Спасти... любой ценою...

Анна Сергеевна и Базаров, совершенно одурманенные поцелуями, покинули экипаж и вошли в гостиницу. Высокого роста швейцар с длинными и черными как смоль усами почтительно распахнул перед ними двери, а в фойе возник слуга в малиновой ливрее, принял у Одинцовой шляпку, у Базарова — макинтош и подал ключи от комнат. Поднявшись с Евгением Васильевичем по винтовой деревянной лестнице на второй этаж и оказавшись с ним в небольшой, ярко освещенной зале, смежной со спальней, Анна Сергеевна сконфузилась вдруг и очнулась от любовного дурмана. Базаров поначалу не заметил произошедшей с нею перемены. Торопливо скинув фрак и загасив все напольные светильники, кроме одного, самого тусклого, он бросился к Анне Сергеевне и прижал ее к своему сердцу. Затем стал осыпать ее всю поцелуями с большей нежностью, с большими пылом и страстностью, нежели позволял себе в карете. Этого Евгению показалось мало, и, опустившись на колени, он стал целовать складки ее белого платья, кружева на подоле, нежные ее ладони… Искусно, с величайшей осторожностью «приручал» Евгений Васильевич любимую женщину, стремясь покорить ее, пробудить в ней ответные любовь, нежность, неистовость… С какою бы силой ни бушевали в Базарове чувства, он знал, что не посмеет вкусить запретный плод, не обвенчавшись прежде с Анной Сергеевной, — слишком он благоговел перед нею, слишком любил ее… Но отказать себе в «невинном» удовольствии — в поцелуях — всё же не мог. — Дорогая моя, чудная, обожаю вас… До чего ж хороша… Хороша, прелестна, божественна, — словно в бреду шептал Базаров. А Одинцова застыла как статуя, уронила похолодевшие руки вдоль тела: ей с отчетливой ясностью вспомнился нелюбимый покойный муж — обнимающий ее, стоящий перед ней на коленях и шепчущий те же страстные слова. Стыд сковал ее, и стало до того неловко, что все ее желания, вся горячность сошли на нет, а душу обуял страх: неосознанный, ей самой не вполне понятный… — Ах, нет-нет, так не должно быть! — глухо простонала Одинцова и отпрянула к окну. Анна Сергеевна истолковала поведение Базарова превратно, однако он о многом догадался. Напрасно он поторопился, чуда не произошло: своей прежней показной сдержанностью и внезапной нынешней горячностью не сумел он пробудить в ней взаимных чувств… Увы, в сравнении с бывшими его пассиями, Анна Сергеевна была диковатой и довольно странной. Сказывались воспитание, природная ее чистота, скромность и несчастливое замужество. Между тем Базарову необходима как воздух была лишь она одна — такая, какая есть, со всеми ее причудами. Базаров порывисто поднялся на ноги, сцепил руки за спиной и быстро заходил по комнате, волевым усилием пытаясь привести мысли в порядок. Метнувшись в дальний угол, он обнаружил свой фрак на спинке стула, встряхнул и торопливо облачился в него. Одинцова по-прежнему была возле окна; ее белое платье почти сливалось со светлой шелковой портьерой, подвязанной алою лентой. Евгений Васильевич неуверенно приблизился, взял Одинцову за руку, едва слышно пробормотал что-то про свою занятость, попрощался с нею до «лучших времен» и направился к двери. — Евгений Васильич, — взмолилась Анна Сергеевна. — Куда же вы?! Не уходите, прошу вас! Я грозы боюсь, страшно боюсь… Прошу вас: останьтесь! Базаров вздохнул тяжело, обреченно, перевел взгляд на окно, прислушался. И вправду — где-то вдали грохотало и неясные желтые всполохи озаряли ночное небо. Гроза приближалась. И он остался. Не так уж и страшилась грозы Анна Сергеевна — просто ей не хотелось в этот вечер оставаться одной. Одинцова давно искала случая поближе узнать Евгения Васильевича; она боялась, что на сей раз он надолго (возможно, навсегда) исчезнет из ее жизни. Она чувствовала, что необходимо как можно скорее сгладить ту неловкость, ту напряженность, что возникли между ними после брошенных ею неосторожных слов. А более всего Одинцовой хотелось убедить Базарова, что она вовсе не отвергает его, его чувства, но не знала, как с ним лучше объясниться, как сознаться в своих настоящих страхах. Мысль о возможной внебрачной связи с Базаровым Одинцовой претила, но не оттого, что она боялась сплетен. Ей казалось, что, переступив запретную черту, она не только перестанет уважать самое себя, но и падет в глазах Евгения Васильевича, утратит для него всяческое значение и привлекательность. Базаров же только теперь начал осознавать, что его любовь к Анне Сергеевне с самого начала была эгоистичной. Он прекрасно знал уже тогда, что все распространяемые слухи о ней лживы, но не пытался даже понять и принять её настоящую. Его умную голову ни разу не посещала мысль, что Одинцова ещё более одинока и неопытна в любви, чем он сам; что он-то полюбил впервые, а она — не любила никогда. Не догадывался он ранее и том, что она была готова полюбить и ждала его первого шага… Первый шаг был им сделан, но увы — его неистовая страсть, «похожая на злобу», сильно напугала Анну Сергеевну, и она предпочла вновь спрятаться в свой кокон, в кокон привычного уюта и спокойствия. Евгений Васильевич только теперь осознал, что он не обладал в ту пору ни опытом, ни житейской мудростию, а действовать нужно было очень мягко, осторожно… Он же, разочаровавшись в жизни и в собственных нигилистических взглядах, думал лишь о себе: ему хотелось немедленно отведать «мороженого» и утешиться. …Около двух часов лил дождь, громыхал гром, сверкали молнии, поминутно осеняя комнату ярким белым светом. Базаров и Одинцова сидели в широких креслах, крытых махровым ковром с цветочным орнаментом, вели неспешную беседу и пили липовый чай. Низкий круглый столик из орехового дерева разделял их. Часы гулко пробили полночь, и Базаров невольно встрепенулся, переменил позу, сел вполоборота к Анне Сергеевне и откинулся на сиденье, вытянув под столиком свои длинные ноги. Говорила больше Анна Сергеевна, а Базаров слушал ее с таким видом, как будто думал про себя: «Все, что вы говорите, весьма занимательно. Однако глядеть на вас гораздо интереснее…» И медленно проводил указательным пальцем от бакенбард до лба. Она тихо и неторопливо, не упуская милых подробностей, рассказывала о счастливом своем детстве, о любящем отце. О бедности, постигшей их семейство, об отроческих своих забавах. — Я очень любила своего доброго отца, а он обожал меня… Дружелюбно шутил со мною, как с ровней, и доверялся мне вполне, советовался… — Вы жили в Петербурге? — Да, в Петербурге. Прекрасный город, но весьма шумный… Евгений Васильевич время от времени осторожно брал ее нежную руку в свою, тихонько ласкал ладонь, подносил к губам кончики пальцев, но она стушевывалась и поспешно убирала руку, а после подолгу молчала. Молчал и Базаров, щурясь на огонь лампы. Однако Одинцова, отпив чаю, принималась говорить снова, и Евгений Васильевич продолжал внимать ее словам, с нескрываемым удовольствием глядя на ее лицо, преисполненное одухотворенности и мягкой силы. — Более всего я любила кататься на коньках. А вы, Евгений Васильич? Никогда не увлекались этим? Нет?.. Жаль, очень жаль… Это такое… эстетическое удовольствие!.. У меня не было подруг, все катались парами, а я — одна. Вольная, как птица… Нет, я не скучала… — Очень хорошо вас понимаю, Анна Сергеевна. — Однажды на катке я умудрилась сломать ногу. И мне пришлось более месяца не покидать комнаты, а после — передвигаться по дому на специальной коляске. Меня мучили боли, нога долго не заживала. И тогда я увлеклась… чтением. Базаров нахмурился, подобрался весь и невольно взглянул на ее ноги, словно желая удостовериться, что они целы. Она заметила это и, спрятав улыбку, провела рукою по атласу своего платья, расправила складки на коленях. — Чтением?.. Что же вы читали в отрочестве, позвольте спросить? — подал голос Евгений Васильевич после неловкого молчания. — Вы не поверите: романов я не любила. Я и теперь их не люблю. А в то время я зачитывалась приключенческими очерками — благо у отца моего была довольно богатая библиотека. Ах, как я грезила путешествиями, дальними плаваниями… — Вы и теперь ими грезите? — Нет. Уже нет… Слишком стара я для путешествий, — с нескрываемой горечью в голосе проговорила Одинцова и застыла: Базаров в упор глядел на нее. Во взоре его было столько чувства, что голова у ней пошла кругом, а в груди стало не хватать воздуху. Она обернулась к окну, хотела встать, но в эту же минуту Базаров заговорил с нею совершенно спокойным, мягким тоном, каковым обыкновенно говорят лекари с больными: — Я и прежде слышал от вас, как, мол, вы стары и ни на что ни годны… Должен признаться, мне странно это слышать. Я подозреваю, вы не кокетства ради так говорите… Она тихонько вздохнула. — Нет, конечно, не ради кокетства. Я говорю лишь то, что чувствую… А вы, Евгений Васильич, как давно стали увлекаться естественными науками? — перевела разговор в другое русло Одинцова. И не упустила случая поддеть собеседника: — А впрочем, полагаю, ответа мне не дождаться… Вы ж так не любите говорить о себе, Евгений Васильич! Уж не из кокетства ли? — Из кокетства! Душою кривить не стану, — невозмутимо отвечал Базаров, не спуская горящих глаз с лица Одинцовой. — Хочу вам понравиться, окутать вас этаким… флером загадочности… В комнате вновь повисло неловкое молчание, но сильнейший раскат грома разрядил обстановку. Одинцова сидела совершенно спокойно, не шелохнувшись, и Базаров с усмешкой промолвил: — А грозы вы нисколько не боитесь, Анна Сергеевна… Вы боитесь меня! И тем не менее уговорили остаться… Одинцова горько улыбнулась в ответ. Не находила она нужных слов, чтобы объяснить противоречивость своих поступков. — Я уговорила вас остаться, и вы остались. Это главное. «А страхи мои, эти призраки прошлого, надеюсь, когда-нибудь оставят меня», — прибавила она мысленно. Базарова не отвечал. Одинцова тем временем впала в задумчивость. Ее занимал вопрос: сумел ли ее понять этот умный непостижимый человек, тиран ее души и возмутитель спокойствия? *** Анна Сергеевна уже так утомилась за невозможно длинный день, что глаза у ней начали слипаться. Она медленно поднялась с кресел, указала Базарову на софу, пожелала ему доброй ночи, а сама направилась в спальню. Она держалась с такою естественностью, с таким непоколебимым спокойствием, словно они с Евгением Васильевичем давно были женаты. Раздевшись в потемках и оставив платье на стуле, Одинцова облачилась в сорочку, добралась до постели и улеглась, но сон долго не шел к ней. В голове у ней звучали все милые нелепости, которые Евгений Васильевич шептал ей, и ею вновь овладела та горячая истома, что и во время вальса. Только на сей раз истома, казалось, была сладостнее — ведь она познала его объятия, его поцелуи… Анна Сергеевна улыбалась, глядя в темноту, вспоминала, как Евгений проявил сдержанность, не стал докучать ей, когда она испуганно отпрянула от него к окну. «Ах, как он терпелив, внимателен, галантен, — продолжала восхищаться Одинцова. — Быть может, и вправду испытывает ко мне глубокие искренние чувства». Она задумалась о том, как Евгений Васильевич упрекал ее когда-то в изнеженности, избалованности и любви к роскоши, как он порою ее сердил или оскорблял ее вкус. Как, не таясь, он бранил ее изящные привычки, называл сущей аристократкой; ворчал на то, что она чересчур правильно устроила свою жизнь. «Кажется, я знаю, как мне следует поступить, чтобы стать невестой, а потом и достойной женой уездного лекаря. Я сделаю все, чтобы он не только без памяти любил меня, но и мною гордился! — решила Анна Сергеевна. — Я очень богата, и мое богатство смущает его. Так что же делать?.. Ах, вот что… Я избавлюсь от большей части собственных средств. Употреблю их с пользою… Построю в Никольском странноприимный дом и больницу, где Евгений Васильевич сможет лечить своих больных. Я уравняю себя с ним! Ах, как же это должно быть чудесно!» Успокоенная собственными мыслями, благоразумными и светлыми, Одинцова вскоре уснула. *** За окном только-только начал пробуждаться рассвет, потухли во дворе гостиницы фонари, а Анна Сергеевна вдруг проснулась. В приоткрытые окна дул влажный ветерок, в комнате было прохладно. На столе тускло горела лампа. Одинцова плотнее закуталась в одеяло и хотела было вновь забыться, но внезапно, словно от толчка, подскочила и обернулась. Через застекленную дверь она разглядела в предутренних сумерках спящего на софе в смежной комнате… Базарова! А она-то спросонья решила, что находится в своем приусадебном доме, в роскошной своей постели, лежит на кружевных подушках, под легким шелковым одеялом… «Ах, вчера же был бал! — вспомнилось Анне Сергеевне. — Подали ужин, и Евгений Васильевич оказался в центре внимания… Я любовалась им… А после мы вальсировали; ах, я никогда ни с кем так не вальсировала! Он обнимал меня и крепко, и нежно: я ощущала жар его руки сквозь ткань платья. Лицо его было так близко, так близко, что мне казалось, он вот-вот коснется губами моей щеки… Я ощущала себя такой счастливой, так хорошо мне было, но вдруг послышался шум: барышня упала и началась кутерьма… А потом… потом Евгений Васильич отдалился от меня; его словно в плен захватили, окружили молоденькие барышни! Я едва рассудка не лишилась, приревновала. Так и прошло время… Я танцевала со всеми ему назло, а он все беседовал с красотками. А в девятом часу мы вдруг столкнулись в фойе… Случайно ли?.. Он спросил, не пора ли мне ехать. Я отвечала, что утомилась, да, пора… Мы сели в экипаж… Ах! Как же так?.. Как я осмелилась на поцелуй? Как? Сама?! Я, определенно, лишилась рассудка, ах, как же стыдно, неловко, безобразно! Нет-нет! Это вовсе не безобразие! Это… любовь!» Она приподнялась на постели, пригляделась: Евгений Васильевич был по пояс укрыт диванным пледом, грудь его под белой сорочкой мерно подымалась и опускалась. Лицо Базарова в сумраке комнаты казалось нахмуренным и суровым. Волосы, немного спутанные, темнели на подушке. Одинцова задумчиво провела рукой по простыне, перевернулась на спину и, хорошенько укрывшись теплым одеялом, вскоре погрузилась в полудрему. *** Окончательно очнулась ото сна она тогда, когда стало уж совсем светло. Базаров стоял в ее комнате возле окна, выходящего в гостиничный сад, и рассеянно разглядывал кустарники, насаженные между пестрых клумб. Он уже успел привести себя в порядок и облачиться в жилет. Брюки на нем казались слегка помятыми — видимо, он спал в них. Фрак был небрежно перекинут через руку. Густые длинные светло-русые волосы Базарова каскадом ниспадали до плеч и лоснились в лучах солнца. Одинцова протяжно вздохнула, притворно кашлянула, дабы привлечь внимание Базарова, но он не шелохнулся даже и продолжал молча стоять у окна. Анна Сергеевна не могла как-либо истолковать его молчание, на ее глаза навернулись слезы. Она была совершенно сконфужена. Впервые в своей жизни оказавшись в столь щекотливой ситуации, Одинцова не знала, как себя держать, о чем говорить. Это лишь вчера, под покровом ночи, она чувствовала себя смелой и раскованной… Сделав над собою усилие, Одинцова села на постели и выпростала из-под одеяла свои полные белые руки. Базаров наконец обернулся. — Прошу вас, выйдите, Евгений Васильевич! Я должна одеться, — опомнившись, промолвила Одинцова и невольно оглядела комнату. Ее платье было разложено на кресле, а корсет и прочие принадлежности ее туалета лежали сверху так аккуратно, в каком-то особенном эстетическом порядке, словно были выставлены на продажу в новомодном столичном магазине. «Не служанка здесь прибиралась. Она всегда вешает мое платье в гардероб», — заключила Одинцова, мучительно краснея, и медленно подняла голову. Ее взгляд встретился со взглядом Базарова. — Я осмелился по праву доктора войти в вашу комнату… Кхм, прежде чем оставить вас, я должен убедиться, что вы, Анна Сергеевна, прекрасно себя чувствуете, — дрогнувшим голосом сказал он, подойдя к ее изголовью, и взял ее за запястье. Глаза его странно блестели, а лицо, обыкновенно суровое, было преисполнено пронзительной нежности. — Позвольте узнать ваш пульс. — Я чувствую себя прекрасно. Вам не стоит беспокоиться, Евгений Васильич, — слабо запротестовала она. Базаров, несмотря на уверения Анны Сергеевны, проверил ей пульс по карманным часам, отпустил ее руку и подавил тяжелый вздох. Не мог он себе представить, как хотя бы на несколько суток расстанется с Одинцовой. Неизбежное свершилось: он был всецело в ее власти, во власти всепоглощающего чувства…