Спасти... любой ценою...

К Рождеству усадебку Базаровых так занесло снегом, что за одну только ночь оказалась под сугробами покосившая старая околица, схоронилась под огромною белою шапкой баня. Федьке и Тимофеичу пришлось попотеть. Двое суток они расчищали дорожки от самых ворот к дому и садику, высвобождали из-под снега баню и колодец. В доме все оставалось без изменений; жизнь протекала неторопливо и спокойно, точно ленивая речка по пологому утёсу свои воды вниз катила… Евгений Васильевич, оправившись после случая с порезом, лекарствовал во флигельке и разъезжал по деревням; батюшка и матушка его занимались хозяйством, хвалили и бранили слуг, развлекали себя раскладыванием пасьянса, чтением и веселой вознею с маленьким Митей. Как-то на рассвете Митенька приболел, и Фенечка, не обнаружив Базарова в кабинете, торопливо ступила в валенки, закуталась в мантилью, завернула сына в свой зипун, подхватила на руки и выбежала во двор. Из трубы пристройки клубился дым — догадка Фенечки была верна: Евгений Васильевич заночевал во флигеле. Дверь флигелька оказалось незапертою, и Фенечка, осторожно ступая, прошла на середину горенки. В печурке тихо потрескивали угли, шторки на оконце были сдвинуты в сторону, и в него глядела, не мигая, полная луна. Ее желтоватый свет заливал часть дощатого пола и широкое кресло, в котором полулежа спал Базаров. — Евгений Васильевич, Евгений Васильевич, — тихо позвала Фенечка. — Простите, Бога ради… У Митеньки жар не спадает… Базаров приоткрыл один глаз, затем другой, лениво потянулся, отчего тяжелое одеяло сползло на пол. Он оказался в одних хлопковых кальсонах, и Фенечка смущённо охнула, покосившись на его обнаженную грудь, широкие плечи и крепкую шею. Она вспыхнула жарким румянцем, крепче прижала к груди Митю и невольно попятилась к двери. — С каких это пор вы чураетесь меня, а, Федосья Николаевна? — насмешливо спросил Базаров, поднявшись с кресла, и стал наступать на нее. А у самого сердце билось тяжело и больно. Спросонья в потемках ему померещилось, что Фенечка очень походила на Анну Сергеевну: будто б она такая же статная, высокая, с необыкновенно красивою фигурой и толстой русой косой. На Фенечке были белая сорочка и старенькая светло-голубая мантилья, позаимствованная у его матери, — Базаров не тотчас это заметил. Если б не Митя, прикорнувший на плече Фенечки, Базаров едва ли совладал бы с собою. Нежная красота Фенечки, теснота горенки, тепло, царящее в ней, исходящий от печной створки пряный аромат расплавленной смолы навевали на Базарова определенные мысли. Он жаждал освобождения от душевных мук, устал тосковать по Одинцовой и жить с мертвецким холодом в душе, устал быть один. И, конечно же, он догадывался, давно чувствовал, что Фенечка неравнодушна к нему. Но как же он любил Анну Сергеевну! До умопомрачения, до боли в сердце, всеми силами страстной своей натуры. Безответная любовь к этой женщине сломала Базарова; жизнь его потеряла всяческий смысл. Как и год назад, он чувствовал себя обманутым, бесконечно одиноким и ни к чему не годным; искал спасения в разрушающей смерти, но она прошла мимо… Фенечка не вполне понимала, что происходит с Евгением Васильевичем. А теперь, когда он глядел на нее так жадно, так просяще-нежно и ласково, как некогда смотрел покойный Николай Петрович, она подумала: быть может, чувства ее взаимны… Но помимо нежности в глазах Базарова то ярко вспыхивал, то угасал незнакомый ей огонь — он и манил ее, и пугал. — Дайте Митю мне, — глухо проговорил Базаров и протянул руки. Фенечка без слов передала ему сына. — Засветите-ка лампу на столе… И свечу зажгите возле кресла. Спички вон, на окне. Она исполнила его просьбу, а затем встала у оконца и принялась наблюдать за Базаровым. Вот он, расстелив на кресле чистую простынь и опустив на нее Митю, снимает с него рубашечку, осторожно вертит его, осматривает, ловко извлекает стетоскоп из саквояжа… «Какие красивые у него руки, плечи, — думала Фенечка, кусая губы. — И лицо… Ах, как я люблю его! На что, на что мне мука такая?» — Хрипов нет, горлышко чуть красное, — проговорил Евгений Васильевич, обернувшись. Лицо его казалось уже сосредоточенным и хмурым, от былого смятения не осталось и следа. — У него, очевидно, жар. Уж не простудился ли? — Кажется, вчера Дуняша долго с ним гуляла… Базаров ободряюще улыбнулся: — Не волнуйтесь, Федосья Николаевна! Будем давать вашему богатырю целебную микстуру… Пузырек в кабинете, пойдемте… Только, чур, строго три раза за сутки, и он очень скоро поправится. Фенечка неловко кивнула. Слезы мольбы, любви и умиления, показавшиеся в ее глазах, затерялись в полуопущенных ресницах. *** Следующий день пролетел незаметно, в тревоге за Евгения Васильевича, в привычных заботах и хлопотах. А вечером Фенечка, уложив Митю спать и накинув на плечи шаль поверх своего дневного платья, прошла к кабинету Базарова и постучалась тихонечко. Очень беспокоило ее, ровно как и Арину Власьевну, что он весь день ничего не ел, был бледен и уныл, а с утра куда-то отлучался надолго. Откуда же Фенечке было знать, что тоска по Анне Сергеевне у Базарова достигла своего апогея. Хотя она о многом догадывалась. Тем более что вчера вечером Арина Власьевна разоткровенничалась с Фенечкой — поведала ей об Одинцовой, о сорванной помолвке. Старушка осторожно намекнула, чтобы Фенечка сжалилась над «их Енюшенькой», приласкала его. А там, глядишь, и до свадьбы рукой подать… — Ну… кого там принесло?! Сказано же оставить меня в покое! — раздраженно отозвался Базаров. Он лежал на диване, стиснув руки над головою. Перед тем как запереться в комнате, он велел отцу и матери не беспокоить его и передать это всем остальным. Но старики, видимо, забыли о его просьбе. К нему уже порывалась войти не в меру ретивая Дуняша, предлагала откушать сливок и пастушьего пирога. Он, разумеется, прогнал ее, дверей даже не открыл… С утра он совершенно забыл о Фенечке, о нездоровье Мити. Мысли его, мрачные, тяжелые, по обыкновению, вращались вокруг госпожи Одинцовой. За темным окном бушевала стихия — валил снег и протяжно стенал ветер, усиливая тоску. — Евгений Васильевич… — робко прошелестело за дверью. «А… Фенечка!» Базаров узнал её голосок и поднялся с дивана. Отперев дверь, он пропустил Фенечку в комнату. Она неловко огляделась, сделала пару шажков, поежилась, словно от холода, и вдруг оказалась в крепких объятиях Евгения Васильевича. Он дышал тяжело, руки его жадно заскользили по ее шее, плечам, крепко обхватили талию. Губы прильнули к ее губам. Она поначалу трепыхалась, словно пойманная в сети птичка, пыталась вырваться, но вскоре обмякла, прижалась к нему, всхлипывая и дрожа… Опомнившись, Базаров чуть отстранился и припал спиною к стене — отдышаться и привести себя в чувство, а Фенечка принялась осторожно целовать его, с благоговением шепча его имя. И он сдался: погладил ее по волосам, обнял и стал целовать в ответ — пить сладкий нектар ее любви. …Отчаянные грубоватые его ласки не пугали Фенечку. Они совершенно туманили ей разум. И для Базарова все было внове — еще ни одна женщина не отдавалась ему с таким трепетом, так любовно, так самозабвенно… Прошло около часу, и она, изнеможенная, обессиленная, уснула наконец в его объятиях. Вскоре и он забылся крепким сном. *** …Едва далекое зимнее солнце показалось на горизонте и слабые лучи его проникли в комнату сквозь щель между старых портьер, Базаров проснулся, как от толчка, и подскочил на диване. Он был один. Пуховая подушка лежала на полу, а над нею, озаренный робким солнечным лучиком, серебрился столб пыли. Лицо Фенечки представилось ему — необыкновенно милое, обрамленное золотом волос, озаренное такою нежностью, таким теплым, искренним чувством, что у него и теперь защемило сердце. Базаров каялся в своей слабости. Он уже давно в смысле физиологическом не был верен Одинцовой, но играть чувствами Фенечки, этого светлого, милого существа, не хотел. Он уважал ее безмерно и считал слабость свою не только подлостью по отношению к Фенечке, но и изменой чувствам к Одинцовой, поскольку был не вполне равнодушен к Фенечке. И дал себе зарок никогда более не прикасаться к ней. Как же он желал с нею объясниться! Тепло, дружески. Но как? О чем он мог говорить с нею? Ведь она… любит его… К завтраку Базаров не вышел. Бунтарская душа его рвалась на части. Он размышлял о том, что склонялся перед красотою прекрасной, как дикая роза, Одинцовой, но не сумел уберечь, сорвал и выбросил хрупкую фиалку — так он называл про себя Фенечку. Она и вправду напоминала фиалку: была скромной, нежной, а лучистые глаза ее так и завораживали яркой синевой. Терзания Базарова разрешило письмо, пришедшее еще вчера из Петербурга. (Арина Власьевна не хотела, чтобы сын уезжал, и придержала деловое послание у себя, а на другой день сдалась, принесла-таки ему бумагу.) Евгения Васильевича приглашали преподавать в столичном университете, где он прежде учился. Как же Базаров обрадовался! Это было прекрасным выходом из неловкого положения, в котором он оказался. Своим присутствием он более не причинит боли Фенечке, а старики сумеют позаботиться о ней. Он уедет в Петербург, окунется с головою в столичную жизнь, будет постоянно занят, и мысли об Одинцовой и Фенечке не возымеют над ним прежней власти. Вовремя о нем вспомнили! А он, загрызенный тоскою, замкнулся в себе, совершенно позабыл о Петербурге; о том, что известный многим в столице профессор Блохин обещал ему протекцию на хорошее место, и похоронил себя в деревне. …Снега с утра намело видимо-невидимо, сугробы возвышались до самых окон. Как ни уговаривала сына Арина Власьевна повременить с отъездом — опасно, мол, в такую пургу отправляться, — Евгений Васильевич стоял на своем: не терпелось ему уехать. К первому часу Базаров был готов. Расцеловавшись на крыльце с отцом и матерью, он обернулся на скрип двери — Фенечка и Дуняша вышли проститься. Дуняша глянула на Базарова сурово и посторонилась, а Фенечка не могла поднять на него глаз, крутила дрожащей рукою шнур зипуна. Она была без платка; толстая коса ее расплелась, волосы разметались по спине и плечам. Базаров порывисто обнял ее, шепнул тихо: — Ну, прощай! Береги Митю! И сразу же отпустил. Фенечка непременно упала бы, если б не Дуняша: та ловко подхватила бедняжку под руку. Базаров торопливо сошел с крыльца и вскоре оказался за околицей возле саней. Дорка, рыжий дворовый пес, выскочив вдруг из-под дома, с жалобным лаем бросился за ним, а Фенечке казалось, будто тот скулил: «Ев-ге-ний… Ев-ге-ний…» Не успел Дорка добежать до ворот, как сани тронулись, прощально скрипнув полозьями. — Не к добру воет, ох, не к добру! — зарыдала в платок Арина Власьевна. — Ну что ты, матушка, брось! Молиться надобно да радоваться: всё у нашего Евгения полегонечку налаживается. Поехал в Петербург, в большую жизнь, — с усилием проговорил Василий Иванович, стараясь не глядеть на женщин. Глаза его блестели от слез, губы тряслись. — Однако… морозно-то как! Пойдемте скорее в дом! Но Фенечка, казалось, не слышала слов Василия Ивановича. Она стояла неподвижно у двери и всё смотрела вдаль, на заснеженную дорогу, по которой медленно двигалась одинокая черная точка.