Взлёты прекрасны, но падения чудовищны

— Что может быть больнее любви? — Потеря.

— ...кресла и столики перед вами были в вертикальном положении во время взлёта. Пять лет вдали от дома. Пять лет кропотливой учёбы и поисков себя, преображения и взросления. Нашёл ли? Ответ отрицательный. Ему в руки шло абсолютно всё, вплоть до коллекций машин. Отец не ограничивал своего младшего сына-омегу в подобных изысках. Бюджет переваливал в круглую сумму, а когда эта сумма кончалась — тут же пополнялась лишними нулями. Тэхён не восхвалялся округе, держался скромно и не подавал виду обеспеченность. Лишь на гонках мог проявить себя, и не только, во всей красе. Побыть гнилой блядью, коей являлась его душа. Раздвоение личности? Тэхён считал это грамотным распределением сил — в одну стопку чёрное, в другую — белое. Тэхёна мало кто жаловал, а вот за Кея готовы были глотку рвать и не важно, альфы или омеги. Близкие друзья не понимали Чона. Долго не принимали, присматривались. Омега — незаурядная личность. Спокойный, но во взгляде всегда сквозил холод, привлекая альф в своё пчелиное логово, а там... Живого места нет — кладбище с похоронным бюро. Таксин, одногруппник из Тайваня, каждый понедельник вопил о том, что из кровоточивой спины омеги копья торчат. Каждый понедельник все в аудитории вздрагивали от криков и на слово верили, потому что в ночь с воскресенья на понедельник Тэхён не спал. В неживом взгляде и бескровных губах первое время читалось удивление, а уже позже — принятие и привыкание. Таксин — тусовшик-нарколюбитель по выходным, а Тэхён — собирающий себя по частям последние два дня в неделе. Чтобы как-то смягчить углы своих душевных метаний, парень подался в волонтёрство, а после решил выделять денежные средства в приюты. Казалось бы, вот, карма насытилась, избытком не кровит, но нет. Тут на пьедестал взошёл адреналин и гонки. Тэхён мог с закрытыми глазами выигрывать турниры и управлять железным механизмом так, будто это второе «я». Таксин, частенько околачивающийся в подобной индустрии, начал ходить за омегой хвостиком, а его верные друзья — афроамериканец Рудо, итальянец Абеле и японец Иори — так же приняли в свой круг, скрепя зубами. Омега быстро вошёл во вкус. Понял, что если жизнь подвергается опасности, то его не мучают призраки прошлого долгое время. Однажды, попав в больницу после очередной неудачной гонки, он не испытал страха и боли, лишь освобождение, правда, кратковременное. Душевная лёгкость давалась не легко, но, чтобы выжить, пришлось приличное состояние впулить в свою скоростную малышку. И он ни о чём не жалеет. Вскоре в дело вступили наркотики: кодеин, морфин, фентанил. Тэхён не кололся, лишь вдыхал частицы белого порошка через нос или слизывал с поверхности стола, когда сил не оставалось. И вот тогда это происходит. Момент, когда дыхание замедляется, и с каждым выдохом он выпускает весь запас кислорода, и всё замирает… и всё, что чувствовал, чего желал, что старался забыть — меркнет. Со временем омеге стало нужно только это. Это то самое чувство, которое он искал пять лет. Мир затих, а Тэхён обрёл покой в собственной голове. Эти две секунды небытия. Две секунды беспамятства. Взлёты прекрасны, но падения чудовищны. Пространство становится зыбким, необъятным и в то же время микроскопическим. Будто ты один в этом умирающем мире, и Боб Марли на пластинке поёт «No Woman No Cry» со словами о жизни. Жизни, где Тэхён не живёт, а существует. Покупает то, что травит, губит. Деньги. Деньги. Деньги. Как оказалось, ими решить насущные проблемы не всегда можно. Но всё же возможно. Выход открылся сам собой. Тэхён не был избалованным, скорее легкомысленным. Ценность деньгам перестал придавать, за что получал множество нравоучений от старшего Чона. – Ты знаешь, с каким трудом зарабатывать деньги? Нет, Тэхён не знал. Хотел бы познать в скором времени, но найти род деятельности по душе, подобно квесту. Заниматься бизнесом отца — та ещё смута, да и для этого есть старший брат. Брат... Парень откинулся на спинку кожаного сидения в самолёте, предвкушая скорейшее возвращение домой и окунаясь в омут прошлого. Веки его опустились, а губ коснулось подобие болезненной улыбки. Фентанил уже добрался до коры головного мозга, но доза оказалась мизерной. Мысли закрадывались подобно вору, но чувства омеги притупились. Плевать. — Пожалуйста, выключите все личные электронные устройства, включая ноутбуки и... Он пять лет не видел брата — своего самого близкого и когда-то родного человека. Интересно, каким он стал? Жизнерадостность ещё плескалась в его чёрных глазах? Или всё также местами злой? Особенно это проявлялось, когда к младшему подходили знакомиться дворовые ребята. Он всегда прятал его от всех за своей спиной, огрызался и показывал свой волчий оскал. Брат был идеалом альфы для Тэхёна. Помимо привлекательной внешности, на которую заглядывались омеги, он обладал прыткостью и умом, выдержкой и силой. Личностный стержень настолько восхищал всех вокруг, что омега не мог не гордиться, а вскоре и присваивать себе. С возрастом проявлялись черты характера папы: властность, жестокость, кровожадность и собственничество. Омега неоднократно наблюдал, как внутренний зверь брата на колени ставил, но стоит их взглядам соприкоснуться — родное лицо смягчалось и сквозило теплом, трепетом. За полгода до отъезда брат сильно поменялся. Больше походил на глыбу, пробить которую можно было, лишь идя на таран. В его отрешённом взгляде читалась расчётливость и хитрость. Он всё чаще пропадал, на что отец отмахивался и не пускал корни своих нравоучений. Тэхён тянулся к старшему, желал больше проводить время вместе, но тот будто избегал любые столкновения. Однажды, увидев публикацию омеги в Инстаграмме с симпатичным альфой, он влетел без стука в комнату яростным зверем. Перепугал тогда весь дом. Схватив Тэхёна за шкирку, выволок на середину комнаты и задавал кучу вопросов. Требовал объясниться. Его челюсть смыкалась от злости. Он был настолько близко, что его яростное дыхание раздирало юное сердце на куски. Тогда Гук впервые обещал наказание, которое омега не понимал и не принимал. Ругал так сильно, что слёзы сами посыпались с глаз. На следующий день после инцидента с публикацией Тэхён извинился. Всю ночь уснуть не мог, всё обдумывал, и уже на утро стоял в комнате брата с опущенной головой. Не потому, что чувствовал свою вину, а просто не хотел ссориться с дорогим человеком. Да и боялся порки, которую никогда на собственной шкуре не испытывал, но наслышан. Чонгук смягчился. Впервые за долгое время младший Чон увидел в глазах брата проблески света и забрался на его колени, радостно обнимая. Чонгуковый запах сандала с кедром успокаивал. Тот, в свою очередь, гладил его по спине и зарывался носом в макушку, нашёптывая небылицы. Этот день был одним из лучших. Айсберг потонул в пучине грёз. Всё изменилось, когда на семейный особняк совершили покушение. Предвыборную кампанию отца внёс в чёрный список один из баронов картеля. Никто не ожидал подобной дерзости, поэтому Тэхён был дома один с прислугой и мизерным количеством охраны. Помнится, тогда только стемнело, из кухни доносился аромат любимых свежеиспечённых булочек, а из гостиной гласили новости. Последний выходной, домашняя работа, которую делать до безумия лень, поэтому откладывалась до последнего. Единственное, что вдохновляло — просмотр фильмов ужасов с Чонгуком перед сном. Но брата не было. Тэхён медленно спустился вниз, когда свет резко пропал. Тишина разрезала нервные окончания похуже ножа, будоража воображение. Помещение будто пустовало, никто не вышел ему привычно навстречу, разве что лужа крови расползалась по мраморному кафелю. Кап. Кап. Кап. Омега перепугался и хотел было ринуться обратно в комнату, но поскользнулся и распластался прямо в кровавом омуте, ударяясь подбородком. Голова закружилась, а перед глазами звёзды замерцали от боли. Его схватили за лодыжки и провезли по всему коридору, собирая худым хрупким телом остатки жертв. Кап. Кап. Кап. Он весь сжался, прижимаясь к стене спиной и пытаясь слиться с окружением. Бледный, он обхватывал колени в кольце рук и прижимал к груди, осваиваясь во мраке. Судорога пробила всё тело, а растерянный взгляд замер на искажённом лице повара поодаль. Раздробленная челюсть свисала к ключицам, демонстрируя ротовое отверстие с изрезанным нёбом. Вывернутую под неестественным углом шею обвязали толстым жгутом и подвесили прямо на дверь, ведущую в комнаты прислуги. Глаза блестели мертвечиной, а нос улавливал поступавший запах нейрина. Или это плод его фантазии? Кап. Кап. Кап. Из приоткрытых губ рвался раздирающий крик, когда, как на деле, лишь жалкий хрип сквозил. Нервы сдали, а стены выдержки рухнули, как карточный домик. Омега проморгался в надежде, что это лишь сон, но картинка не менялась. Принявшись припадочно натирать ладонями ноги с руками, в попытке оттереться от крови, он всхлипнул. Холод пробирал до костей. Кап. Кап. Кап. К когда-то повару, теперь нынешнему трупу, подошёл один из убийц в маске и небрежно сдёрнул фартук с рубашкой, оголяя тело. Фигура начала качаться из стороны в сторону, от чего тэхёново подсознание на полминуты отключилось, погружая в пустоту. Ненадолго. Кап-кап. Кап. Кап-кап. Убийца что-то говорил, но омегу оглушала увиденная реальность. Всё казалось таким далёким, будто не он находится здесь. Руки в перчатках блуждали по заледеневшей бледной груди трупа, а маска в районе губ растянулась, будто он улыбался. Душа Чона отделилась от тела, расщепляясь на атомы. Угол зрения опустил фокус, концентрируясь на большом пальце ног, где собирались остатки лейкоцитов и тромбоцитов. Кап. Кап-кап. Кап. Взор пристально следил за замедляющимися метаниями мертвеца из стороны в сторону. Было темно, но почему Тэхён так чётко видел? Может, он уже в Аду? От этой мысли губы растянулись от безмолвных рыданий. Слух улавливал грязные ругательства и пошлые завывания убийц. Тело сводило от фантомной боли увиденного, прерывисто дыша через рот, где скопилась чужая кровь. Слёзы спускались вниз по щекам раз за разом, смешиваясь с алыми разводами. Его несколько раз пнули ногой в бок, в попытке разглядеть в запуганном мальчишке первобытный страх. Было не ужасно. Но разглядели. Вот только они не подозревали, что на этот же запах в помещение влетит сам Дьявол. Было темно, но Тэхён видел всё: тёмную фигуру брата с мечом, взмах лезвия. Его оружие разрезало плоть, крошило кости и разделяло руки от туловища. Конечности падали перед омегой мясными ломтями, от чего пустой желудок свело спазмом. Враги визжали и дрыгались в агонии боли, но Чонгук не проявлял жалости. Азарт искажал его лицо грубыми мазками. Вонзая остриё в глотку, вертел рукоятью, а потоки крови брызгали в разные стороны, пугая омегу ещё больше. Он хотел закрыть глаза, но не мог оторваться от образа альфы, безжалостно расправляющегося с обидчиками. Утопая в реках алых и собственной горечи, внутри всё клокотало, что-то щёлкнуло. — Я предупреждал. Хоть волосок с его головы упадёт — вы не жильцы. Шипел незнакомым омеге голосом Чонгук в лицо последнего выжившего и профессионально распорол брюхо одним взмахом. Будто не в первый раз. Внутренности не спеша вываливались наружу, поочерёдно демонстрируя всю суть анатомии четырнадцатилетнему мальчику. Сначала кишки, а за ними лениво сыпались другие органы, которые в кровавом потоке трудно было различить. Тэхёна лихорадило. Он не готов был узреть то, что сейчас перед глазами разворачивается. Навсегда в памяти останется. То в жар, то в холод кидает, а брат врата в пекло наконец распахивает. Обещает экскурсию устроить, на все открывающиеся панорамы равнодушно смотрит, а омеге плохо, его сам Сатана душит. Всё вокруг красным загорается, и младший теперь точно знает — на красное табу отныне. К голым стопам подступал новый ручей жижи. Тишину нарушили лишь звон меча об пол и приближающиеся шаги. Омега вложил титанические усилия и поднял голову, вглядываясь в черты лица брата и рефлекторно обнимая свои плечи, сжимая пальцами мокрую ткань пижамной футболки. Он никогда не замечал, как брат возмужал, стал выше, и сейчас перед ним стоял не тот весёлый подросток. Внушительные габариты подавляли. Перед ним стоял хищник, который не насытился кровью. Хищник, который сам решал, кто сегодня умрёт, а кто останется жить по его велению. На дне глаз Чонгука огонь полыхал, того и глядишь — в пепел превратит. Никого живым отсюда не выпустит. А Тэхён готов был пасть от его рук. С чёрных волос стекала кровь на щёки, придавая кадру больше зрелищности. Несмотря на то, что омега имел общие с братом признаки родства, как цвет волос, глаз и некоторые анатомические особенности лица — всегда считался милым созданием для окружающих. Но не Чонгук. От него веяло опасностью и металлом. Хищностью и смертью. Альфа наклонился и поднял Тэхёна, крепко удерживая на месте за талию. Тело ослабло, ноги подкашивались, но коснуться брата омега боялся. Пытливый немигающий взгляд будто любовался, следил, запоминал. Младший чувствовал напряжение его тела, шумное дыхание и силу давления рук. Противоречивые чувства страха и безопасности кружили голову. Чонгук пристально всматривался в тэхёновы глаза, беззастенчиво поедал своим Адом, пока не коснулся длинными пальцами щеки омеги. Так нежно и обманчиво трепетно, что сердце остановилось. Пискнул от неожиданности и дёрнулся, на что хватка усилилась, а рука с щеки перекочевала на ягодицы, сжимая половинку в большой ладони. — Гукки, — позвал его Тэхён тихо, понимая, что старший заботливый брат где-то там, за завесой подсознания. Перед ним не тот, кого он любит. Перед ним палач. Чёрные омуты глаз опустились на губы омеги, и внутри разразилось цунами. Влажный рот овладел ртом Тэхёна жадным, болезненным поцелуем. Вкус крови и сигарет вызывал рвотные позывы, на что младший вцепился в широкие плечи брата и промычал. Попытка отстраниться лишь вызывала ярость брата. Чужой язык исследовал маленький рот, касался губ и вылизывал нёбо, а омега ничего не мог сделать. Лишь размяк от бессилия в его руках и принимал грех за двоих. Страх смешался с трепетом. Появившийся свет в коридоре не остановил брата. Он так же с безумством пробовал вкус и наслаждался с вибрационным рычанием. Тэхён зажмурился, смыкая губы вокруг его требовательной плоти, пока альфу не оттащили несколько крепких рук. Младший скатился вниз по стене, разбитый, растерянно хлопая глазами. Чонгук рвал, метал, пытался вновь дорваться до желаемого, клацал зубами, но отец, появившийся также неожиданно, влепил ему кулаком в лицо. Вокруг все замерли, глядя на двоих и попеременно на омегу. Всё изменилось, когда на семейный особняк совершили покушение. Всё изменилось, когда брат пришёл в себя и посмотрел на Тэхёна удивлёнными, дикими глазами. Всё изменилось, когда на следующий день омегу отправили в Америку. Тэхён распахнул веки и взглянул на пушистые облака через иллюминатор. Сколько бы времени не прошло, но ту кровавую ночь он никогда не забудет. Ждут ли его дома? Хочет ли отец видеть его рядом? Сможет ли омега быть сильным в Корее? Как смотреть брату в глаза? — Господин, Ваш завтрак, — отвлёк его от мыслей омега в форме, — Осталось полтора часа до посадки. Вам что-то ещё понадобится? — Кофе, только кофе, — отказался от еды Тэхён, вымученно улыбаясь. В свои девятнадцать омега успел устать. От людей, от непонимания и лжи. Желание отбросить любые мысли из головы казались настолько соблазнительными и далёкими, что глаза беспрестанно набирались влагой. За пять лет Тэхён изменился, но не сказать, что в хорошую сторону. Проблемы с психикой сказывались на будничной реальности, но, кроме психолога, никто и знать не знает, что творится в душе на вид сильного парня. Зависимость к наркотикам была излюбленной темой единственного близкого друга — Таксина. Ворох всего самого худшего вешал на Тэхёна ярлык плохого человека, но он больше не спорил. Знал, что так оно и есть. Можно ли считать это эгоизмом? Аэропорт встретил прохладой, а город откровенно-скучным серым пейзажем за окном автомобиля. Водитель отца улыбался во все зубы, не скрывая радости встречи, а Чон кивал и следил за мелькающими высотками, которых раньше не было. Запах города поменялся, как и, собственно, президент страны. Порох и кровь остались в далёком прошлом, теперь на улицах расцветала сакура и клумбы цветов. Не лучшее место для аллергиков. Ехали около часа, застав пробку. Водитель на половине пути всё-таки решил оставить омегу своей болтовнёй, а уже по приезде к дому оповестил, что вещи занесёт сам. Тэхён вышел на улицу и осмотрелся. Большой двухэтажный особняк возвышался горой над омегой — всё та же отделка с песочным отливом, всё тот же плющ, витиевато прокладывающий свои тропы наверх, всё та же огромная «неприступная» дверь. Где-то вдали, у сада с теплицами, играл мальчик с собакой, садовник, с улыбкой на лице наблюдающий, омега с корзиной в руке. Ветер доносил запах свежести выстиранного белья, висящих поодаль, и... свежеиспечённых булочек. Внутренности сжались, а горло свело от накатывающей истерики, которую сглотнуть получилось с третьей попытки. Чону нужна таблетка 6-МАМ, иначе всё поплывёт в тартары. На ватных ногах Тэхён преодолел расстояние до двери и потянулся за ручку, останавливаясь на полпути, не осмеливаясь зайти внутрь. Уверенность и внутренняя сила покинули ещё у ворот, но парень старался не признаваться в этом даже самому себе. Глубоко вдохнув полной грудью, его внимание вновь было направлено на прислуг, которые теперь уже заметили его присутствие и смотрели с заинтересованностью. ... Глаза блестели мертвечиной, в них застыл ужас. Раздробленная челюсть свисает к ключицам, демонстрируя ротовое отверстие с изрезанным нёбом... Тэхён уронил блестящие глаза к полу, несколько раз проморгавшись. Дыхание сбилось, а во рту пересохло. Вдали послышался детский взволнованный голос и приближающиеся шаги. Пальцы дрожали в воздухе, так и не коснувшись двери. Желание вернуться в Америку отзывалось отчётливым импульсом в подкорках мозга. Мечта запереться в комнате и плакать под одеялом дошла апогея, если бы не послышался мягкий голос позади. — Извините, вам помочь? Тэхён опустил руку вдоль туловища и развернулся к прислуге-омеге, не в силах произнести и слова. Горло раздирало. Слёзы застыли в глазах, так и не обнародовав окружающим своё присутствие. Тот, увидев знакомые черты, засуетился и перекинул корзину с фруктами в другую руку, поднимаясь к двери. — Молодой Господин, я сначала и не подумал, что это вы, — склонился молодой омега, приветствуя, как полагается этикету отца и страны. Этикету, который был Тэхёну чужд, — Кто-то закрыл дверь? Хрупкая фигура потянула за ручку, и она со скрипом распахнула врата тэхёнового Ада, выпуская в лицо Чона былой уют и тепло родительского очага. Тэхён неуверенно шагнул в коридор, моля не оглядываться, но глаза непослушно пробежались по стенам и полу, замечая колоссальные изменения в интерьере и планировке. Теперь пол был покрыт паркетом из чёрного дерева, а стены выкрашены в жёлтый — цвет высшего общества, как считал отец. Вдоль стен было несколько арок, ведущих к столовой и гостиной, а в самом конце — замкнутая дверь. ...толстым жгутом и подвесили прямо на дверь, ведущую в комнаты прислуг... По спине скатились капли пота от напряжения, а тело вздрогнуло от лёгкого касания к плечу. — Молодой Господин, всё в порядке? — обеспокоенно спросил слуга на тон ниже, вглядываясь в лицо Чона. Тот лишь кивнул. — Где отец? — Он в кабинете, вот-вот должно закончиться дистанционное национальное собрание, — поджал губы омега, а юноша удивился познаниям. С чего бы отцу делиться своими планами на день с прислугой? Но мысли быстро испаряются из головы. Тэхён двинулся вверх по лестнице, краем глаза отмечая, что омега исчез за дверью в конце коридора. Помедлил на секунду, облокачиваясь на перила и вглядываясь, сердце бешено отбивало ритм. Того и глядишь — грудная клетка разорвётся от давления. Чона мутит. Запах мертвечины будто ещё витает в стенах этого дома, а смерть ходит по пятам, проводя экскурс убитым здесь изо дня в день. Души не рады повторяющемуся циклу. Ждали возвращения омеги, чтобы прекратить день сурка. Кадры на доли секунды перед глазами реальность коверкают, заставляют волосы дыбом встать, кровь в жилах стыть. Поспешно сорвавшись с места, и уже будучи у кабинета отца, старательно восстанавливал дыхание, прижавшись к твердой поверхности стены. Он вспоминал наставления врача, свернув губы в трубочку и впитывая кислород в попытке освободить голову. Трясущиеся руки уже держали пакетик с синими таблетками и пытались вытащить три. Проглотив пилюлю, прикладывая изрядные усилия, Тэхён на мгновение прикрыл глаза, уносясь в мгновения чувств небытия. Успокоившись, омега зашёл в кабинет, когда отец уже прощался с собеседниками. Он поднял карамельные глаза, под которыми легли тени усталости, и на мгновение замер. Поднимаясь с места, его зоркий взор обвёл омегу с головы до пят, а несколько неуверенных шагов вперёд заставили покачнуться. Губы родителя растянулись в широкой улыбке, а руки потянулись к своему ребёнку, желая вновь почувствовать семейное тепло. И Тэхён упал в его объятия, крепко сжимая отцовский пояс и утыкаясь носом в грудь. От мужчины пахло сырым деревом и хвоей, щекоча нюх и подогревая глыбы в душе. Ощущения уюта и лёгкости удвоились, теряя чувство реальности. — Ты вернулся, — смаковал старший Чон правду, которая была для него некой отдушиной. — Да, отец, — тихо прощебетал омега и, поддавшись эмоциям семейного воссоединения, всё же проронил горький поток слёз. Он так безгранично сильно тосковал, — Я так сильно скучал. Они не виделись два года. Последний раз отец приезжал на собрание стран в Нью-Йорк. Там же эти двое провели два незабываемых дня в кинотеатрах, ресторанах, спортзале и прогулках в парке. — Я ждал тебя, — отец заботливо гладил волосы на макушке своей большой ладонью, наслаждаясь присутствием лучика света в его жизни, — Как прошёл перелёт? Кормили нормально? Ты поел, надеюсь? — он отстранился, взглядываясь в лицо сына и сканируя, — Сейчас повара только готовят, надо немного подождать. Устал? Тебе надо поспать... — Всё хорошо, — махнул Тэхён и взялся за руку отца, крепко сжимая, — Ты как? Ничего не болит? Всё так же бегаешь по утрам? — омега поиграл бровями, не сдержав смешка. — Да, я бегаю по утрам и два раза в неделю хожу в зал, — наигранно слащаво вымолвил старший, подыгрывая, — Но увы, возраст берёт своё. — Самый молодой из молодых, — омега вновь прильнул к отцу, опуская веки. В носу защипало от нового потока слёз, но решил сдержаться. Приехал нюни отцу распускать? — Мне тоже тебя не хватало, — воспринял отец действия по-своему и как всегда оказался правым, — Очень сильно. Сегодня до вечера я занят, а вот вечером... — задумался он и хитро, исподлобья глянул на сына, — Как насчёт комедии? Можно заказать диски на плейстейшен. Тэхён часто закивал, как болванчик, счастливо улыбаясь. Ему не хватало озорства родителя. Крепкого плеча под боком и искренней улыбки. Улыбки, в которой читалась вся нужность и причастность к тэхёновой жизни. Успевшие собраться тучи тут же развеялись, а Ад уже не кажется таким уничтожительным. Наркотики притупляли чувства, но сейчас они возымели обратный эффект. Чон оставил родителя работе и прокрался в свою комнату. За пять лет ничего не изменилось. Рисунки машин и котов всё так же украшали стены у письменного стола, а на нём, собственно, разложенные рефераты о прошлом диктовали. Коснувшись кончиком пальца гладкой поверхности комода и убедившись, что здесь проводили уборку, лёг на мягкую кровать. Плюшевая акула от резкой тяжести упала прямо в руки и оказалась подмята под омегу. Нюх уловил далёкие оттенки сандала и кедры на постели, шумно вбирая этот знакомый аромат и теряя каждый раз. Лицо вжалось в подушку, с упорством и яростью пытаясь найти этот отчётливый запах, но он будто пропал. Испарился. С губ сорвался разочарованный стон, но быстро сдаваться Чон не планировал. Ещё двадцать минут проковырявшись на кровати навозным жуком в безрезультатных поисках, он всё же уснул. Во сне оказалось темно и на редкость знойно, а перед глазами стоял образ темноволосого мужчины с глубокими, бездонными глазами. В них упасть можно, но оппонент не давал, хватая за шкирку и встряхивая. Будто от собственных чар пытаясь избавить, но душа тянулась взглянуть ещё хоть мельком. На секунду. Упасть не боялась. Чонгук. Дни шли, Тэхён привыкал. Привыкал к вечернему времяпровождению с отцом, прогулкам по саду и плаванию в бассейне. Дозы сократились, лишь по ночам омега позволял себе выпасть в экстаз забвения и звуки собственного замедленного сердцебиения. За три дня он смог наверстать недосып, нашёл друга в лице маленького альфы-прислуги, который кропотливо брался за любое дело, чтобы помочь своему папе. Призраки прошлого не оставили, нет, но решили отступить ненадолго, давая возможность насладиться подобием счастливой, семейной жизни. Жизни, где Чонгук отсутствовал. Чем больше Тэхён находился в доме, тем больше вопросов у него возникало, задать которые отцу было непомерно страшно. Где он? Почему за всё время ни разу не навестил их? Почему никто не вспоминает о том, что у президента есть старший сын? Почему прислуга делает вид, что не знает его? Стоило омеге спросить о Чонгуке кого-то, кроме отца, все сразу тушуются и уходят. В другом случае — меняют тему разговора, а возвращаться к интересующей уже не имело смысла. Очередным вечером после просмотра фильма, Тэхён взглянул на своего родителя и открыл было рот, чтобы, наконец, распахнуть завесу тайны, но побоялся. Вновь этот страх в глазах, который старший Чон сразу же заметил и нахмурился. — Я вижу, что ты не находишь себе место. Мне об этом говорят другие. — Извини, — омега опускает голову, чувствуя неловкость и вину, сам не понимая причин, — Чонгук... Тэхён громко выдохнул после имени и уверенно поднял свой взор на отца, в попытке прочитать любые эмоции на лице, которые дали бы ответ. — Чонгук здесь больше не живёт? Вы не общаетесь? — младший громко сглотнул ком в горле, — Почему он не навещает тебя? Нас? Шершавая ладонь отца взяла тэхёнову, поглаживая тыльную сторону. Минутная тишина дала время родителю обдумать ответ. — Чонгук ушёл год назад. Год мы с ним никак не контактируем. Сейчас он совсем другой, не такой, каким был раньше, — отец сжал губы в тонкую линию. Слова давались ему с трудом, — Он теперь уважаемый человек этой страны, но за этим уважением кроются свои подводные камни и реки крови. Омега с жадностью впитывал каждое слово, любую информацию, касательно брата. Он физически чувствовал родительскую боль, но не готов был отступать. — Что ты имеешь в виду? — Он бизнесмен сети отелей. И не только... — громкий вздох заставил вздрогнуть и заметить в чертах лица старшего тень разочарования, — Ранее я боролся с главой наркокартеля, Тэхён. Самой крупной в Азии группировкой. Теперь же, когда удалось того сместить, его главой стал Чонгук. Я и знать не знал, что он давно уже в этой каше варится. Никто не подозревал, кто после смерти занял это место, больше года интрига набирала свои обороты, пока меценат не посетил сын... Чонгук, — судорожный вздох родителя заставил придвинуться ближе и приобнять за плечи, — Моя задача — бороться с преступностью, делать для страны всё, что в моих силах. Но их будто исчерпали... С каждым годом всё легче осознать, каким я был плохим и невнимательным родителем. В глазах старшего собрались слёзы, но мужественно застыли под веками, не давая слабину. — Он... Преступник? — вымолвил тихо Тэхён, собирая пазлы. — Убийца, преступник, злодей, предатель, изверг, душегуб, безбожник, насильник... Все эти понятия описывают Чонгука как нельзя хорошо. — Отец... — Да, Чон Тэхён. Чон Чонгук, брат и сын, отныне враг страны и мой враг. Враг нашей семьи с такой же фамилией, — голос отца подрагивал, говоря о том, что он ещё не смирился с такой реальностью. Невзрачный взгляд исследовал тэхёново лицо, вспоминая тем самым своего старшего сына, — Но ведь сердцу не прикажешь? Одинокая слеза скатилась по омежьей щеке, а отец больше ничего не говорил. Они сидели на диване в тишине. Каждый в своих мыслях. Каждый в надежде проснуться завтра в лучшем мире. Toxic (Таксин) : Гонки намечаются уже через два дня, а он всё у родителей не может отпроситься! Toxic : Тем более мы никогда не были в Сеуле... I'm omega bxtch (Абель) : Они приехали недавно и ненадолго! I'm omega bxtch : Вот так сюрприз для них будет — СЫН УЕБЫВАЕТ В КОРЕЮ ЗА АДРЕНАЛИНОМ! Blackjack (Рудо) : Почему нет, ты уже взрослый. I'm omega bxtch : Я их не видел полгода! Toxic : А я своих четыре года, но задницу не подлизываю))) Единственное общее, что было между Тэхёном и Таксином — редкие встречи с семьей. Тот не показывает своих истинных чувств по отношению к родителям, но во время пьяного угара омега видел, как однокурсник скучает. Rip 2016 (Иори) : Я уже собрал вещи, когда вылетать? Blackjack : Лучший. Я заеду за тобой завтра. Rip 2016 : Я ждал тебя сегодня... Blackjack : Я помню. Toxic : А меня ты не ждал?! Rip 2016 : Ты тоже что-то забыл у меня? I'm omega bxtch : А если меня не отпустят... Rip 2016 : Ты давал повод волноваться? Toxic : Он просто не хочет выбираться из своей конуры. Toxic : Хотя мы договорились ещё месяц назад. Toxic : А планы меняются только у тебя. Toxic : Так делать нельзя. Тэхён громко выдыхает и закатывает глаза. Друг играет грязно — давит на совесть. Key (Тэхён) : Просто поговори с родителями. Гонка — день, дорога — день, в общей сложности — два дня. Если не получится — Рудо будет в прямом эфире. Toxic : Что ты такое говоришь?! Toxic : Не будет он в эфире! Телефоны забирают! Toxic : Это закрытая вечеринка! Rip 2016 : Почему закрытая? Toxic : Там какая-то шишка будет. Toxic : Друг его участвует, поэтому наверное решил почтить своим присутствием. Key : В любом случае что-нибудь придумаем. Если сучка постарается. ;) Чон отложил телефон, который продолжал гундеть уведомлениями, и уткнулся в потолок. Наклеенные когда-то звёзды на нём уже начинали мерцать, поскольку солнце скрылось за горизонтом. Подсознание рисовало чёрными красками портрет брата, с добавлением красного, который так ненавистен. Когда дело доходило до уст — Тэхён покрывался румянцем, не скрывая собственного смущения от воспоминаний. Первый поцелуй всегда запоминается. Кто-то вспоминает с восхищением, а кто-то с отвращением. Тэхёна одолевают противоречивые чувства, разобраться с которыми за пять лет так и не удалось. Эта грузная волна кадров никак не смывалась, не становилась прозрачной со временем, а лишь выцветала. Будто омега — это объект чего-то чистого, непорочного, ангельского. Вот он уже стоит у зеркала и разглядывает своё отражение. Оттуда взирает блядский образ. Приглаживает невидимые складки на кожаных узких скини, полупрозрачную чёрную водолазку, из-под которой видны татуировки на руках и груди. Подведённые лайнером глаза и персиковые губы. Волосы собраны на затылке небрежной кулей. Некоторые пряди выбились из строя, но этот творческий беспорядок придавал образу ещё более блядский вид. Блядское раздвоение: от ангельского к блядскому. Чёрный нравился Тэхёну. Этот цвет символизировал строгость и другую сторону его жизни — прогнившую, извращённую. Сквозь этот цвет не проглядывается омежья натура. Чем темнее ты на фоне, тем меньше тебя перекручивает, словно через мясорубку. Бета — загадка. Бета? Омега выдавил из блокатора подавители и сразу же запил водой, закидывая голову вверх. В голове песня заиграла, а губы тихо слова повторяют в дьявольской ухмылке: — Я выиграл дьявола в покер, на мне стиля как Rocky. На мне камней, как рэпер. На члене блядей, как рокер.¹ Два с половиной года назад омега записался на гонку под псевдонимом «Рей». Тогда же он впервые купил откровенный наряд, чтобы соответствовать тусовке и выйти эффектно победителем. Тогда же он нашёл то, что развяжет удавку — наркотики. Рей не любил перед гонкой употреблять, поскольку всегда это оканчивалось плачевно: потеря координации, чувства бесстрашия, аварии, которые не контролировались опустошённым мозгом. Не сказать, что Чону было какое-то дело до собственной жизни, он давно понял, что не завяжет. Он не сможешь жить с ворохом мыслей, которые не уходят по дуновению ветра. Травя организм, парень хоть и ненадолго, но забывает, что когда-то давно стал амёбой случайности. Он оказался не в то время, не в том месте в собственном доме. Тэхён болен, и Кею это было простительно. Принять себя в образе бляди оказалось гораздо легче Кею, когда как Тэхён, примерный мальчик, ненавидящий себя, пытался держать всё под контролем. Этот контроль рожал безумие и панические атаки, навязчивые мысли и даже нежелание сходить в туалет. Депрессия. Далее больница, рефлюкс и заражение мочеиспускательных путей. Что это? Мочевой пузырь вмещает два стакана воды, но, если его не опорожнять, — когда жуткая депрессия — рано или поздно он заполнится. И тогда случится вот что: токсины, которые почки вывели с мочой, возвращаются назад в почки. Люди сказали бы: Тэхён, ты с ума сошёл? Воспаление начнётся, бегом в туалет! Тэхён говорит себе то же самое, но мозг отказывается посылать сигналы. Тэхён разучился функционировать. Одна мысль о том, чтобы напрячь сто семьдесят две мышцы, чтобы пройти тридцать шагов, сесть на холодный фарфор и выпустить токсины, повторять это каждый день до конца жизни... Эта мысль омеги превращает саму идею жизни в бесконечную, жестокую шутку. Но, самое худшее в депрессии, даже если есть понимание, что происходит, нет возможности это остановить. Таксин говорил, что после плохих дней придут хорошие. Но это его и тревожило, потому что после хороших дней придут плохие. Чон никогда толком не понимал, что это значит, но сам он это описал бы куда жёстче. Только потом Тэхён понял значение этих слов. Что эти чувства останутся навсегда и никогда не пройдут до конца жизни. Ещё одна фишка депрессии — она рушит время. Внезапно все дни превращаются в один удушающий цикл, и Тэхён пытается вспомнить, что его радовало, но мозг медленно стирает все счастливые воспоминания. В итоге омега думает, что жизнь всегда была такой и останется такой до конца. Всегда возникал один и тот же вопрос: а Чонгук сейчас счастлив? Если у Тэхёна биполярка, то ему больше нравится мания, чем депрессия. Если у Тэхёна раздвоение личности, то ему больше нравится Кей. Первая ломка была самой болезненной. После второй — пообещал больше не мучить самого себя. Синие таблетки начинают действовать через несколько минут, и приходит чувство облегчения. — Я ужасен? — спрашивал Тэхён Токсина. — То, что не хочешь завязать? Конечно ужасен. — Черт… Я кусок говна. — Да, кусок говна, само собой, но не всё так плохо. Ты торчишь не потому, что ты кусок говна. Ты кусок говна, потому что торчишь. Понимаешь? — Не совсем. — Ты родился прекрасным ребёнком, но никто же не знал, что у тебя перепутана парочка проводов. Когда ты начал торчать, в твоём мозгу что-то перемкнуло, это тебе неподвластно. Это не вопрос в силе воле, ты был обречён на провал с самого начала. Зависимость — это болезнь. Дегенеративная болезнь, она не излечима, и она смертельна. Все равно, что рак. И ты болен. Почему? Просто не повезло. Но самое худшее в этом, кроме самой зависимости, тот факт, что никто не считает тебя больным. Тебя считают эгоистом, слабым. И люди имеют право так думать, но не я и другие сотни наркоманов, у которых были причины так поступить. У которых нет того человека, который бы понял, что это не прихоть, а болезнь. Рею не было стыдно за наркотики. Он не считал себя плохим человеком и дебоширом. Рей такой, какой он есть. Никто не пытался его изменить, когда как за Тэхёна переживал каждый из друзей. Рей садился за руль и объезжал город, когда как в глазах плыло. Он был самоуверенным, харизматичным и умным. Никто не знает, что Кей — омега. Никто не знает, что Кей — сын президента. Никто не знает, что Кей — наркоман. Никто не знает, что Кей раз в неделю мечтает о собственном брате.

***

Громкие стоны раздражали. Пускали озлобленную пульсацию по всему телу, а размазать по стенке омегу перед собой — оказалась лучшей идеей за последний час. Худшей — затащить юнца в кровать номера отеля. Тот и слова против молвить не смел, сильнее возбуждаясь от дикого взора альфы, насаживаясь на член с усердием и не обращая внимание на боль внизу живота. Телефон вибрировал уже сотый раз, но Чонгук мастерски делал вид, будто не замечает. Хосок весь на иголках из-за грядущей гонки, а Чону плевать. Плевать настолько, что он выбрал себе место на первых рядах. Сверху, само собой. — Может, ответишь? — с трудом проговаривает омега под ним, блаженно закатывая глаза от нового толчка, — Вдруг кого-то убить надо. Чонгук хватает девайс и отвечает. Не потому, что шлюха так сказала, а потому, что её цвет кожи и волос привносят в возбуждение боль и страдания. Отвлечься не получается даже голосом на том проводе. Перед ним он. — Где ты? — вопит звонящий озлобленным голосом. — Хочешь присоединиться? — безэмоционально интересуется Чонгук. — Смотря, что ты делаешь, — потухает гонор друга, что вслушивается в обстановку. — Трахаюсь. — Что?! Гук, твою нахуй! У тебя встреча, все ждут тебя! — вспылил Хосок. — Помощник выполнял твоё же поручение, мы столкнулись в баре, — буднично уведомляет, не замедляя амплитуду движений, — До сих пор выясняем, кто виноват в пролитом мохито. — Ебать тебя в рот... — выругался вновь, плюя себе под ноги, — Его зачем? Опять? Не получив ответа, друг продолжил. — Даю тебе полчаса, Гук. Полчаса. Жду на мосту. И отключается, а Чонгук зависает. Видит перед собой не секретаря-помощника, а брата. Опять. Да, опять. Его одолевает жар. Не тот, что случается при оргазме с очередной прошмандовкой. А тот, что бывал и бывает при виде него. Фотографии уже не имели большого значения, образ брата на сердце отпечатался чернилами чернее ночи. Он помнит каждую деталь лица, тончайшую линию и даже запах... Кедр и мускус, подавляющие запах мандарина. Эксклюзив. Лимитированная коллекция в единственном экземпляре — не урвёшь сам, достанется кому-то другому. Досталось ли? Альфа облизал губы и прикрыл веки, убивая себя своими же фантазиями. Тонкая талия, плоский живот, округлые бока. Братик был слишком хрупким, немного угловатым для четырнадцатилетнего, но даже тогда фигура формировалась под стать его вкусам. Чонгук любил сладкое. А из сладенького дома был лишь Тэхён. Пухлые губы, растягивающиеся так нелепо-квадратно. Воздушные щёки и приподнятая бровь в немом вопросе — это всё по сей день заставляет его каждый раз покрываться мурашками и теряться во времени. Таких, как он, нет больше, и вряд ли появятся. Чонгук давно на грани балансирует. Уже десять лет. Причина всегда одна — отцом спрятанная. Так далеко и укромно, что цепные псы след теряют. Каждый день Тэхён ласково его обнимал, тянулся для поцелуя, но дотягивался лишь до груди; желал хорошего дня с чистой искренностью, выражая любовь. С тревогой проводил допрос о местоположении. С пристрастием залечивал раны после боёв, которые вышибали его обречённость и жажду. Стена между ними строилась из крови и пота, но Тэхён её рушил одним щелчком пальца, пробираясь внутрь и прилипая любовью. Любовью братской. Чонгук тоже любил, но не так, как нужно. Не так, как должен. И это чувство уничтожает даже сейчас. Отец ещё в детстве рассказывал, что стоит один раз испробовать запретный плод — не сможешь остановиться. Истинность не выбирают, редко встречают, а после уйти невозможно. Почти нереально. Это как замкнутый круг — разум твердит одно, но тело сопротивляется. Сердце объявляет войну. Это останется с Чонгуком до конца. — Отец, Тэхён так вкусно пахнет. Оповестил альфа родителя ещё в пятнадцать. Тот отмахнулся. — Отец, Тэхён мой. Не приводи сюда других альф. Оповестил альфа родителя в шестнадцать. Тот насторожился. — Отец, Тэхёну не нужны таблетки во время течки, я помогу ему. Оповестил альфа родителя в семнадцать. Тот отвёз Чонгука к дедушке. — Отец, Тэхён, так или иначе, мой. Никто не смеет трогать его даже за руку. Он — мой, ты понял? Оповестил альфа родителя в восемнадцать. Тот выгнал его из дома. В тот же день на особняк напали. Долго быть без Тэхёна — мука. А чувствовать страх Тэхёна за километры — ярость. Никто не смеет обижать его маленького тигрёнка. Но обидели. Все обидчики поплатились за самый страшный грех, только Чонгук свой грех прощает — осмелился испить брата и опорочить. Омега под ним уже бился в конвульсиях и эйфории, а Чонгуку перед глазами мерещится собственное отражение на дне ангельских зрачков, мягкие локоны между пальцев. Хочется сломать крылья позади, разбить эту хрупкую фарфоровую фантазию, что становилась слишком достоверной. — Господин Чон, больно, — пищит под ним омега, когда пальцы с силой сжимают бока. Он и Тэхён не вместе. Более того — никогда не будут. Чонгук искал его все эти пять лет. Послышался хруст кости тазобедренной и вибрация под пальцами рук, а омега взвыл от боли. Чонгук жмурится, чтобы выкинуть эти мысли из головы. Но фантазии — это всё, что у него на данный момент имеется. Встаёт на ноги, смотрит бесцветным безразличным взглядом на сгибающегося и морщащегося омегу, а внутри свет гаснет. Обещает не вернуться, но возвращается, потому что брат мотивирует. А руки чешутся от осознания, что они на одно небо смотрят. «Тэхён мой». И зверь внутри с ним соглашается. Единственное, в чём они схожи — в любви к одному и тому же человеку и ненависти ко всем вокруг. Чон залезает под холодные струи воды, не чувствуя температуры. Собирает мысли в кучу, выстраивает замок и живёт дальше подобием человека. Влага смывает сперму с высокой, мускулистой фигуры, обещает новый насыщенный день без мыслей о брате, но альфа не верит. Знает, что вспомнит о нём уже ближе к ночи. Чонгук натирает себя мочалкой, снимая верхний слой кожи, как будто это позволит ему стать другим человеком. Болезнь к Тэхёну плавно, но отступает, возвращая лицу безэмоциональный диапазон и отрешённость. Хладнокровие. В комнате уже никого не было, а прислуга занесла рабочий костюм. И так по кругу. Работа, секс, душ, сон, работа, секс, алкоголь, секс, секс, алкоголь, сон. Привычный список его дел за последний год. Хосок встретил его с недовольной миной, за что получил затрещину. Правая рука и друг, пожалуй, единственный, кто знает пристрастия и чувства босса. Он не оправдывает и говорит правду прямо в лицо: Чонгук больной ублюдок. И Чон соглашается. У них нет точек соприкосновения, разве что убийства сближают. Что один, что другой — ловили садистский кайф от мук других, а далее всё по наклонной... Чонгук любил холодное оружие, Хосок предпочитал огнестрел. Один — заниматься боксом, другой — подался в гонки. Мандарины — свиные кишки. Брат — шлюха. И всё бы ничего, если бы его шлюха не таскалась за ним по пятам. От запаха сирени воротило и даже подташнивало, но альфа обещал Хосоку без глупостей и очередных потасовок. Чонгук сказал — Чонгук сделал. И даже сейчас эта крашеная замухрышка сидела рядом и с любопытством оглядывала гоночную площадку. На улице давно стемнело. Огни света сначала резали и раздражали глаза, пока со временем не пришло привыкание. Людей оказалось на удивление много, что ещё больше вызывало напряжение. С телефонами не пускали, но вряд ли организаторы заглядывали в трусы, чтобы досконально убедиться. На таблоидах высвечивались имена участников. Было их около десяти, но Чонгука интересовало только одно, красовавшееся сверху. — Чёрт, чёрт, чёрт! — забежал к ним Хосок уже при параде, хватаясь за голову, как умалишённый. — Что случилось? — сладко прощебетал омега рядом, вытягивая руки и заключая паникёра в свои успокаивающие объятия. — Мне не выиграть... Мне не выиграть! — Гонка не началась, а ты уже вангуешь, — не удержался Чонгук от усмешки, ловя осуждающий взгляд омеги. — Ты не понимаешь... — в бреду повторял друг. — Почему ты так говоришь, милый? — Очко сжалось, — издевательски пропел Чон, наклоняясь к Хосоку, — А ведь я ставил на тебя. — Там Кей... — махнул он головой в сторону дорог, — Кей участвует! — Кей... — словно мантру повторил за ним омега, опуская своего недо-парня в ступоре и шоке. — И что не так? — бровь Чонгука поползла вверх от непонимания. — Что не так?! — воскликнул Хосок, сажая свой зад на край стула, — Да это лучший гонщик Нью-Йорка! — Но мы же не в Нью-Йорке, — подытожил Чон, не видя проблем. — Он никогда не проигрывает, — на тон ниже парировал омега, взглядом сопереживая, — Полгода назад обскочил Гордона в Вегасе, а Гордон... Это лучший гонщик десятилетия. Чонгук своей безэмоциональности не изменял. Всё также смотрел на двоих и проблем не видел. — Мне конец, я не выиграю, — стонет Хосок и подрывается к своей машине. Омега встаёт следом, но взгляд его вниз устремляется. Выцепляет кого-то. Чонгук звонок делает, отходит на пару шагов, и как только голос на том проводе слышит, чёткий указ даёт. — Тормоза перережь Кею. И сразу отключается. На место возвращается, зевоту проглатывает, на время пялится. Оператор всё за участников разглагольствует, интервью берёт у каждого. Притворный смех в печёнках Чонгука засел, так бы и вырезал, вот только язык скорее, что по ушам ездит. Голос Хосока Чон узнаёт сразу, некоторое время силится встать, но усталость и лень впереди за руку шагают. Поборов себя, не с первого раза всё же встал, подошёл к поручню ближе и нашёл глазами красную макушку Хосока. Парень публично излучает уверенность и силу, что не могло не радовать. Криво улыбается, рукой воздыхателям машет, пока публика не заглохла и не устремила свои взоры на приближающуюся фигуру из внутреннего входа на улицу. Взгляд Чона застыл на спине, где на лопатках проглядывалась татуировка ангельских крыльев, одно из которых походило скорее на обрубок. Этот контраст показался интересным. Возникло желание взглянуть вблизи, изучить картину. — Кей! — раздался радостный голос тематического корреспондента, будто закадычного друга узрел. Парень остановился возле Хосока и наклонил голову на бок. — Фаркалис, — спокойный, но улыбчивый тон с приятной хрипотцой пронзил всё тело альфы. — Никто сегодня не ожидал тебя здесь увидеть, — корреспондент, теряющий интерес к Хосоку, во всю болтал с гонщиком. На площадку вышли ещё четыре парня разной национальности, что-то с интересом обсуждая и эмоционально жестикулируя. Кей обернулся к ним, и тогда мир замер, а сердце чонгуково остановилось. Говорят, нельзя умереть и воскреснуть вновь. Можно. Его конечности разрывало на атомы, разбрасывая по разным галактикам. Поручни под руками трещат и вот-вот рассыпятся в пепел перед гнётом самого Дьявола. Дыхание стало частым и шумным, в мышцы разрядом тока бахнуло. Да так, что кровь прилила к члену. Квадратная улыбка, вызванная афро-альфой, уничтожала без раздумий, а все фантазии разом обрушились и разбились перед ногами. Лишь хруст слышен. А может, это сердце? Пять лет не видеть того, кем озабочен, и вот он, стоит повзрослевший. Под тканью проглядываются кубики пресса, а внизу живота ещё татуировка, которую Чонгук сам себе пообещал рассмотреть в дюйме от глаз и полностью. Позже. Малыш окреп, а красота не сравнится ни с одной здешней душой. Несмотря на подтянутую фигуру, та хрупкость всё ещё украшала объект желания. Чёрный сглаживал омежью утончённость, но от зоркого глаза не ускользнула соблазнительность изгибов. Чон от этой мысли языком по клыкам ведёт, а затем за щёку толкает. Нестерпимо хочется. Все барьеры к чертям слетают, а зверь внутри с цепей рвётся. Пасть скалит, своё хочет пометить. А Чонгук не против. Потому что Тэхён для него рождён был. Нью-Йорк позади. Впереди только руины, среди которых Чонгук руки раскрывает. Свою одержимость подкармливает. Поглотит омегу целиком, своей больной любовью задушит. Иначе никак. Мальчишка носом ведёт, не вслушивается в слова. На себе разъедающий взгляд чувствует, а когда находит его обладателя — теряется, как дышать забывает. Голову поднимает. Их взгляды сталкиваются, орбиты переворачиваются, а звёзды падают, после себя лишь темноту оставляя. Яд внутривенно друг другу пускают, остановиться никто не планирует. Чонгук со своей одержимостью яму роет, Тэхён неопределённостью и братскими чувствами с обрыва бросается. Тэхён долго смотрит, весь пыл пафоса теряет под хищным вниманием. Голым себя чувствует. А Чонгук прослеживает этот дисбаланс чувств — страх с любовью вперемешку. Гремучая смесь, думает. Никуда не отпустит. Никому не отдаст. Он готов был ещё пять лет загибаться в муках, терпеть пытки в собственной тюрьме, но, увидев, уже не сможет остановиться. Без Тэхёна дальше лишь смерть, а смерть — это Чонгук. Города кровью затопит, но получит тигрёнка себе. Парень отворачивается, в прострации витает, всё поверить не может, что позади Чонгук с него глаз не сводит. Эта гниющая темнота не обещает ничего хорошего, только боль и страдания. Тэхён готов шагнуть в неизведанное, только страшно до коликов в животе. Ему нужна доза. На несгибающихся ногах омега проходит к своему автомобилю. Porsche 911 Turbo встречает его бликами огней и сияющей покрышкой, которую Чон самолично начищал. Омега касается щеки серого капота и глаза на мгновение прикрывает. Шёпотом о чём-то говорит. Участники уже по рулям уместились, а Кей, пока ритуал обыденный не проведёт, с места не тронется. — Говорят, он бог автомобилей, — начал омега, а Чонгук в каждое слово вслушивался, глаз от брата не отводил, — Вроде бы бета, а такой сильный и везучий. Многие бы альфы ему позавидовали. На его счету лишь один проигрыш. Тогда он перевернулся вместе с машиной и прочесал добрую половину дороги, а когда выбрался, ревел на коленях, умолял о прощении груду железа, будто она живая. Говорят, что он под кайфом сел за руль, но потом такие слухи опровергли. Омега повернулся к Чону, пристально всматриваясь в лицо. Не найдя на нём эмоций вновь отвернулся, а Чонгук крушился на подкорках мозга. Только сейчас опомнился и о приказе вспомнил. Десяток сообщений оставил своему подчинённому и двинулся с места, как только получил ответ. «Тормозов ему сегодня не видать». — Никто не знает его настоящих имени и фамилии, но ещё в Японии я понял, что он кореец. Чистое произношение... — последнее, что услышал мужчина, а следом раздался свист старта. Люди вокруг ликовали, а для Чонгука небо будто алым окрасилось. — Зови людей, нельзя позволить Кею сегодня сдохнуть, — зашипел Чонгук в трубку, а собеседник удивился, но не возражал. Машины двигались с колоссальной скоростью, и впереди парила серая Тэхёна, виляя задом перед противниками. Третий катился Хосок, — Если с него хоть волосок упадёт — я вас всех на месте прикончу. Чонгуку верят. Четвёртый круг проезжающих мимо машин сметал всё со столов и заставлял внутренности дрожать. Лидирующая позиция не поменялась. Альфа любовался своим омегой и переживал. Скорость тачки не сбавлялась, но и не набиралась. Не позволяла другим вперёд вырваться — будто издевалась. На пятый круг Кей вырвал свою победу без труда, но не остановился, чем удивил многих, но не Чонгука. Его люди уже сидели поодаль и дистанционно пытались подключиться к технике, поскольку в каждом скоростном механизме имелось два стоп-крана. Друзья брата били в колокола паники, один из них за своей машиной убежал, другой ходил из стороны в сторону. — Потерпи ещё немного... — шепчет Чонгук себе под нос, но обращается к омеге за рулём, по лицу которого не понять — то ли он радуется, то ли смеётся, то ли плачет вовсе. На седьмом круге машина тормозит в двух метрах от площадки. Пыль от остановки столбом кружила вокруг, а окружающие замерли на своих местах. Время протекало медленно и накаляло нервы до предела, пока виновник шабаша не вывалился со своего сидения и вальяжной походкой, слегка покачиваясь, не прошествовал до сгустка людей и своих друзей. Он был от Чонгука в десяти шагах, но альфа отчётливо видел его безумную улыбку на губах и блеск умалишённых глаз. В этих блядских шмотках и улыбке Тэхён носит ярлык падшего бога, но альфа уверен — без вещей он выглядел бы куда лучше. Чернокожий парень спохватился за друга и удерживал за плечи, а Чону пришла мысль обрубить эти конечности раз и навсегда, делая пометку «не забыть». Все пытались узнать о том, что случилось, на что Тэхён не обращал никакого внимания и подкурил самокрутку. От него не веяло страхом или ужасом, скорее это был чистой воды адреналин. Будто мальчишка только и делал, что ждал ту самую мизерную надежду на смерть. Хотел разбиться в своей импортной тачке и покончить с бешеным ритмом сердца. Но Чонгук этого не позволит. Тэхён наткнулся на прожигающий взгляд и вновь улыбнулся безумием. Кривовато, будто подтрунивая и издеваясь. Глаза красные, будто кровью налиты. Сизый дым с его персиковых губ, тонкие изящные пальцы, держащие сигарету с эстетичной пробой и надписи на теле, одну из которых удалось прочитать на таком расстоянии: «я — небрежность бога». Прямо на узком запястье, обычным шрифтом, но глубоким смыслом. По тонкой шее стекала капля пота, приковывая к себе животный интерес. Чонгук был уверен, сожми это горлышко сильнее положенного — хруст послышится, и ничего после себя не оставит. Болевая точка из сплошной сексуальности. Он смотрит на Чонгука жадно. Хочет на него напасть. Этот мальчик всегда прохладный, но внутри него огонь и страсть. Тэхён сочный, как маракуйя, свежий, как хит-премьеры.³ Альфа хочет такого. К Чонгуку подбежал один из охраны и тихо предупредил о неожиданном приезде барона из Сингапура. Чон взглянул напоследок на омегу, который не сводил с него две своих бездны. Ещё раз втянул полные лёгкие воздуха и, не найдя в кислороде родные, будоражащие ноты, покинул площадку, оставляя после себя горсть неудовлетворённости.

***

— Тачка же эксклюзивная, как могли тормоза отказать? — одно и то же повторял Рудо. Тэхён на это лишь плечами вёл. Перед замутнёнными глазами стоял образ взволнованного брата. Казалось бы, куда ещё расти, но альфа стал в разы выше. Чтобы узреть его лицо приходилось подбородок поднимать, но сразу же жалеть об этом. Костюм тройка, сидящий как влитой. Будто по заказу сшит, персонально, чтобы в адском пламени вышагивать и душу омеги топтать. Фантазия плевать хотела, видела, как мышцы брата в напряжении каменеют и завлекают потерянного зверька. В такие ночи Тэхён позволял себе всё, подпитывая Кея, но сейчас лишь волосы собственные драть охота. Наркота не помогает, даёт понять, что брат похуже всей этой химической квинтэссенции. Слишком возбуждает, а Тэхён лишнее внимание акцентирует на том, что волновать не должно. В душе кавардак. Тело незаметно подрагивает, знобит, хочется поскорее в кровать с закрытыми глазами и думать лишь о том, кто никак дышать свободно не даёт. Он будто вновь окунулся в эту тьму, из которой пытался выкарабкаться все эти годы. Забыться. Тэхён до сих пор чувствовал липкое желание на своём теле, въедающееся под кожу. А всё нутро рвалось взаимно, с готовностью отдаться в лапы бездне и поддаться искушению. Комната встретила прохладой с улицы. Через распахнутое окно полная луна лишь освещала элементы быта и декора. Омега стянул с себя одежду и накинул оверсайз футболку, не в силах смыть остатки дня под душем. Отца дома не оказалось, что было на руку. Увидь родитель сына в таком виде — инсульта не миновать. В тёплой мягкой кровати и с закрытыми глазами Чонгук был рядом. Как коршун, его образ преследует, мучает. Омега сжимает подушку в руках с такой силой, что костяшки белеют, а ткань трещит по швам. Чёрные волосы, высокие острые скулы, чёткий контур губ, широкие плечи и сильные руки, о которых омеге только мечтать. Он жарился на сковороде, разливая по венам неконтролируемое возбуждение вкупе с осознанием. Течка. От стресса организм взбунтовался, а реакция таблеток усилила чувствительность. Омега откинул одеяло и чуть не застонал от приятной телу свежести. Футболка задралась, а на лбу выступила испарина. Перепады температуры приносили дискомфорт. Закинув в рот четыре таблетки кодеина, зажмурился до белых бликов. — Его прёт не от тачки, похуй на Версаче, на пятиевровые пачки, — тихо пел Чон, успокаивая своих демонов грязным творчеством к завершению ночного рейда, — Ему не нужен твой пиздёж или дешёвый фен. Его прёт мой интеллект, ну и конечно же, член.¹ Телефон завибрировал от уведомления в общем чате. Неохотно разблокировав девайс, и включая голосовую от Таксина с песней, что только что была спета, тихо захихикал. Нервозность отступила. Закидывая согнутую в колене ногу поверх скомканного одеяла, сначала сквозь смех не почувствовал влагу в глазах. Задорность быстро перекочевала в всхлипы, а далее наступили только пустота и безразличие. Телефон давно погас, а слёзы высохли. Ничего не осталось от прошедшей ночи, разве что, только воспоминания. Переворачиваясь на другой бок и поправляя подушку, снизу раздался щелчок. Сон, который уже одолевал, как рукой смело. Омега встрепенулся всем телом, медленно, но верно опуская ноги на пол. Твёрдая поверхность внушала доверие. Выходя к длинному закутку между дверьми и лестницей, звон оглушил помещение. На мгновение его унесло в прошлое, транслируя брусничные картины и собственный страх. Страх, который до сих пор восседал на троне. Пол под ногами скрипнул, а демоны внутри попрятались по углам, оставляя омегу один на один с ужасом. Такие ужасы не навещали Тэхёна под кайфом, он не привык сражаться. Ужас, который поднимался по лестнице, затягивающей, пугающей тенью. Волосы на затылке дыбом встали, а кровь будто и вовсе перестала циркулировать по венам, отчего уши покраснели. Он двинулся назад на несгибаемых ногах, замечая, как тень на долю секунды остановилась, прислушиваясь. И услышала. Бежать. Тэхён подался назад, спотыкаясь, но удерживаясь на ногах. Его руки нашли опору у стен, тем самым восстанавливая равновесие и чувствуя приближающийся запах крови позади. «Это лишь игра воображения» — вторил сам себе мозг. Добравшись до двери, омега потянулся за неё и хотел было открыть, но его откинуло в сторону. В темноте не было видно, но Тэхён отчётливо слышал рычание и скрежет зубов. Крепкая хватка волной боли отозвалась на локте, но омега сквозь стиснутый рот замахнулся и слабым хуком отрезвил нападающего. Ещё один выпад пресекли сразу же и затолкали в комнату, словно зверька, нагадившего в хозяйскую обувь. Щелчок замка отрезал все пути отступления, заставил растеряться и чуть не растечься безвольной жижей перед ногами животного. Широкая спина тихую истерику пророчит, истязать обещает. Организм от усталости сдаётся, но реагирует на присутствие… Чонгука? Запах сандала и кедра был далёк, что сразу неуловим. Их перекрывал порох, металл и сладковатые ноты крови. Гремучая смесь новой порцией внутривенно колит, пошатывает и крышу сносит. Мужчина разворачивается лицом, а Тэхён собственное испуганное отражение видит в хищных зрачках, где пляшут агрессивные и похотливые бесы. Ступает ближе. Омега себя убеждает, что брата бояться не стоит. Брат защитит и спрячет. Альфа в два раза больше, сильнее, но глаза будто приговор выносят, скользят по обнажённым стройным ногам, на ключицах останавливаются. Чонгук облизывается. Омеге хочется приблизиться и обнять как раньше, но как раньше не будет. От этой мысли глаза на мокром месте. А Рей под подкоркой сознания импульсы возбуждения заряжает. Как же Тэхён скучал. Лунное освещение очерчивает резкие контуры лица, привнося Чону ещё больше опасности, а Тэхён боится. Не травм, а собственной реакции на брата. Так не должно быть. — Гукки… — тихо, расклеянно молвит Тэхён, а потом сглатывает, в руки себя берёт, старается звучать уверенно, но с треском проваливается, — Папа скоро будет дома. На любимых чертах лица оскал появляется. Слишком смешно Тэхён выглядит в его глазах — такой же ребёнок, боящийся за самочувствие отца. Как жаль, что альфе давно плевать на семейные дела и распри, а тем более на родителя, который отнял всё, что было так дорого Чонгуку. Тэхён назад ступает, когда хищник перед ним плавно к цели двигается. А целью он является, слишком хрупкий и слабый для такого внушительного оппонента. В поясницу стол больно упирается — больше отступать некуда. Теряется. А пока в чувства себя приводит, альфа уже непозволительно близко. Вновь языком губы собственные увлажняет. Глазами младшего окружает, своим присутствием кандалы на руки вешает. Не отпустит. Младший судорожно рукой по шее ведёт, удавку чувствует, но там лишь пустота и бешеный ритм сердца. — Гукки, — зовёт его омега, боясь утонуть во тьме его радужек, поэтому куда-то в грудь смотрит, содрогаясь то ли от страха, то ли от приближающейся течки. — Ещё раз, — хриплый грубый тон выводит из оцепенения. Не просьба, приказ. Младший взгляд к глазам поднимает, в немом вопросе смотрит, — Позови меня ещё раз. — Что… — срывается с губ неоднозначное тэхёново. — Ты ведь считаешь, что я не контролирую себя, но как бы не так, — усмешка бьёт точно под дых, приятную раскалённую боль даря, — Всегда контролировал и буду в дальнейшем, но не факт. Ты слишком аппетитный даже без запаха, но он уже на грани, — полной грудью вдыхает, так просто сознаётся. — Чонгук, — сглотнул ком в горле омега, — Это грех. Мы братья. — А ты верующий? — поднимает одну бровь альфа в наигранном удивлении, обхватывая большой пламенной ладонью талию Тэхёна и дёргая к себе ближе, — Я лично — нет. — Это не правильно, — кладёт обе руки на грудь напротив и пытается оттолкнуть, но старший с места не двигается, — Я любил, люблю и буду любить тебя! Но ты мой брат! Я люблю тебя, как брата! Идеальные черты чонгукого лица исказились от злости и раздражения. Он не желал окунаться в истину, которую диктует брат и чёртовы стереотипы общества. Сгибается в спине и лицо напротив в мельчайших деталях видит. Ещё раз влюбляется, а зверь внутри воет и когти прячет, его хочет. — Что же ты, братик, не обнимешь меня? — плюётся ядом, а Тэхён проглатывает. Ведёт маленькими ладошками вверх к плечам, под тканью чувствует твёрдые мышцы. Неуверенно прижимается и в робкие объятия смыкает, пока не слышит на ухо, — Ты мой. По телу мурашки бегут, а у Чонгука грань стирается, когда Тэхён так близко смотрит на него. Подхватывает омегу и одним рывком на плечо закидывает. Тот пискнул, а после осознания взревел раненым зверем. — Чон Чонгук, поставь меня на место! Альфа двигается к выходу. Не отказывает себе в удовольствии огреть аппетитную задницу ладонью. — Чёртов ублюдок, пусти меня! — вопит Тэхён, по спине колошматит. Колючим взглядом спину прожигает. — Я накажу тебя за такой гонор. Со старшим братом нельзя так разговаривать, — задорно пропел Гук, сажая омегу на сидение машины уже на улице и тут же занимая место водительское. — Что ты делаешь… — Тэхён сжался весь, край футболки вниз тянет, дабы прикрыть голые ноги. В ответ лишь тишина и довольная улыбка старшего. Настолько блаженная, что не по себе становится. Взор чёрных глаз возвращается к омеге, обводя открытые участки кожи. В далёких мыслях младшему это нравится. — Отец будет волноваться, позвони ему, — затравленно взмолился Тэхён, ища напротив хоть каплю здравомыслия. — А меня это ебать должно? — задал он риторический вопрос, но Тэхён на него ответил. — Должно! Ты уже не мальчик! Он твой отец! — Ебёшь меня только ты, а скорее, — кривая ухмылка омеге не понравилась, — Я тебя ебу. Вернее, буду ебать. — Максимум, что тебе светит — проститутка во-о-о-н с той подворотни. Цена её всего двадцатка, почти Louis Vuitton. На меня, увы, ты столько ещё не зарабатываешь, — слышится неконтролируемая злость, которая не ускользнула от старшего. Он будто кайф получал от такого вида брата. — Мне надо топить населения в крови, чтобы заиметь на тебя права? — передразнили его, подытожив. — Тебе надо отказаться от своих больных фантазий всего-то, — на тон ниже просит, чувствуя, как низ живота тянет и зудит. — Как жаль, что фантазии отказываться не готовы, — искренне рассмеялся Чонгук, глянув на брата. Тэхён отвернулся к окну и на мгновение прикрыл глаза. Кодеин лишь притуплял последствия негатива, но будто выветрился. Он устал. Замок его выдержки рушился, оголяя истинные чувства. Смотрите все, кому не лень. И Чонгук смотрел, дьявольски улыбался и клыки проверял. Голова кругом шла от присутствия старшего. Будто все пятилетние мечты хотели, наконец, воплотиться в реальность, что отражалось на раскрасневшихся щеках и мокром заде. Ехали полтора часа. Для них час —пытка для двоих, разделённая пополам. Запах мандаринов начал заполнять салон автомобиля, проверяя альфу на выдержку. У того на лице было холодное безразличие, лишь напряжённые мышцы сдавали обладателя с потрохами. Заехав, наконец, в ворота, ведущие к большому коттеджу, Чонгук выбрался из машины, жадно втягивая носом свежий прохладный воздух. Скоро рассвет, работа, а он даже не спал. Нервы на пределе. Член изнывает. Распахнув дверь со стороны Тэхёна, альфа взял сжавшееся тело на руки, ощущая влагу под ним. Аромат стал ярче, выливая на старшего раскалённое железо. Утопая живьём, он продолжил свой путь уверенным шагом. Комнату распахнул, опуская омегу на мягкие простыни и себя мучая — проводит двумя пальцами по смазке на ноге. Тэхён полыхает, как при горячке, за братом наблюдает, боится пошевелиться. Тот протягивает руку к своему лицу и медленно слизывает, наслаждается вкусом брата и его шокирующим вздохом. Глаза чонгуковы не отлипают, ещё чернее от возбуждения становятся. Гук перед ним больше на демона, чем человека, походил. Того и глядишь — накинется, но держится. Пока ещё. Прикладывает влажные пальцы к губам Тэхёна и взглядом, не терпящим возражений, приказывает открыть рот. Тот медлит, видит в этом что-то аморальное, но терпение альфы не бесконечное. Другой рукой щёки обхватывает, давит, заставляя две персиковые плоти разомкнуться, и в нутро заталкивает свои фаланги. Тэхён непроизвольно стонет, а Чонгук рычит прямо в лицо, ощущая пирсинг на языке. Водит по бусинке шершавым пальцем, уже видит, как вместо руки член будет. Уверен, чувства окажутся непередаваемыми. Мандарины в крови ополощены, можно уходить, а Чонгук наблюдает, как во рту пальцы исчезли. Двигает ими, рот брата трахает, а тот уже слезу пустил, сдерживается, чтобы не излить ноты наслаждения. Ломается, себя потом корить будет. Блеск злости с глаз не откладывает, всю свою ярость передать стремится. Блядский грех. Отстраняется Чонгук, как от прокажённого, последний взгляд уже у двери кидает на Тэхёна, а тот в расстроенных чувствах на кровати раскинулся. Причмокивает. Ещё секунда, и плевать на всё, но звонок Хосока прерывает. — Я подставляю пердак под раздачу, а ты где шляешься? Опять шлюху окутил?! — озлобленно громыхает друг, и Чонгук уходит, — Ты что за ебанатор такой? — Язык, — холодно выносит вердикт, и Хосок соглашается. Извиняется, и ждёт своего босса на заброшенном заводе. Сразу настраивается, что будет расчленёнка. Чон Чонгук не в духе. И прав оказывается. Ещё вчера охрана подловила предателей прямо на окраине Сеула. С сумками, набитыми деньгами, и первобытным ужасом в глазах. Чонгук не терпит предателей. Он их карает. Мужчина заходит в здание, закатывая рукава белой рубашки и небрежно кидая кожаную куртку на грязный пол. В воздухе висит запах тухлятины и гнойных отходов, но лицо не морщится. Фигура не спеша подходит к столу и берёт рандомное оружие, попавшееся под руку. Охотничий нож. И без того расшатанные нервы людей катятся к чёрту. — Господин Чон, — слышится слёзная мольба, а Чонгук зависает. Перед глазами тонкая шея, покрытая мурашками от его касаний. Кожа настолько бледная, что проглядывается паутина вен, — Простите меня в последний раз. Такого больше не повторится. Чонгук раздражённо хмыкает на вопли и подходит ближе, подцепляя стул. Окинув помещение быстрым, малозначительным взглядом, разваливается перед пленными и закидывает ногу на ногу. Лениво вертя ножом в руке и глядя куда-то сквозь, закусывает нижнюю губу. «Гукки» — звучит в голове нежный голосок брата. Обоняние улавливает запах Тэхёна на своей рубашке, а губы растягиваются так же медленно, как и слова с уст. — Хватит трепаться. В глазах чонгуковых лишь притворное спокойствие и умиротворение. Некоторые из пленных с облегчением выдыхают, надеясь избежать кары. Другая же половина слишком долго работала на альфу, чтобы быть уверенными, что их так просто отпустят. Самый приближенный нашёптывал молитвы себе под нос. По подбородку его стекали слёзы и сопли, отчего у охраны от отвращения лицо перекосилось. Чуть склонившись и выпрямившись, Чонгук достаёт из кармана пачку сигарет, зубами выуживая одну, и прикуривает. Густой смог затуманил рассудок каждого, но не альфы, вертящего фильтр от одного края губ к другому. — Помолюсь за вас самому себе, — разрывает тишину, отчего пленные дёрнулись в унисон, вызывая фирменный оскал. — Господин Чон, мы совершили ошибку, — подал голос самый младший, держащий свои слёзы в узде. — Я говорил им, но меня никто не слушал. Чонгук стряхивает пепел на кровавый пол. Он внимательно наблюдает за каждым, видит, как поджилки трясутся, довольствуется результатом своего появления. Никто не смеет допускать мысли о предательстве. А если такие смельчаки находятся — самолично наказывает. После наказания ещё никто живым не выбирался. Наказать. — Прости меня, Гукки, — дует свои пухлые губы брат и взгляд к полу опускает, пальцы теребит. — Больше никаких парней чтобы я не видел, — грубо говорит, пристально в лицо смотрит, по прямому носу скользит, маленькую родинку находит, — Ты ещё маленький. — Не буду больше, — забирается на кровать альфы, подкрадывается на четвереньках и лезет на колени, — У меня только два альфы в жизни: ты и отец. Губы растягиваются в квадратной любимой улыбке, которую хочется скрыть за поцелуем, но старший терпит. Чувствует, как возбуждается, как ягодицы скользят по его бёдрам. Омега льнёт к нему, обнимает, а Чонгук сжимает его в своих руках, вдыхает дурман глубоко в себя. По округлым бокам незаметно скользит, старается не останавливаться надолго. Талию гладит, чуть задирая белую футболку, а брат и не подозревает. Оливковая кожа извращённому взгляду бросается, тормоза летят, но Гук внутреннюю щеку закусывает, собственной кровью питается. — Я люблю тебя. Не наказывай меня, мне страшно. — Господин Чон, — вытаскивает из колодца воспоминаний один из охранников, — Всё в порядке? Мужчина резко встаёт на ноги и в два шага оказывается рядом с пленными. Кладя одному из них ладонь на жёсткие волосы, бережно кверху тянет, в поднявшееся лицо всматривается. Ловит каждое мельчайшее изменение в карих глазах, уголками губ улыбается. — Увидемся в Аду, Кан Чонхи, — интимно говорит Чонгук, почти шепча. Каждый присутствующий видит, как фальшивые чары спадают, обнажая реальность. Это происходит в момент, когда Чонгук стирает улыбку с лица и вонзает остриё в уголок глаза. Не настолько глубоко, чтобы убить или изуродовать глазное яблоко. Душещипательный вопль раздался по всему помещению. Мужчина плевался слюной, как бешеная лайка. Чуть наклонив орудие, тем самым откупоривая зрительный орган, прорезал дальше, разрывая мышечные соединения и вены изнутри. Нечеловеческий крик заложил уши, а Чонгук лишь поморщился, глядя, как круглое изваяние, наконец, выползло из тела и покатилось в сторону, собирая пыль. Охранники держали пленника за руки, но тот от болезненных импульсов будто с ума сошёл. — Тише, бухгалтер Кан, чего вы так разбушевались? — цокнул альфа, вытирая лезвие о рубашку мученика, — Надо ведь быть поспокойнее, а то я мог бы до мозга дойти! Разве я вас не водил на сеанс к психиатру? Чонгук оглядел каждого, ожидая ответа, но дикость в их глазах говорила сама за себя. Вопль никого из группировки не раздражал, а являлся раем для ушей. Хосок, зашедший незаметно, принёс Чону меч — гордость и вторую любовь всей жизни. Он взял из рук друга оружие и прошёлся пальцами по металлическим узорам. Тёплые губы двинулись в ответном поцелуе. Неловком, неумелом. Его маленький рот оказался той ещё усладой, от которой отлипнуть бы не получилось, даже под прицелом. Дрожащий, испуганный, маленький тигрёнок. Обнажая тонкое острое лезвие, альфа лишь на мгновение прикрыл веки, ощущая фантомное тэхёновское присутствие на своей коже. Охрана выпустила из натиска пленных, и те разбежались по разным углам в попытке избежать изощрённого наказания. Тщетно. Лишь один способен откупиться. Чонгук настигал каждого, пронзал лезвием податливую плоть, разрезал хребты тех, кто не успел обернуться. И шею осмелевших. Кровь фонтаном брызгала, позволяя умываться обывателям и обновляя тон стен. Альфа стоял среди трупов в алой рубашке. Его рта коснулся громкий, заливистый смех, снабжая других той же эмоцией сумасшествия. Хосок лишь в стороне стоял и улыбался, поглядывая на безглазого бухгалтера, оставшегося на месте. — Пусть продолжает работать ещё неделю. Потом прихлопнем, — говорит Чонгук громко, чтобы слышали все, — Чтобы другие знали, стоит идти против меня или стоит задуматься! Чон выходит из зловонного помещения и размазывает кровь по лицу. Солнце уже вовсю светило, согревало, но в душе всё тот же мрак. Садясь в машину и замечая, что запах Тэхёна почти выветрился, недовольно цокает. Зверь жаждет его увидеть, и Чон не откажет ему в этом желании. Отзвонившись по дороге отцу, настроение значительно переплюнуло планку «охуенное». Осталось котёл в Аду перевернуть, чтобы попасть в Рай, и выбрать там местечко для проживания с братом. А Тэхён отныне будет с ним вечно. Иначе только — смерть. Омега встретил старшего прямо у входа. При его виде вскочил с лестницы с широко раскрытыми глазами и неуверенно подошёл ближе, пока альфа стоял на месте и дожидался. Когда жертва попалась в капкан, хищник захлопнул золотую клетку, вовлекая младшего в тиски сильных рук и впечатывая в стену. — Гукки, — тревога в хриплом голосе выносила здравый рассудок, — Что случилось? Ты… ранен? Тэхён будто и не замечал близость брата. Исследовал и искал ранения, которые причинил Чонгук другим, а не ему. Из горла вырвался рык, когда тонкие дрожащие пальцы принялись расстегивать пуговицы на рубашке, заплетаясь между собой от потрясения. Омега это звучание интерпретировал по-своему, закусывая нижнюю губу и сосредоточенно глядя на открывающиеся участки кожи. Чонгук облокотился руками о гладкую поверхность стены у головы брата. Наклонившись ближе, коснулся сладкого рта напротив и вобрал в себя нижнюю губу, чуть оттягивая зубами. Тэхён в протесте недовольно сетовал, щипая кубики пресса старшего. — Прекрати, — шепнул, отворачиваясь, а сам уже сгорал дотла. Тело изнывало, требовало ласки, но всё это ушло на второй план при виде брата. — Ты делаешь мне больно, — дразнит альфа, ртом касаясь уха, и Тэхён ведётся. Охуенно пахнет, небеса. Как. Же. Это. Крышесносно. — Где? — расправляется с пуговицами, рубашку стягивает и видит лишь старые шрамы и рубцы, — Развернись. — Хорошо попроси. — Чонгук! Развернись, пожалуйста! Надо вызвать скорую! — паникует тигрёнок, а сердце Чонгука будто биться заново начало. Так быстро, что сложно поверить. — Что мне за это будет? — игриво бровь поднимает, с покрасневшего лица глаз не отводит. — Я не убью тебя, — строго заключает омега. — Убей меня, исцели меня,² — вновь приближается, своими бёдрами вжимается, а Тэхён готов поклясться — у Чонгука стоит и в живот упирается. — Ты меня обманул? Чья это кровь? — часто дышит Тэхён, на чужую грудь напротив смотрит, в мыслях собственных теряется, чувствует, как горячая лава внизу живота растекается. Чонгук впивается пальцами в бока омеги и поднимает так, чтобы брат оказался на его бёдрах. Запах мандаринов закупоривает лёгкие, втягивая зверя в свои чары. Ноги смыкаются на пояснице, в надежде не упасть и не разбиться. Альфа уже сомневается, что привяжет Тэхёна к себе, скорее всё обернётся с точностью да наоборот. Он уже является рабом тигрёнка. Тэхён не готов к такому, но тело вторит иное. Он чертыхается на крепких бёдрах, но слабую борьбу перекрывает настойчивый поцелуй. Чонгук без церемоний проталкивает язык через сомкнутые губы, поглаживает ягодицы большими ладонями так, что омега невольно охает. Сдержанность быстро передала главенство животному желанию, омегу пожирали, кусали, посасывали. Звуки поцелуев заполнили всю среду обитания двоих, пока старший не двинулся вглубь обители. Тэхёна опустили на ноги только в ванной комнате, но тянуло вниз. Его вжимали в раковину и придерживали за талию, пока сам Чонгук расстёгивал ширинку брюк. Туманный взгляд заторможенно озирался вокруг в попытке собрать себя по частям, но альфа эту попытку пресёк очередным болезненным поцелуем. Ткань футболки треснула пополам в районе груди, вернув младшему самообладание и шанс увернуться от горячих касаний. — Чонгук, не надо, — с трудом выговорил, отталкивая от себя мужчину. Альфа не слушал. Склонил омегу к раковине за плечи, заставляя прогнуться в пояснице и испытать неприятный скрип костей в районе спины. От открывшегося вида обнажённой груди, выступающих рёбер и плоского подкаченного живота слюна во рту скопилась. Захватывая ногу омеги под коленом, Чонгук наклонился к шее, рассыпая по ней поцелуи и укусы. Следы бутонами распускались на тонкой коже, приковывая озабоченный взор мужчины и любуясь. Облизывает у кромки под ухом мелким шрифтом татуировку «в безразличии я — абсолют», обводит языком чёрную бабочку ближе к груди, захватывает затвердевший сосок в рот ниже. Смотрит на низ живота. «Eat it» — читает и озабоченно усмехается. Перед Тэхёном фейерверки с потолка сыпятся, тело сильнее сгибается от умелого языка братского. Он тянется, одергивает себя и тут же вновь льнёт. Мышцы внутри сжимаются, всю наполненность хотят прочувствовать, но просить язык не поворачивается. Нестерпимо хочется. Следы влажные холодят, а старший ничего вокруг не видит. Испивает до краёв, словно вино с сотой выдержкой. Пробирается рукой под нижнее бельё и задницу мнёт, с силой пальцы сжимают, до синяков, пока из уст первый стон не срывается. «Быть паузой между ударами твоего сердца» — на рёбрах с левой стороны альфа читает, каждую букву вылизывает, будто соглашаясь с точностью сказанного. Выпрямляется, на растрёпанного Тэхёна смотрит. Омега покусывал опухшие от поцелуев губы, красные щёки горели летним солнцем, а рассредоточенный взгляд блуждал по мужской крупной фигуре напротив. Находил силуэты животных на кровавых засохших разводах и сознался, что сошёл с ума. Заведённый, возбуждённый он поддавался громоздким ладоням и испытывал вожделение, страсть. Хотелось слизать эту грязь с натренированной смуглой кожи. Исследовать каждый из шрамов, которыми была усеяна грудь и бока. Тэхёну не нужна наркота, потому что одна из них сейчас перед ним. От такой дозы в больницу попадают, а омега только чистой воды экстаз чувствует. Ещё хочет. Сознание уносит в райские чертоги, где две секунды небытия продлеваются на добрую порцию бесконечности. Омега слаб перед соблазном, и первоначальным эпицентром был брат, желание к которому доходило до психоза. Ломки. Черти уже огонь разжигали и плясали вокруг него. Естественная смазка стекала по внутренней стороне бедра, вышибая из альфы напротив все приличные мысли, нагибая в своих фантазиях омегу на любой гладкой поверхности. А Тэхён не против. Играется с его выдержкой, сам лезет в боксеры и оттягивает за край резинку. Ступнями вниз спускает с длинных ног старшего ненужную ткань, отталкивается от раковины и на колени перед ним напротив паха падает. Разбивает. Сквозь желание боль испытывает, но лишь сильнее разгорается. Тянет ткань неторопливо ещё ниже, наверх смотрит, видит на дне чужих зрачков бездну похоти и одержимости. Вздёрнутой бровью вынуждают не останавливаться, а Тэхён и не планировал. На затылке сильную руку чувствует, что локоны в стальной кулак сжимает. Больно, но черти мазохизмом харкаются. Ещё боли просят. Голова кругом идёт, когда внушительный член Чонгука в щеку ударяется. — Ненавижу тебя, — сдавленно шепчет и язык высовывает, головки влагой касается. Его чувства расцветают, как папины бутоны в саду. Все они кроваво-красные, пустынными песками в зной облизаны. Всё больше уверенности в действиях — всё меньше в словах. Не Кей, Тэхён готов трубить о том, как чертовски облажался. Как сглаживал свои галактические чувства, сравнимые с вечностью и безграничностью. Он шёл пять лет к концу, не находя его во мраке. Лишь звезды на пути встречал и отмахивался, как от чумы. Это не любовь. Всего лишь океан, где дно по сей день неизведано. Затягивающий в самые глубины. Переизбытком Тэхёна разрывает. Но делиться он ни с кем не посмел бы. Он наркоман, гниющий человек. Больной аддикцией. — Я утоплю тебя в ней, кислородом сам питаясь, — хрипит Чонгук, выжидает, а сам сильнее пальцы в кулаки сжимает. Одну на полке, которая от давления дугой сгибается, другую в шёлковых волосах. Тэхён дрожащую от нетерпения ладонь тянет, касается члена и вдоль ведёт. Неумело, но старается. Языком следом шествует, ощупывает вздувшиеся вены и мурчит, когда лёгкие запахом обливает. Любимым, родным. Становится хорошо, а лёгкость в теле даже пугает. Изо рта Чонгука хриплый рык вырывается, последующим стоном все мысли из головы выветривает. Пирса на языке уздечку задевает, контрастом воздух выбивает. Вид его мальчика неверием по подсознанию трещит. Слишком хорошо, что не может быть реальностью. На чужом лице любовь находит одержимостью смазанной, боится верить, но доверяет. Рукой на затылок давит, погружая орган в горячий узкий рот, рыкает. Бёдрами толкается, заставляет Тэхёна мычать и брыкаться, но не отступает, долбится в глотку. Чувствует, как нёбо упирается, сильнее голову омеги к себе тянет. Чужой язык спиралью вокруг закручивает и причмокивает. Подбородок зудит от слюней и спермы чонгуковой, но не останавливается. Сколько раз во снах на коленях грехи перед братом замаливал, просыпаясь в поту и разочаровании. Омега сосёт у Чона, словно леденец тот одолжил, порой с глазами альфы сталкивается, чуть зубы смыкает у головки, а его тут же наверх за волосы тянут, в поцелуй на ходу заключая. Омега делится вкусом, сам язык толкает в рот чужой, наслаждаясь взаимностью. — У кого ещё в рот брал, — сквозь поцелуй старший Чон спрашивает, подталкивает растерянного омегу в душевую кабину, сам остаток одежды с себя снимает. Тэхён с него пример берёт, пошатываясь, и неуклюже от трусов избавляется. Не услышав ответа заходит внутрь, толкает Тэхёна к прохладному стеклу, а тот от удовольствия постанывает, веки на секунду прикрывает. Чонгук наказание за собой ведёт, а омега хочет быть наказанным. Еле тёплая вода кровь с тела смывает, а младший внимательно, сквозь густые ресницы, следит за каждой каплей вдоль тела брата, губы облизывает. — Какая же ты блядина, — не сдерживается Чонгук и разворачивает хрупкое тело спиной, прижимаясь грудью и в ухо требуя, — У кого. — У половины Нью-Йорка, — лжёт омега, являясь исключительным девственником и фригидным, как до этого момента казалось. Ладонь Чонгука сжала член омеги, а тот всхлипнул и вжался щекой в гладкую поверхность, выпячивая задницу. Боль позволяла думать, что всё простится, но она такая далёкая, как и прощение. — Я их всех убью, — закусывает мочку уха омеги и толкается в ягодицы, имитируя проникновение. — Убей меня, пожалуйста, — хрипит Тэхён, не сдерживая слёзы от жажды чувствовать брата внутри. — Неправильный ответ. Чонгук в ярости. Головка, упирающаяся в пульсирующую дырочку, раздирает внутренности, исчезая наполовину внутри одним махом бёдер. Приглушённый скулёж боли, как топором по голове — отрубает без возврата. Чонгук замирает, два мрака глаз на брата обращает. Боится пошевелиться. Тепло разливается по всей груди от осознания, что Тэхён чист и непорочен. Но опорочен им. — Ненавижу тебя, — плачет омега, заводит руку и касается крепких бёдер брата. Тянет на себя сквозь искры боли. Чон входит по самые яйца резким толчком. Минуту терпит, корит себя, что поддался на уловки. Следовало растянуть, но уже поздно. Новые потоки крови с водой под ногами смешиваются, но зверь не сможет отступить. Хочет до скрежета своего брата. Тэхён привыкает. Боль отступает, на периферии лишь страсть главенствует. Сосуд пороками и грехами наполняет. Назад дороги нет. Сам приходит в движение, на член насаживается, сдавленно постанывает сквозь плотно стиснутые зубы и голову на сильную грудь откидывает. Внутри хорошо. Член Чонгука непроизвольно сжимает, чтобы услышать хриплый рык мужчины, довольствуется. Хочет сделать больно, но сам болью питается. Звуки воды и пошлые хлюпающие — секса — в унисон взрывали чувства двоих. Чонгук впился зубами в холку, прокусывая и слизывая кровь, кайфуя от узости; Тэхён сходил с ума от боли вперемешку с безудержным наслаждением. Обоих крыло друг от друга. Оба зависимостью окрылённые. Чон ожесточённо вдалбливал омегу, вытряхивая любые мысли сожалений в голове, не мог сам насытиться. По плечам засосы живого места не оставляли, на спине синяк. Рука блуждала по телу, оглаживая выступающие тазовые косточки, рёбра, живот, грудь. Каждый миллиметр кожи. Тэхён прижимался ближе от накопившейся тоски, раскрывался и отдавал всё, что у него имеется. — Люблю тебя, — отставив своё господство, говорит чистосердечное Чонгук, тяжело дыша со свистом и держа в руках самое драгоценное, что имеет в этой жизни. Знает, что любит сегодня. Будет любить завтра. И через год. Впереди вечность любви их ожидает. Впереди сотни тысяч проблем, где придётся воевать за омегу. Но он готов. Всегда.