Спасти... любой ценою...

Ноябрь подкрался незаметно — ударил первым морозцем, тихо зашумел метелями, землю и крыши домов прикрыл тонким пушистым ковром, засыпал белым пухом сад и приусадебный дворик. В доме Базаровых все шло своим чередом. Дворня теперь больше занималась домом — все без конца чинила что-то, скребла, мела, намывала. Арина Власьевна, покончив с домашними заготовками, много времени проводила с Фенечкой и Митей. Очень привязалась она к мальчику. Василий Иванович приохотился к чтению — даже засыпал с книгой в руках. Утром же, едва проснувшись, он находил ее возле подушки и сразу принимался за чтение. А когда домашние собирались за трапезой, старик непременно делился с ними прочитанным. Говорил он очень артистично, эмоционально, со слезами на глазах. Базаров лишь посмеивался и иногда лениво вступал в спор с отцом, высказывался о том или ином рассказе, зная, какое удовольствие доставляет отцу их полемика. Фенечка слушала мужчин внимательно, но не всегда понимала, о чем идет речь, а между тем она украдкою любовалась Евгением Васильевичем. Как-то поздней ночью Фенечке приснился дурной сон: будто бы крестьянин у нее на глазах скончался от тифа, и Евгений Васильевич производил вскрытие. Он отошел от мертвеца, а Фенечка вскрикнула от ужаса: из пальца правой руки Базарова сочилась алая кровь. — Эка невидаль, — отмахнулся он от Фенечки, сильно побледнев. — И дураки умирают, и гении… — Адский камень! Где же адский камень?! — вскричала она и бросилась к Евгению Васильевичу, обхватила его голову. — Не дам, не дам тебе умереть, мой милый, любимый мой! От своего же крика и проснулась Фенечка. Это был один из самых страшных ее снов… Фенечка знала, что такое адский камень и для чего он необходим: когда она ездила с Базаровым по деревням и ассистировала ему, он ей много рассказывал о медицине, в том числе про адский камень, а также про коварные холеру и тиф, уносящие множество жизней. Она вскочила с постели, подоткнула одеялом тихо посапывающего Митю, закуталась в мантилью, вышла из комнаты со зажженной свечою в руках и, тихонько ступая, прокралась к кабинету Базарова. Дверь оказалась слегка приоткрытою, и Фенечка осторожно заглянула в щель. Горела одинокая тусклая лампа на столе. Малая стрелка настенных часов дрожала на цифре четыре. А на диване в черном пальто и черной же шляпе сидел, как-то неловко привалившись к стене, Базаров. Распахнув тяжелую створку, Фенечка несмело прошла в кабинет. — Евгений Васильевич! Что же вы… этак… не раздевшись… сидите тут? Вы давно вернулись? Он слегка вздрогнул, затем медленно поднялся с дивана и, выпрямившись во весь рост, двинулся на Фенечку. Но она его не боялась. Ей было очень тревожно за него. — Что вам нужно? — сурово спросил Базаров. — Мне… сон дурной приснился… Будто вы… Одним словом… порезались, заразились тифом… Нигде не оказалось адского камня, и вы… вы… — И я умер?.. Ну что ж с того, Федосья Николаевна? — Он вернулся к дивану, уселся и накрыл правую руку левой, но Фенечка успела заметить повязку. — Люди рождаются и умирают, что ж тут удивительного? Свеча задрожала в руках Фенечки, заполыхала ярче. Похудалый профиль Евгения Васильевича резко выделился на фоне темной спинки дивана. — Но вам… никак нельзя умирать! — взмолилась она. — Хм… Нельзя… — Базаров криво усмехнулся. — А вы-то почем знаете? — Матушка ваша не переживет! И отец! Они… боготворят вас, вы для них — свет в окошке!.. Так что же это у вас с рукой? — испуганно спросила Фенечка, не сводя взора с его сцепленных рук. Ужас, пережитый во сне, сообщался ей наяву, и она не помнила себя от страха. — Сущий пустяк! Просто порез! По-рез… Я карандаш точил! — Карандаш? — Вам-то что за дело?! — Базаров зло взглянул на Фенечку. Все нынче раздражало его, даже она. — Ступайте спать! Очень вас прошу… И никому не болтайте, а то перепугаете зря!.. Что мотаете головою? Будьте так добры, не вынуждайте меня выставить вас силой! Фенечка все так же стояла возле него со свечою в руках, не двигаясь, точно оцепенела. Слезы катились по ее лицу. — Ну что ж, сами напросились! — С этими словами Евгений Васильевич поднялся, крепко схватил непрошенную свою гостью за руку и выволок из кабинета, а затем заперся. — Вещий сон… вещий ее сон, — бормотал он, бестолково слоняясь по темной комнате и натыкаясь на мебель. — Как же она меня, однако, чувствует!.. Бежали секунды, слагаясь в минуты. Прошло около получаса. А Базаров все сидел на полу в тяжелых раздумьях, теребя то повязку на руке, то покрытые дорожной грязью полы пальто. Позабыв вновь о всякой осторожности и об адском камне, он погрузился в воспоминания об Анне Сергеевне, и снова боль сковала ему сердце. Ее притягательный милый облик предстал перед ним во всей торжествующей красоте… Бой часов заставил Евгения встрепенуться. Он с силою стиснул руки, ощутил боль в ладони, и эта боль напомнила ему о ране. Причиною усилившейся хандры Базарова послужила сегодняшняя случайная встреча со старым приятелем. По пути в соседнюю деревню он обратил внимание на привалившуюся к обочине бричку (у той повредилось колесо, и ямщик пытался починить его), а в ней сидел — кто бы мог подумать? — Аркадий Николаевич Кирсанов! Оказалось, он воротился в Марьино, узнав, что дядя его, Павел Петрович, уже месяца три как прикован к постели и не может шевелить ни рукой, ни ногой. — Моя Катя месяц назад получила письмо от Одинцовой, — небрежно проронил Кирсанов. Конечно же, от жены своей он знал о том, что Анна Сергеевна расторгла помолвку с Базаровым, но не подозревал, что его приятель по сей день переживает тяжелую личную драму. — Все у ней хорошо, отдыхают они с Верой Львовной, хорошеют. Базарову сделалось дурно, в голове зашумело, в легких стало не хватать воздуху — так подействовало на него известие об Одинцовой. Он и сам себя не вполне понимал. Ведь само собою разумеется, что сестры состоят в переписке. Это так естественно… — Прекрасно! Пускай себе хорошеют! — едва справившись с собою, желчно проговорил Евгений Васильевич и резко переменил тему, спросив Аркадия, как поживает он с женою. Кирсанов вкратце поведал о московских новостях и выразил радость по поводу проживания Фенечки и Мити у Базаровых — ему давно это было известно. Пообещал Аркадий Евгению навестить их скоро и подумать, что теперь делать со сводным братцем. На том приятели и распрощались. А все-таки Базаров надеялся получить весточку от Анны Сергеевны. Она отвергла его, разорвала помолвку, причинила ему жесточайшую боль. И по сей день причиняет боль своим молчанием… Он мог бы занять денег на поездку во Флоренцию, если бы только знал, что его там ждут, если бы Одинцова хоть полунамеком дала понять, что он все еще нужен ей, дорог ей. Особенно мучительно Базаров ощущал теперь потерю, корил себя, что не попытался вызвать любимую женщину на откровенный разговор, не выяснил до конца, что же с нею происходит. А теперь время, казалось, было упущено. «Но разве возможно было между нами счастье? — в который раз задавался вопросом Евгений Васильевич. — Между нами — столь различными по характеру, убеждениям, моральным и нравственным принципам личностями? Мы с Анной Сергеевной люди двух разных эпох; мы встретились, чтобы, слегка соприкоснувшись, обжечься… Я обжегся почти смертельно, она — совсем слегка. Она подобна мотыльку: все ей интересно, всего она касается слегка и так же легко летит на новый огонек, а я вспыхнул, как факел, и по сей день горю, хотя и понимаю, что наша любовь изначально была обречена, и медленно угасаю…» Часы пробили пять. Все еще сидя в полутемной комнате, Базаров размышлял: идти во флигель за адским камнем или не идти?.. А зачем? Все равно уж поздно! Нужно было сразу прижечь, а он замешкался, позабыл. Но стоит ли тревожиться? Да, он производил сегодня вскрытие, сильно поранился, но это вовсе не значит, что он получил заражение крови… Но как же тяжело жить в полном разладе с собою; жить зная, что идешь по ложному пути, по пути идеологического разрушения, не в силах изменить себя, своих взглядов. На что тратить силы? Вспомнилось ему с отчетливой ясностью, как года полтора назад он сидел на полу в этой же самой комнате, чувствуя, как смертельно опасная болезнь проникает в каждую клеточку его тела, а он был не в силах двинуться с места. Нечто подобное он ощущал и теперь, только теперь ему было во сто крат тяжелее. Ему казалось, что он чувствует, как стынет в нем кровь, как лопаются тонкие сосуды… Кто-то настойчиво постучался в дверь. Отец! Ну конечно же, эта дуреха разбудила старика! Базаров с силою толкнул створку, пронесся мимо Василия Ивановича, застывшего у порога с перекошенным от страха лицом. Минуту спустя Евгений Васильевич был уже во флигеле и держал в руках спасительный камень… Тщательно обработав рану и прибрав все за собою, Базаров покинул флигель. Повязку он нарочно делать не стал, дабы не привлекать ничье внимание. Заперев двери на засов, он придал своему лицу безмятежное выражение и зашагал к дому. Свернув за угол флигеля, Базаров обомлел: у парадного крыльца, ярко освещенного фонарем, стояли, словно изваяния, мать, отец и Фенечка с Дуняшей. На их лицах застыл ужас. Арина Власьевна, прикрыв рот рукою, глухо всхлипывала. Немногочисленная дворня толпилась чуть поодаль, тревожно перешептываясь. Василий Иванович нетвердым шагом приблизился к сыну, осмотрел и ощупал его руку. — Ранку прижег? — подняв полные боли глаза на Евгения, вскричал старик. — Отвечай, прижег?! — Не кричи, прошу! Прижег… Вот, гляди! Василий Иванович бросился сыну на грудь с глухими рыданиями. — Ну будет, будет, отец! К чему вся эта кутерьма, а? Ну порезался, с кем не бывает! Базаров направился к дому, ни разу не взглянув на Фенечку. И она отчего-то смотрела не на него, а на пожухлую, припорошенную снегом траву, где остались следы от его сапог.