завладел полой ее платья и его крылаткой, охладил немного их разгоряченные лица. — Благодарю вас, Евгений Васильевич! Я никогда еще не проводила время на балу так весело, как с вами, — тихо и значительно проговорила Одинцова и нахмурилась. Как же ее кавалер нынче холоден! Почти весь вечер он провел не с нею. И вальсировали они всего-то раз, и то не полный тур! Ах! Какая несправедливость! Они даже не поговорили толком. А теперь… столь ненавистное ей уверенное, спокойное, даже слегка насмешливое выражение не сходит с его лица! Знала бы она, каких усилий стоит ему показное спокойствие… — Что-то нехорошо мне, Евгений Васильич, — пустилась на хитрость Одинцова, поднося ко лбу ладонь и делая несчастное лицо. — Кажется, я простыла в дороге, и весь вечер чувствую озноб. «Ах, вот почему ее руки были так холодны и этот болезненный румянец пылал на лице, — сообразил Базаров. — А я, влюбленный олух, не догадался, что с нею происходит! А должен был! Я ведь прежде всего доктор!» — Вам необходимо как можно скорее вернуться домой! Вы ведь в «Корсаже» остановились, как и планировали? Пойдемте к карете, Анна Сергеевна! Я провожу вас! И осмотрю… Он подхватил ее под руку и повел к экипажу, ожидающему за углом губернаторского дома. Анна Сергеевна, ведомая Базаровым, отдалась вся во власть его сильных рук. Она едва сдерживала глупую улыбку. Впервые в жизни она почувствовала, как же это хорошо, когда мужчина заботливо держит ее под локоток, когда его дыхание горячит ей лоб, когда ноги их ненароком соприкасаются… Ах, только б продлить это чудное мгновение… И вот они уселись в карету. Неведомая доселе нежность наполнила все ее существо. Евгений Васильевич велел кучеру ехать, устало откинулся на сиденье, прикрыл глаза, а она, по своему обыкновению, сидела очень прямо, положив руку на руку, стараясь унять предательскую внутреннюю дрожь, столь незнакомую ей, и усмирить дыхание. Но дрожала она вовсе не от озноба и не от холода, а от жару, который внезапно охватил ее с головы до ног. Полумесяц мягко озарял ее раскрасневшееся лицо, лоб, серебрил волосы. Вдруг она повернулась всем телом к Базарову и, тихо простонав его имя, опустила свои целомудренные руки ему на плечи, ласково обвила его шею и принялась торопливо и горячо, но совершенно неумело целовать его. Базаров застыл от изумления, однако, скоро очнувшись, попытался остановить Анну Сергеевну — и не смог. Напротив, он переместился ближе, пылко обнял ее в ответ и отдался весь безумному порыву. Краем отуманенного сознания он вспомнил, что минуту назад она жаловалась на недомогание. Он припал к ней, с упоением и беспокойством исследуя губами ее лоб, лицо и руки, и не тотчас догадался о том, что нездоровится ей совсем по иной причине…