Right choice

      3 марта 1978 г.       Так вот каково это — умирать?       Гермиона думала, будет гораздо хуже, на самом-то деле. Но всё, что было сейчас — темнота. Отдалённый шум, похожий на прибой. И странное, незнакомое чувство… покоя.       Она уже сотни раз умирала внутри — когда потеряла весь свой мир, когда страх неизвестности сковывал всё тело. Но в этот раз всё было иначе. Сейчас ей казалось, что она наконец-то заслужила тишину.       Интересно, что было в её настоящем? Куда она вернётся?       — Гермиона! Гермиона!       До боли знакомый голос пронзил сердце, заставив его сжаться. Нет. Что-то тут неправильно.       — Гермиона, прошу, очнись…       Она чувствовала, что она дома. Слишком всё было родным. Слишком настоящим. Она старалась вслушаться в голоса, выныривая из липкой темноты, как из глубины Чёрного озера.       — Новенькая, если ты…       Новенькая?       Гермиона резко распахнула глаза, хоть и далось это с трудом — веки казались налитыми свинцом. Перед ней, расплываясь и фокусируясь снова, возникли лица. Вот они — испуганные до жути — Марлин, Лили, Сириус и Джеймс.       — Она очнулась! Очнулась!       Лили схватила её за руку, сжимая так сильно, что отдало в плечо. Боль определенно была настоящей. Значит, и всё остальное — тоже?       Гриффиндорка шумно выдохнула, прикрывая заслезившиеся глаза. Она осталась. Здесь. На своём месте.       Не хватало только того, ради кого на самом деле хотелось это сделать…       Гермиона вопросительно уставилась на друзей. Те замялись, переглянулись, а потом молча кивнули на соседнюю койку.       Сердце бешено забилось, разгоняя кровь по ослабевшему телу. Девушка попыталась приподняться, но каждое движение отзывалось острой болью в голове.       — Он в порядке, Гермиона, — тихо сказала Лили. — Римус жив.       — Что… что произошло?       Они снова переглянулись. И в их глазах она прочитала ответ раньше, чем они успели начать рассказывать.       2 марта 1978 г.       — Авада Кедавра!       Зелёный свет залил коридор, но Римус уже возник между Гермионой и Снейпом, выставив палочку:       — Бомбарда Максима!       Снейп легко отбил заклинание, и взрывная волна отрикошетила, ударив студентку виском о каменный выступ стены. В глазах у девушки тут же потемнело.       Римус вздрогнул от звука удара, но не сбавил шага. Он наступал на Снейпа, тесня его к нише с гобеленом.       — Разбрасываешься Непростительными в коридоре школы? — голос Римуса был ледяным.       — Некоторым они необходимы, — прошипел Снейп, отступая.       — Да. Тебе, кретин! — Сириус подоспел, вставая плечом к плечу с другом. — Бомбарда!       Он отзеркалил заклинание Снейпа, но промахнулся — тот увернулся, скользнув в тень, как змея.       — Сектумсемпра!       Сириус проследил взглядом за голубым огоньком, вылетевшим из палочки Снейпа. Заклинание летело прямо в Римуса.       Блэк не успел сориентироваться. Он просто толкнул друга рукой, сбивая с траектории, но проклятие всё равно задело Римуса по касательной — и по правой половине его тела прошлись глубокие, кровавые разрезы.       Глаза Сириуса расширились от шока.       — Что за чертово заклинание?!       Пальцы сильнее обхватили палочку. Продержаться немного, пока Дамблдор не подоспеет. Загнать его в угол.       В эту секунду в коридоре появился Джеймс. Он пробежал мимо Блэка, падая на колени возле Римуса и пытаясь подобрать подходящее контрзаклинание.       Сириус выдохнул, понимая, что друг в надежных руках. Он начал атаковать молчаливыми заклинаниями — одно за другим. Северус ловко отбивался, но отступал. Блэк чувствовал кровь друга на своих руках и зверел.       — Ты и твои друзья — ненормальные идиоты! — крикнул Снейп. — Вы не понимаете, от чего отказываетесь!       — Что, Нюниус? Имеешь что-то против нас? — Сириус ухмыльнулся, но ухмылка вышла злой. — Удивлён, что твоя милая Лили выбрала не такого неудачника? Поверь, твоё место в Азкабане. И пока ты будешь там гнить, она даже глазом не поведёт…       Снейп вскипел. В его глазах вспыхнуло что-то чёрное, бесповоротное.       — Авада…       — Экспеллиармус!       Палочка Снейпа вылетела из руки и упала на каменный пол, звеня в тишине.       Дамблдор.       Сириус выдохнул с таким облегчением, что чуть не рухнул на колени. Никогда в жизни он не был так рад видеть старого директора.       Взгляд директора школы, когда он смотрел на Снейпа, снова наполнился болью. Ему казалось, история с учениками, переступающими черту, закончилась. Но нет.       Две попытки использования Непростительного студентом старших курсов карались только одним — заточением в Азкабане.       Директор тут же послал Патронуса с сообщением стражникам.       — Мистер Снейп, — голос Дамблдора был тихим, но в нём слышалась сталь. — Вы приговариваетесь к заточению за использование Непростительных заклятий против учащихся. Авроры будут здесь через час.       3 марта 1978 г.       — Мы не знаем, что это было за заклинание, — Лили прочистила горло, и в голосе её слышалась боль. Ей до сих пор было тяжело осознавать всё случившееся. — Авроры пытаются выяснить, но… пока безрезультатно. Римусу не становится легче.       Сердце Гермионы защемило.       Почему именно он? Это должна быть она!       Резкая мысль пронзила голову.       — Сумка! — выдохнула она. — Моя сумка.       Ребята непонимающе переглянулись, но Лили уже протянула ей потрёпанную кожаную сумку. Гермиона дрожащей рукой нащупала внутри дневник.       На месте. Он на месте.       — Серьёзно, Грейнджер? — фыркнул Сириус, пытаясь скрыть собственное беспокойство за резкостью. — Ты чуть не умерла, а первое, что делаешь — читаешь учебник?       — Ты не понимаешь… — едва слышно прошептала она.       Пальцы лихорадочно перелистывали страницы. Вот. Нужная. Гермиона подняла глаза на Лили.       — Лили, — сказала она, протягивая дневник. — Vulnera Sanentur. Это контрзаклинание.       Эванс тут же перехватила дневник Северуса и прочитала то, что им всем было необходимо. Она схватила свою палочку и бросилась к другу.       — Vulnera Sanentur… — прошептала Лили, водя палочкой над разрезами на теле Римуса. — Vulnera Sanentur…       С каждым разом больничное крыло заливалось тёплой струёй алого света. Раны Римуса постепенно затягивались — края плоти срастались, кровь останавливалась, кожа бледнела и розовела.       Вся компания наконец с облегчением выдохнула.       ***       Гермиона пришла в себя окончательно уже глубокой ночью.       В лазарете горел только приглушённый свет волшебных ламп под потолком. Мадам Помфри давно ушла. Всё тело гудело, как после падения с метлы, на которую она решилась забраться всего один раз за свою жизнь и тут же об этом пожалела.       Девушка медленно повернула голову и умиротворённо выдохнула.       Римус был рядом.       Он лежал на соседней койке. Один рукав пижамы был закатан, на шее виднелся край бинта, а под ним, она знала, тянулись багровые полосы там, где проклятие Снейпа разрезало кожу.       Он смотрел на неё, не отводя глаз.       — Ты проснулась, — его голос был хриплым шёпотом, в котором слышалась боль.       — Я так рада, что ты в порядке, Римус…       Он попытался сесть, но скривился, прижимая ладонь к груди. Гермиона тут же захотела вскочить с койки, но Люпин поднял другую руку в останавливающем жесте:       — Не надо. Мы оба только пришли в себя. Просто… Я не могу насмотреться на тебя. Я боялся. Думал… что не успею.       Гермиона не знала, что сказать. Просто продолжала смотреть на парня, стараясь глубоко дышать.       А потом… внутри что-то сломалось. Слова вырвались сами — горькие и солёные, как слёзы, которые она сдерживала слишком долго:       — Зачем ты это сделал? — голос её дрожал. — Ты не должен был… я хотела… я специально пошла туда. Одна. Знала, что он не остановится. Думала, раз я умру здесь… то вернусь. В свою жизнь, Римус!       Люпин замер. В его глазах непонимание сменилось болью. Боль казалась ей такой глубокой, что её собственное сердце готово было разорваться на части.       — Ты хотела… умереть? — произнёс он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус и находя его отравленным.       — Я не хотела, чтобы ты пострадал. Не хотела, чтобы кто-то из вас… — она сглотнула. — Ты же знаешь, что мне нужно вернуться. Это правильно!       — Правильно? — голос Римуса вдруг стал твёрже, хотя в нём всё ещё дрожала какая-то хрупкая нота. — Ты считаешь правильным умирать на моих глазах? Идти на собственную смерть, пока я смотрю и ничего не могу сделать?       — Я не знала, что ты придёшь.       — А могла бы рассказать о своём плане, — в его голосе проскользнула горькая усмешка. — Я бы, знаешь ли, от души пожелал тебе удачи!       Гермиона, не выдержав напора, опустила глаза. Скользнула взглядом по его бинтам. Заметила свои собственные дрожащие руки.       — Прости, — едва различимый шёпот. Грудь сдавило так, что слова еле слышно срывались с губ. — Я не хотела… я не думала, что всё закончится так. Что заклинание попадёт в тебя.       — Оно попало в меня, потому что я встал между тобой и смертью, — тихо сказал Римус. — И сделаю это снова. Сколько бы раз ни пришлось.       Повисла неловкая пауза.       Что в таких случаях вообще нужно говорить?       Римус замолчал и отвёл взгляд. Пальцы, лежащие поверх одеяла, сжались в кулак, а потом медленно расслабились.       — Но я не должен был решать за тебя, — голос его вдруг стал тише, словно каждое слово давалось через силу. — Ты имела право… выбирать. Идти туда, куда считала нужным. Даже если это значило уйти от меня. От всех нас.       Гермиона уже открыла рот, но он не дал ей сказать. Не в этот раз.       — Но я не смог, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё. Вся его вежливость, вся выдержка, все годы привычки держать лицо. Впервые он был настолько открытым перед кем-то. — Я не смог бы стоять в стороне, Гермиона. Даже если бы ты попросила. Даже если бы объяснила всё заранее. Я всё равно бы пришёл. Потому что… — он поднял на неё глаза, и в них была беззащитность, которую она никогда раньше не видела. — Потому что без тебя мне некуда возвращаться.       Он перевёл дыхание. Тяжело сглотнул.       — Поэтому — прости, — тихо, почти неслышно. — Я не должен был решать за тебя. Но я не смог. Я правда просто… не смог.       Девушка наконец решилась поднять на него глаза. В её взгляде не было упрёка. Только что-то такое огромное, что уже не помещалось внутри, распирая изнутри грудную клетку.       — Римус, это я должна… — голос её сорвался. — Я не имела права… я думала, что так будет лучше всем. Думала, что если уйду — исчезну, как будто меня никогда и не было, — ты сможешь жить дальше. Это ведь должно было произойти рано или поздно…       Она не знала, что чувствует сильнее — отчаяние от того, что он извинился, или благодарность за то, что он вообще здесь. Или злость на себя. Или любовь, от осознания масштабов которой становилось труднее дышать.       Она не замечала, как по её щекам текли слёзы.       — Но когда я начала приходить в сознание… — она запнулась, подбирая слова. — Я надеялась — больше всего на свете надеялась — что увижу тебя. Не Гарри и Рона, Римус. И даже не родителей. А тебя. Я не знаю, имею ли я на это право, но только сейчас я осознала, что то, что я здесь — это и есть единственно правильное решение. И, кажется, всё подталкивало меня к этому.       Римус молчал. Смотрел на неё так, будто видел впервые.       — Значит, ты остаёшься? — спросил он осторожно, боясь поверить. В голосе его звучало что-то мальчишеское, незащищённое.       — Если это действительно возможно, — она кивнула, и в глазах её уже загорелся знакомый огонёк. — Нам, вероятно, придётся изучить огромное количество информации. Я думаю, стоит начать с теории временных петель, затем перейти к…       Римус тихо рассмеялся — тем самым смехом, который она полюбила гораздо раньше, чем осознала это.       — Мы обязательно изучим каждую деталь, — сказал он. — Знаешь… Я думал, у меня есть вечность, чтобы разобраться в себе, — наконец признался он. — Чтобы стать достойным тебя.       — Римус…       — Но когда ты стояла там, одна, перед его палочкой, а я бежал по коридору и понимал, что не успеваю… — он замер. — Я понял. Я не хочу быть достойным. Я просто хочу быть твоим.       Гермиона ничего не ответила. Лишь молча поднялась, прилагая усилия, и пересекла пространство между койками, осторожно усаживаясь рядом с ним на край постели. Так, чтобы не задеть раны.       Она положила ладонь на его лицо — щетинистое, тёплое, живое. Римус прижался к её ладони, закрывая глаза, словно боялся, что больше никогда не сможет этого сделать.       — Скажи это, — прошептала она с легкой улыбкой на лице. — Не тогда, когда думаешь, что я уже сплю. А прямо сейчас.       Римус улыбнулся, глядя на девушку. Голос его был почти неслышным — но в этой тишине каждое слово отозвалось в её сердце:       — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер.       Гриффиндорка наконец искренне улыбнулась. У неё щипало глаза, но она не плакала. Больше нет. Только сжала его ладонь в своей.       — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Больше, чем когда-либо могла представить. Но, Римус… — она вздохнула, и в этом вздохе была целая жизнь, которую он не видел. — Думаю, в таком случае я имею право тебя попросить… Если ты когда-нибудь встанешь за преподавательскую кафедру, я этого не переживу! Ты был прекрасным учителем, правда, но это был совершенно другой мир. Так что пообещай. Никогда. Не становись. Профессором.       Римус рассмеялся — тихо, бережно, чтобы не разбередить раны. И Гермиона впервые за долгое время почувствовала: всё по-настоящему.       Она не была готова его потерять. Больше нет.       Девушка положила голову ему на плечо — туда, где не было бинтов — и закрыла глаза.       — Я не хотела добавить тебе новых шрамов, Римус, — прошептала она.       — Девочка моя, — Римус ласково убрал прядь каштановых волос за ухо, обхватывая ладонями её лицо. — Не говори глупостей. Ты их только залечила. Каждый из них.       Она подняла голову, заглядывая ему в глаза:       — Я не хочу больше размышлять о возможности вернуться. Я бы хотела… остаться здесь. С тобой. Навсегда.       Римус смотрел на неё долго, очень долго. А потом улыбнулся — той самой мягкой, усталой, счастливой улыбкой, ради которой она была готова остаться в любом времени.       — Навсегда, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Мне нравится, как это звучит.       И в полумраке больничного крыла, под мерцание волшебных ламп, они сидели рядом, прижавшись друг к другу, и впервые за долгое время никто не думал о войне, о будущем или о прошлом.       Только о том, что они есть друг у друга. И этого было достаточно.