Месть. Любовь. Бесконечность.

В самом сердце полуострова раскинулся город, что был словно жемчужина в короне из тьмы и света — прекрасный, обманчиво спокойный, но скрывающий в своих глубинах самые страшные тайны. С первого взгляда он казался оазисом умиротворения: по утрам солнце вставало над его крышами, золотя черепицу и отражаясь в стёклах высоких зданий, а улицы заполнялись лишь мягким гулом машин, чьи хозяева спешили на работу, да шорохами шагов детей, что шли в школу. Малыши, пугливо оглядываясь по сторонам, держали за руки младших братьев или сестёр-омежек, если те были в семье, и их маленькие пальцы крепко сжимали друг друга, как будто боялись потеряться в этом обманчиво тихом мире. Утро в этом городе было как дыхание спящего зверя — ровное, размеренное, без суеты и суматохи, что могли бы нарушить его покой. Днём он словно погружался в нирвану, засыпая под шелест листвы и отдалённый шум ветра, что гулял между домами. Этот город звался Санта-Клара — столица полуострова, его бьющееся сердце, его зеркало, отражающее как красоту, так и уродство. Днём он дремал, укутанный в иллюзию мира, но стоило солнцу скатиться за горизонт, как город пробуждался от долгой спячки. Небо над ним загоралось красным — глубоким, кровавым оттенком, что окрашивал облака, словно предупреждение о том, что ночь здесь принадлежит другим законам. Улицы оживали, наполнялись светом неоновых вывесок, гулом голосов, рёвом моторов дорогих машин, что проносились мимо, оставляя за собой шлейф бензина и роскоши. Здесь правила элита — те, чьи имена шептались с трепетом, чьи дома возвышались над городом, как крепости, окружённые садами и высокими заборами. Они жили в богатых районах, где каждый клочок земли был пропитан их властью, а воздух — их высокомерием. Те же, кто находился ниже по статусу, были не более чем тенями в этом мире. Их мнение не значило ничего, их голоса заглушались звоном монет и шорохом дорогих тканей. Они были рабами, исполняющими прихоти элиты, их руки строили этот город, их спины гнулись под тяжестью приказов, а их жизни не стоили и ломаного гроша. Тот, кто осмеливался ослушаться своего хозяина, хозяйки или хозяев, становился изгоем. Наказание было суровым и неизбежным: изгнание на Канарские острова — далёкие, изолированные клочки земли, окружённые бурным океаном. По «законам» полуострова, ослушники отправлялись туда отрабатывать своё преступление, с условием вернуться, когда их хозяин сочтёт нужным простить. Но никто не возвращался. Никогда. Их судьба оставалась тайной, покрытой мраком, и этот мрак порождал слухи — страшные, шепчущиеся по углам, передающиеся из уст в уста. Говорили, что на островах их ждали ужаснейшие пытки: цепи, что впивались в кожу, голод, что сводил с ума, одиночество, что ломало душу. Многие верили, что они погибали там — в каменных клетках, под крики чаек и рёв волн, что заглушали их последние стоны. Другие шептались, что их тела сбрасывали в море, и океан навсегда укрывал их своими глубинами. Никто не знал правды, но страх перед Канарскими островами проникал в сердца жителей Санта-Клары, как холодный ветер в щели старого дома. Диктатором этих островов был человек, чья тень нависала над всей страной, — самый влиятельный мафиози, чьё настоящее имя оставалось загадкой даже для таких, как Одио. О нём ходили легенды, что передавались из поколения в поколение, обрастая вымыслом и ужасом. Его звали Демонио, и это имя само по себе было предупреждением. Говорили, что он был высоким, с глазами, что видели душу насквозь, и голосом, что заставлял дрожать даже самых смелых. Одни утверждали, что он мог одним взглядом заставить человека упасть на колени, другие — что его руки были в крови тех, кто осмеливался бросить ему вызов. Никто не знал, как он выглядел, сколько ему лет, откуда он пришёл. Его власть была абсолютной, его влияние — неоспоримым, а Канарские острова — его личным царством, изолированным от внешнего мира. Никакие вести с полуострова не доходили туда, как будто острова существовали в другом измерении, отрезанные от политики, от жизни, от надежды. Так же и полуостров был закрыт от внешнего мира — его границы охранялись, его тайны хранились за высокими стенами, но политики элиты вели переговоры с другими странами, торгуя властью и богатством, скрывая истинное лицо своего государства. В центре Санта-Клары, в самом богатом районе, где улицы были вымощены камнем, а дома утопали в зелени садов, возвышался особняк Одио. Его тёмные стены, увитые плющом, казались живыми, как будто дышали под ветром, а окна — узкие, как бойницы, — смотрели на город с презрением. Этот дом был символом власти, страха и крови. Одио был не просто человеком — он был легендой, чьё имя шепталось с ужасом и трепетом. Убийца, наркоторговец, тиран, чья империя держалась на страхе и подчинении. Вся полиция города была у него в кармане — офицеры кланялись ему, как слуги, их мундиры скрывали продажные души. Судьи выносили приговоры по его указке, их мантии были пропитаны его золотом. Его власть ослепляла, как солнце, что жгло глаза, и в этом свете не было места истине. Он был опасен — настолько, что перед глазами собственного сына, пятнадцатилетнего Чон Хосока, убил его папу-омегу, Юнсо. Хосок помнил тот день, как кошмар, что приходил каждую ночь: крики, кровь, что стекала по полу, и холодный взгляд отца, что не дрогнул ни на миг. Одио не жалел. Его сердце было камнем, его душа — пустыней, и он смотрел на сына, как на инструмент, а не как на человека. Хосок сидел в своей комнате, за старым деревянным столом, что был завален учебниками и тетрадями. Свет настольной лампы падал на его лицо, отбрасывая тени под глазами, что казались глубже от усталости. Его тёмные волосы падали на лоб, а пальцы сжимали ручку, выводя последние буквы конспекта. Ему было пятнадцать — молодой альфа с широкими плечами и острым взглядом, но внутри он всё ещё был ребёнком, что жаждал тепла, которого никогда не знал. Отец требовал от него идеальности: домашнее задание должно быть сделано, иначе — домашний арест, никаких друзей, никакого отдыха. Сегодня был день рождения Чонгука, его лучшего друга, и Хосок не собирался его пропустить. Он представлял смех, тёплый свет в доме младшего, запах еды, что готовил Минджу, и улыбки Намджуна и Сокджина, что обещали быть там. Это был его шанс вырваться из холодных стен особняка, вдохнуть воздух свободы, почувствовать себя живым. В этом доме он всегда был один. Особняк был огромным — длинные коридоры, высокие потолки, картины на стенах, что смотрели на него пустыми глазами. Но он был пустым, как гроб. Одио редко бывал дома, его жизнь проходила в поездках — тайных сделках, встречах с мафией, войнах за власть. Хосок помнил, как в детстве бегал за ним, цепляясь за его брюки, умоляя взять с собой. «Папа, пожалуйста, я хочу увидеть мир!» — кричал он, но Одио лишь отмахивался, бросая сухое: «В следующий раз». Этот «следующий раз» так и не наступил. Хосок перестал просить, перестал пытаться достучаться до отца, чьё сердце было закрыто для него, как стальная дверь. Он не знал отцовской любви, не знал, что такое семья. Его детство прошло в одиночестве, среди слуг, что боялись поднять на него глаза, и эха собственных шагов в пустых комнатах. Но слово «семья» он всё же познал — недавно, в доме Чонгука. Там жил Минджу, папа младшего альфы, омега с добрыми глазами и тёплой улыбкой, что принимал всех четверых друзей, как своих сыновей. Чонгук, Хосок, Намджун и Сокджин — они были братьями не по крови, а по душе, и Минджу стал для них тем, чего не дал ни один из их отцов. У Хосока, Намджуна и Сокджина не было папы-омеги — Юнсо умер от рук Одио, а родители двойняшек пропали без вести в тёмных делах полуострова. Минджу открыл для них свой дом, свою кухню, своё сердце, и разрешал им называть его папой. Это слово было для Хосока как луч света в бесконечной ночи. Он помнил, как Минджу обнимал его, когда он впервые пришёл к ним, как пахло свежим хлебом в его доме, как тёплый голос омеги говорил: «Ты всегда желанный гость здесь, Хосок». Это было его спасением, его семьёй, и Минджу занимал особое место в его сердце. Сейчас Минджу готовил праздник для Чонгука — стол ломился от еды, дом наполнялся смехом и теплом. Он самолично звонил каждому из друзей, чтобы убедиться, что они придут. Намджун и Сокджин, двойняшки Ким, уже согласились, их голоса звучали радостно через трубку: «Папа, мы почти готовы, скоро будем!» Теперь омега набирал номер Хосока, своего самого любимого сыночка после Чонгука. Телефон завибрировал на столе, экран засветился, и Хосок, дописывая последние буквы конспекта, бросил взгляд на имя. «Минджу». Его сердце дрогнуло, и он взял смартфон, поднося его к уху с лёгкой дрожью в пальцах. — Минджу хен? — тихо сказал он, и голос его был хриплым, почти шёпотом, полным надежды и нежности. — Дорогой... — голос Минджу был мягким, как бархат, и тёплым, как летний день. — Прости, если я помешал тебе, мой мальчик. Ты ведь занят уроками, да? Но ты придёшь сегодня? Чонгук ждёт тебя, и я... Я тоже хочу видеть тебя здесь, среди нас. Хосок замер, чувствуя, как слова омеги проникают в его душу, заполняя пустоту, что оставил Одио. Он посмотрел на тетрадь, на ручку в своей руке, и вдруг понял, что это не важно — не уроки, не страх перед отцом, не его холодный взгляд. Важно было другое — семья, что ждала его в доме Чонгука, тепло, что он так редко чувствовал. — Приду, не переживай,хен, — ответил он, и улыбка тронула его губы, робкая, но искренняя. — И Гуки скажи, что у меня для него особенный подарок. Я долго думал, что ему подарить, и вчера ночью смастерил кое-что. — Браслет из кожи, с вырезанной буквой «Г». Скоро отец вернётся, и я покину особняк. Он опять будет в своих делах, но мне всё равно. — И ещё...Хен, можно я останусь на ночь? Минджу замолчал на миг, и Хосок услышал, как тот тихо вздохнул, будто почувствовал что-то в его голосе — тень, что пряталась за словами. — Хоби... Сынок, конечно можно, — ответил он, и в его тоне была тревога, смешанная с нежностью. — Случилось что-то? Ты какой-то... Не такой, как обычно. Хосок сжал телефон в руке, чувствуя холодный пластик под пальцами, и опустил взгляд на стол. Его сердце сжалось, и слова, что он так хотел сказать, застряли в горле, как камни, что не вытолкнуть наружу. — Неа... — соврал он, стараясь звучать беззаботно, но голос дрогнул, выдавая его. — Я просто сильно по тебе и Гуки соскучился... Хочу быть с вами, почувствовать, что я не один. Разговор закончился, и тишина снова накрыла комнату, тяжёлая, как свинец. Хосок сжал телефон сильнее, почти до боли, и закрыл глаза. Слова, что он не осмелился произнести, эхом звучали в его голове: «Мне вновь одиноко... Пап... Я так нуждаюсь в тебе...» Они рвались наружу, но остались запертыми в его груди, как птица в клетке, что билась о прутья, но не могла вырваться. Он представил дом Чонгука — тёплый свет в окнах, запах пирогов, смех друзей, объятия Минджу — и почувствовал, как слёзы жгут глаза. Он не хотел возвращаться сюда, в этот холодный особняк, к отцу, чьи шаги он уже слышал где-то вдали, приближающиеся, как гроза.

***

(Killing Me Softly — Frank Sinatra)

Утро в Аликанте начиналось тихо, почти незаметно. Лёгкий ветерок пробирался в особняк через распахнутые окна, принося с собой солёный аромат Средиземного моря и шёпот волн, что бились о берег. Этот маленький городок, утопающий в зелени и белых домах с красными крышами, открывал вид на бескрайнюю синеву, что простиралась до горизонта. Солнце поднималось над водой, золотя её поверхность, и ветер, усиливающийся с каждым часом, гнал волны к берегу, заставляя их биться о песок всё сильнее. Это было красивое зрелище — пена, что взлетала в воздух, блики света на воде, крики чаек, что кружили над морем. Но никто не задумывался, чего стоили эти волны жителям глубин. Маленькие рыбки, чьи серебристые тельца блестели на солнце, и медузы, чьи прозрачные купола дрожали от ветра, выбрасывались на берег, беспомощные и неокрепшие. Они не были виноваты в том, что море решило их судьбу, но их жизни обрывались на песке, под равнодушным взглядом неба. Юнсо стоял у самой кромки воды, босые ноги его утопали в мокром песке, а волны лизали ступни, холодя кожу. Его тёмные волосы развевались на ветру, падая на лицо, и он смотрел на море, чувствуя, как его сердце сжимается от боли. Он видел в этих волнах отражение своей судьбы — беспомощность, потерю, страх за своего малыша. Юнги, его маленький мальчик, лежал в особняке в обмороке уже второй день. Это началось после того, что он увидел — смерть своего отца, кровь, что залила пол, и крик Одио, что разорвал тишину. Юнсо всхлипнул, и слёзы, горячие и солёные, потекли по его щекам, падая в песок. Он не удержался на ногах и рухнул на колени, утопая в холодной воде, что обжигала кожу. Рыдания сотрясали его тело, и он прижимал руки к груди, как будто мог удержать там своё сердце, что разрывалось от осознания. Его малыш был таким же, как эти рыбки — неокрепшим, невинным, выброшенным на берег волной ненависти, что называлась Одио. Он смотрел на море, и его голос дрожал, когда он заговорил, обращаясь к воде, как к живому существу. — Что мне делать дальше? — прошептал он, и слёзы мешались с солёной пеной, что поднималась к его коленям. — Как мне поступить... Ты ведь каждый раз пытаешься затащить своих малышей назад в свои воды, спасти их от берега, от смерти... Скажи мне, как же мне оберегать своё дитя от нещадной волны ненависти? Прошу, дай мне знак... Он плакал, опустив голову, и слёзы капали в море, растворяясь в его глубинах. Ветер усиливался, гнал волны всё выше, и их рёв был как ответ — громкий, яростный, но лишённый слов. Юнсо закрыл глаза, чувствуя, как холод сковывает тело, и молился, чтобы море услышало его, чтобы дало ему силы. Вдруг он услышал топот маленьких ножек по песку — быстрый, неровный, полный жизни. Он резко поднял голову, вытирая слёзы рукавом, и обернулся. Юнги бежал к нему, его серебристые волосы подпрыгивали на ветру, а глаза — огромные, лисьи — блестели от радости. Он очнулся. Юнсо вскочил, шепнув «спасибо» морю, и подхватил мальчика на руки, прижимая его к груди. Он закружил его, целуя пухлые щёчки, что пахли детством и солью, и смех Юнги зазвенел над берегом, чистый, как колокольчик. — Моё счастье... — прошептал Юнсо, и голос его дрожал от нежности. — Как же ты напугал меня, разве так можно, маленький паршивец? — Он уткнулся носом в шейку сына, щекотал её, и Юнги захихикал, извиваясь в его руках. — Как же я соскучился по тебе, лучик мой... Мальчик громко смеялся, обнимая папу за шею своими маленькими ручками, и его тепло было для Юнсо всем миром. Успокоившись, он положил голову на плечо отца, и они вместе смотрели на море, слушая его рёв. Юнги вдруг наклонился ближе и прошептал, тихо, как секрет: — Папа... Я видел такой стласний сон... Там лежал отец в класной зидкости... А я стоял лядом и гломко плакал... Папа...? С отцом всё в полядке? Юнсо замер, чувствуя, как сердце сжалось от боли. Он поднял взгляд к небу, где облака плыли медленно, как белые корабли, и указал туда пальцем. — Конечно, родной, — тихо сказал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Отец в лучшем мире... Он сейчас там, в небе. Вон там, радость моя. — Он убрал руку, обнимая сына сильнее. — Хоть мы и не увидимся больше, твой отец тебя очень любит. Помни это, родной... — Он шептал эти слова в маленькое ушко, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Развернувшись, он пошёл назад к особняку, что стоял у берега — белый, с широкими окнами и верандой, где ветер играл с занавесками. Сегодня они переезжали в Санта-Клару. С Одио. Щелчок двери эхом отозвался в холле, и Юнсо остановился, чувствуя, как холод пробежал по спине. — Ты вернулся, — раздался голос, низкий и резкий, как удар хлыста. Одио стоял в зале, развалившись на диване, его длинные ноги вытянуты, а в руках тлела сигарета, чей дым поднимался к потолку. Юнсо бросило в дрожь, но он быстро поставил Юнги на пол, наклонился и поцеловал его в щёку.— Иди в свою комнату, малыш, — велел он, стараясь звучать спокойно. Юнги кивнул и побежал, хлопнув дверью, закрываясь от мира.

***

Юнсо медленно пошёл в зал, чувствуя, как каждый шаг отзывается страхом в груди. Одио смотрел на него — высокий, с тёмными глазами, что блестели, как угли, и ухмылкой, что не обещала ничего хорошего. Он затянулся сигаретой, выпуская дым в воздух, и встал, медленно приближаясь к омеге. — Где ты был с утра, малыш? — спросил он, и в голосе его была издёвка, что резала, как нож. Юнсо отступал, пока его спина не упёрлась в стену, холодную и твёрдую. Он смотрел на Одио с ужасом в глазах, чувствуя, как страх за сына сжимает горло. — Че... чего ты хочешь от м... нас? — спросил он, пытаясь звучать смело, но голос дрожал, выдавая его. Одио ухмыльнулся шире, блокируя выход руками, что упёрлись в стену по обе стороны от Юнсо. Его запах — табак и металл — ударил в нос, заставляя омегу сжаться. — Тш, тш, тш... Ты же хорошо знаешь, чего я хочу, — сказал он, и его голос был как шёпот змеи. — Разве что тебя, уже около шестнадцати лет. FLASHBACK Утро в маленькой квартире Юнсо начиналось тихо, почти незаметно, как шепот нового дня, что пробирался в его жизнь через открытое окно. Нежный ветерок врывался в комнату, принося с собой лёгкий аромат цветущих апельсиновых деревьев, что росли во дворе, и солоноватый привкус моря, что лежало где-то за горизонтом. Он трепал тёмные волосы омеги, мягкие и слегка растрёпанные после сна, касаясь его спокойного лица, что было расслаблено в сладком забытьи. Юнсо лежал на кровати, раскинувшись звёздочкой, его руки и ноги раскинуты в стороны, а одеяло сползло к краю, обнажая худые плечи и тонкую ткань пижамы, что прилипала к телу от утренней прохлады. Он был в мире грёз — там, где не было забот, где солнце всегда светило мягко, а голоса друзей звучали как музыка. Ему снился университет, новые лекции, смех Бэкхёна, что звенел в ушах, и его тёплые руки, что тянулись к нему, но так и не доставали. Это был идеальный момент, и омега утопал в нём, позабыв, что скоро нужно вставать, что реальность ждёт за пределами этой уютной постели. Но тут тишину разорвал пронзительный звон будильника, что стоял на тумбочке у кровати — старый, слегка потёртый, с красными цифрами, что мигали, как напоминание о неизбежном. Этот звук был как удар молнии, что разбил его мир грёз на осколки, выдернув из сладкого сна в холодное утро. Юнсо застонал, зажмурив глаза, и его рука лениво потянулась к тумбочке, пальцы нащупали холодный пластик будильника. Он нажал на кнопку, заглушая этот противный писк, и сел на кровати, потягиваясь с кошачьей грацией. Его спина выгнулась дугой, руки поднялись вверх, и он сладко зевнул, чувствуя, как тело медленно просыпается, а мышцы тянутся после сна. Утро было прекрасным, но время поджимало — сегодня был первый день учёбы в университете, и Юнсо не мог позволить себе опоздать. Он вскочил с кровати, босые ноги коснулись холодного деревянного пола, и побежал в ванную, хватая по пути зубную щётку. Комната была маленькой, но уютной — белые стены, увешанные фотографиями друзей, узкая кровать с мятым одеялом, стол, заваленный учебниками, и окно, что выходило во двор, где уже щебетали птицы. Юнсо второпях собирался, бегая туда-сюда с щёткой во рту, зубная паста пенилась на губах, а он пытался одновременно натянуть джинсы и найти свою любимую рубашку — голубую, что подчёркивала его тёмные глаза. Нужно было подготовиться: одеться соответственно, накраситься — лёгкий блеск на губы, тушь, чтобы ресницы казались длиннее, и немного румян, чтобы скрыть бледность после сна. Он хотел выглядеть идеально, утончённо, ведь сегодня он встретится с друзьями, а главное — с Бэкхёном. Прошла всего неделя с их последней встречи, но для Юнсо она тянулась вечность. Он скучал по их смеху, по их разговорам, по тому, как они собирались в кафе после лекций, делясь сплетнями и мечтами. Но больше всего он скучал по Бэкхёну — альфе с тёплыми глазами и мягкой улыбкой, что заставляла его сердце биться быстрее. Мин Бэкхён нравился ему давно, ещё с первого курса, когда тот помог ему донести книги до аудитории. Юнсо помнил, как его голос звучал тогда — низкий, чуть хриплый, полный доброты, и как его запах — с ноткой сандала и чего-то терпкого — окутал его, как тёплое одеяло. С тех пор омега старался быть красивее, изящнее, чтобы альфа заметил его не просто как друга, а как омегу. Он тратил часы перед зеркалом, выбирал одежду, что подчёркивала его фигуру, учился краситься так, чтобы это выглядело естественно, но привлекательно. Но пока все его старания были напрасны — Бэкхён видел в нём только близкого друга, может, младшего брата, но никак не возлюбленного. Это разбивало Юнсо сердце, но он был упрям. Он всегда добивался того, чего хотел, и Бэкхёна он тоже добьётся. Во что бы то ни стало. Спустя некоторое время, когда солнце уже поднялось выше, заливая улицы золотым светом, Юнсо вышел из машины у главного входа в университет. Его старенький автомобиль — белый, с облупившейся краской на капоте — остановился у тротуара, и омега шагнул на асфальт, поправляя сумку на плече. Университет был огромным — серое здание с колоннами и широкими окнами, что отражали небо, окружённое деревьями, чьи листья начинали желтеть. Студенты толпились у входа, их голоса смешивались в весёлый гул, и Юнсо вдохнул этот знакомый запах — книги, кофе, осенний воздух. Он направился к входу, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее от предвкушения. Там его ждал Мигел Анхел Родриго Санчес — его хороший друг, альфа с тёмными волосами и мягкой улыбкой, что всегда заставляла Юнсо чувствовать себя в безопасности. Мигел стоял у дверей, переминаясь с ноги на ногу, и его пальцы нервно теребили ремень сумки. Он был высоким, с широкими плечами и лёгкой щетиной на подбородке, что придавала ему взрослости, но сейчас в его глазах было что-то странное — тревога, смешанная с решимостью. Юнсо заметил это, но не придал значения, думая, что это просто волнение перед новым учебным годом. Он улыбнулся, махнув рукой, но Мигел вдруг шагнул к нему, осторожно беря его за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожащими, и Юнсо удивлённо замер, глядя на друга. — Послушай, Юнсо... — начал Мигел, и голос его был тихим, почти шёпотом, полным напряжения. — Тут такое дело... Я до последнего боялся, что если скажу тебе то, что собираюсь, это может испортить нашу дружбу раз и навсегда. Я думал об этом ночами, представлял, как ты отвернёшься, как перестанешь улыбаться мне... Но, несмотря на это, я чувствую, что должен говорить. В общем... Ты мне нравишься, Юнсо. Уже три года. С самого начала нашего учебного года вместе, с того дня, как мы впервые встретились в этой аудитории... Прошу! Дай мне шанс... Ты будешь моей омегой? — Он опустился на одно колено, глядя на Юнсо с такой надеждой, что его тёмные глаза блестели, как звёзды в ночном небе. Юнсо замер, его дыхание сбилось, и он смотрел на друга с удивлением, что граничило с шоком. Он не ожидал этого — не от Мигела, не в первый день учёбы, не сейчас. Они не виделись месяц — всё лето Мигел провёл где-то за городом, помогая семье, и Юнсо думал, что их дружба осталась такой же простой и тёплой, как всегда. Но теперь перед ним стоял альфа, чьи чувства были глубже, чем он мог представить, и это сбивало с толку. Он хотел понять — в какой момент Мигел осознал это? Когда их взгляды пересекались в аудитории? Когда они смеялись над глупыми шутками в кафе? Или когда Юнсо плакал у него на плече после ссоры с братом? Он не знал. Разбивать сердце другу ему не хотелось — Мигел был слишком дорог, слишком важен, — но соглашаться он тоже не мог. Его сердце принадлежало Бэкхёну, и это было как якорь, что держал его на месте. — Послушай, Мигел, ты встань сначала... — начал он, пытаясь подобрать слова, чтобы смягчить отказ. Его голос дрожал, и он опустил взгляд, чувствуя, как вина сжимает горло. — Я не мо... — Но тут его глаза поймали знакомую фигуру у входа в университет. Бэкхён. Высокий, с тёмными волосами, что падали на лоб, и улыбкой, что могла растопить лёд. Он шёл под руку с какой-то омегой — стройной, с длинными светлыми волосами и звонким смехом, что резал Юнсо, как нож. Волна ревности накрыла его с головой, горячая и яростная, как огонь, что вспыхнул в груди. Бэкхён выглядел счастливым, его рука лежала на талии этой девушки, и он даже не заметил Юнсо, что стоял в нескольких метрах от него. Это изменило всё. Решение, что Юнсо собирался озвучить, рухнуло, как карточный домик под ветром. Такие решения — необдуманные, принятые со скоростью света, под влиянием эмоций, — никогда не приводили к добру. Он знал это, чувствовал где-то в глубине души, что последствия будут тяжёлыми, как камни, что потянут его на дно. Но сейчас ему было всё равно. Молодой омега не думал о будущем, о том, что будет завтра, о том, как это ранит Мигела. Он думал только о Бэкхёне — о том, как хочет, чтобы альфа заметил его, почувствовал укол ревности, понял, что теряет. И Мигел, стоящий перед ним на колене, стал инструментом в этой игре. То, что он был его другом, что играть с его чувствами нельзя, что это подло и жестоко, — все эти мысли ушли на второй план, заглушённые эгоистичным желанием. Желанием заставить Бэкхёна ревновать. Юнсо улыбнулся — мягко, почти ласково, но в этой улыбке была тень коварства, что он сам не замечал. Он наклонился к Мигелу, касаясь его руки, и кивнул.— Хорошо, Мигел~... — сказал он, и голос его стал слаще, чем обычно, как будто он пел колыбельную. — Я согласен быть твоим омегой. Мигел встал, его лицо озарилось радостью, и он сжал руку Юнсо, не замечая, как омега бросил быстрый взгляд на Бэкхёна, что всё ещё стоял у входа. Бэкхён повернулся, и на миг их глаза встретились — тёмные, глубокие глаза альфы дрогнули, но он тут же отвернулся, уводя свою спутницу внутрь. Юнсо почувствовал укол удовлетворения, но где-то в глубине души зашевелилось сомнение. Что он наделал? FLASHBACK END Юнсо стиснул зубы, и гнев вспыхнул в нём, пробивая страх. — Ублюдок... — прошипел он, глядя в глаза альфы смелее, чем чувствовал себя. — А ты и не изменился... Всё тем же остался, гад. Зачем ты убил его? Почему ты не мог оставить нас в покое? Ты псих! Конченный псих! Одио лишь рассмеялся — холодно, безжалостно, и этот смех был как удар, что эхом отозвался в стенах особняка. Юнсо стоял, прижатый к стене, и его сердце билось так громко, что заглушало всё, кроме одного — он должен был защитить своего малыша. Любой ценой. Особняк в Аликанте был погружён в утреннюю тишину, нарушаемую лишь шёпотом ветра, что пробирался сквозь распахнутые окна, и далёким рёвом волн Средиземного моря. Внутри, в просторном зале с высокими потолками и белыми стенами, воздух был пропитан запахом сигаретного дыма и напряжением, что висело между Юнсо и Одио, как грозовая туча перед бурей. Омега стоял, прижатый спиной к стене, его тёмные волосы падали на лицо, а руки дрожали, сжимаясь в кулаки. Одио возвышался над ним — высокий, с острыми чертами лица и глазами, что блестели, как угли в темноте. Его ухмылка была холодной, хищной, и он смотрел на Юнсо с презрением, как охотник на загнанную добычу. — Осторожнее с выражениями, детка, — начал Одио, и голос его был низким, как рокот далёкого грома, с ядовитой насмешкой, что резала слух. — Ведь за каждый твой неправильный поступок будет платить твой драгоценный сыночек. — Он сделал быстрый шаг вперёд, и его рука взлетела, нанося резкую пощёчину омеге. Звук удара эхом отозвался в комнате, и Юнсо пошатнулся, теряя равновесие. Хрупкое тело рухнуло к ногам альфы, песок с его босых ног рассыпался по деревянному полу, а щека горела от боли, оставляя красный след, что проступал на бледной коже. Одио опустился на корточки, его колени хрустнули от напряжения, и схватил Юнсо за волосы, грубо оттягивая их назад. Омега вскрикнул, но звук застрял в горле, превратившись в хриплый стон. Его лицо, искажённое болью и страхом, открылось взору альфы — глаза, полные слёз, дрожащие губы, что не могли вымолвить ни слова. Одио смотрел на него с удовлетворением, как художник на своё творение, и его пальцы сжались сильнее, впиваясь в кожу головы. — Убил я твоего ёбыря, потому что он задолжал мне, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сожаления, только холодная жестокость. — Давным-давно. Сначала тебя — ты был его платой, его ставкой в игре, что он проиграл. А потом половину моего бизнеса — хотел сдать меня властям, паршивец, думал, что сможет уйти живым. Поэтому и убил. Тебя я получил, хочешь ты этого или нет, но с сегодняшнего дня ты мой. Полностью. Юнсо вцепился в руку альфы, его пальцы впились в запястье, пытаясь оттолкнуть, вырваться из этой хватки, что держала его, как цепи. Он чувствовал, как волосы натягиваются, грозя вырваться с корнем, и боль пронзала голову, но страх за Юнги был сильнее. — Больно! Отпусти меня, сумасшедший! — прошипел он, и голос его дрожал от гнева и отчаяния. Он дёрнулся, пытаясь встать, но ноги подкосились, и он лишь сильнее сжал руку Одио, глядя в его глаза с ненавистью, что горела, как огонь в ночи. Одио рассмеялся — коротко, резко, как лай собаки, и отпустил его, отшвырнув назад, словно надоевшую игрушку. Юнсо упал на колени, хватая ртом воздух, и его тело дрожало от боли и унижения. Он медленно поднялся, опираясь на стену, и пошёл к выходу, шаги его были неровными, слабые ноги едва держали его. Он не заметил, как за всем этим следили маленькие глазки — Юнги, притаившегося за дверью своей комнаты. Мальчик приоткрыл её на тонкую щель, и его лисьи глаза, блестящие от слёз, видели каждый удар, каждое слово, что падало, как камень на сердце. Он сжимал край двери, его дыхание было тихим, но быстрым, и он не смел издать ни звука, боясь, что отец услышит. — Собирайся, — бросил Одио, возвращаясь к дивану и закуривая новую сигарету. Дым поднялся к потолку, закручиваясь в спирали, и его голос стал ровным, деловым, как будто ничего не произошло. — Через час выезжаем. У меня встреча в Санта-Кларе. Не опаздывай, или пожалеешь. Юнсо не ответил. Он поспешил прочь, придерживаясь за стену, пока не добрался до своей комнаты. Дверь хлопнула за ним, и он рухнул на колени, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Но времени на слабость не было. Он должен был собрать вещи — свои и Юнги. Комната была маленькой, уютной когда-то, с белыми занавесками и деревянной кроватью, где он укладывал сына спать. Теперь она казалась клеткой. Он открыл старый чемодан, пыльный и потёртый, и начал бросать туда одежду — свои рубашки, джинсы, тёплый свитер для Юнги, его любимую пижаму с лисичками. Руки дрожали, сердце колотилось, но он двигался быстро, зная, что каждая минута на счету. Через час они уже ехали в Санта-Клару. Одио настоял на отдельной машине для Юнсо и Юнги — чёрном седане с тонированными стёклами, что следовал за его блестящим внедорожником. Водитель, молчаливый мужчина с суровым лицом, сидел за рулём, его взгляд то и дело скользил к зеркалу заднего вида, следя за омегой и его сыном. Юнсо держал Юнги на коленях, прижимая его к груди, и чувствовал, как тепло маленького тела согревает его, несмотря на холод, что сковал душу.

***

Дорога в Санта-Клару была долгой и извилистой, окружённой холмами и редкими деревьями, чьи ветви гнулись под ветром. Машина мчалась по шоссе, шины тихо шуршали по асфальту, а за окном мелькали пейзажи — зелёные поля, что сменялись серыми скалами, и далёкие очертания города, что маячили на горизонте. Юнсо сидел у окна, его тёмные глаза смотрели на мир снаружи, но видели не его. Он думал о жизни — о том, как каждый миг мы проживаем ради будущего, строим планы, мечтаем о завтрашнем дне, но забываем о настоящем. Как странно это было: мы не ценим момент, пока он не станет прошлым, пока не обернётся воспоминанием, что мы готовы пережить снова и снова. Хочется вернуться в те времена, когда всё было проще, исправить ошибки, что мы совершали, бесконечно болтая о будущем, не замечая, как прекрасен был тот самый миг. Сейчас, сидя в дорогом автомобиле, с сыном на коленях, Юнсо возвращался в своё прошлое. Он вспоминал дни, когда был молодым, полным надежд, когда лепетал о будущем, не думая, как драгоценен был каждый момент рядом с Юнсо, его возлюбленным, чьё имя теперь вызывало лишь боль. Он помнил их маленькую квартиру в Аликанте — тесную, но тёплую, с потёртым диваном и окнами, что выходили на море. Они сидели там вечерами, держась за руки, и говорили о том, как вырастят сына, как дадут ему всё, чего не было у них. Тогда он не знал, что эти мгновения были дороже всего на свете, что они станут его единственным сокровищем, когда Одио отнимет всё. Ровно час назад у него ещё была надежда — слабая, дрожащая, как огонёк свечи на ветру. Он стоял на берегу, смотрел на волны, молился морю о знаке, и Юнги очнулся, вернув ему смысл жить. Но теперь, сидя здесь, под взором водителя Одио — мужчины с холодными глазами и каменным лицом, что следил за ним в зеркале, — Юнсо тяжело вздохнул. Надежда угасла, как звезда на рассвете. Выхода не было. Он был в ловушке, в тисках Одио, того Мигела , кого сам же уничтожил, чья власть была как сеть, что затягивалась всё туже. Но он должен был бороться — не за себя, а за Юнги. Его мальчик, его лисёнок, был всем, что у него осталось, и Юнсо не позволит Одио сломать его, как сломал его самого. Он перевёл взгляд на сына, что сидел у него на коленях, и слабая улыбка тронула его губы. Юнги прижимался к его груди, его серебристые волосы касались подбородка омеги, а маленькие ручки обнимали его шею. Мальчик смотрел в окно, его лисьи глаза внимательно следили за пейзажами — зелёными холмами, что сменялись серыми скалами, и облаками, что плыли по небу, как белые корабли. Он был так поглощён этим зрелищем, что веки его начали тяжелеть, и он зевнул, уютно устраиваясь на груди папы. Юнсо смотрел на него, чувствуя, как любовь переполняет сердце, и тихо прошептал: — Всё будет хорошо, лисёнок... — Его голос был мягким, как шёпот ветра, но в нём дрожала решимость. — Если всё усложнится, я... — Он замолчал, заметив в зеркале заднего вида заинтересованный взгляд водителя. Чёрные глаза мужчины встретились с его взглядом, и Юнсо сжал губы, прогоняя слова, что чуть не сорвались с языка. Не время думать вслух, не время раскрывать свои планы. Он наклонился к Юнги, целуя его в макушку, и продолжил тише: — Спи спокойно, моя прелесть. Папа рядом... Юнги вздохнул, закрывая глаза, и его дыхание стало ровным, как морской прибой. Юнсо прижал его сильнее, чувствуя тепло маленького тела, и посмотрел в окно. Санта-Клара приближалась, её тёмные очертания вырастали на горизонте, как грозовая туча. Он знал, что их ждёт там — Одио, его власть, его жестокость. Но он не сдастся. Ради Юнги он будет бороться до последнего вздоха, даже если это будет стоить ему всего. День в Санта-Кларе клонился к вечеру, когда у особняка Чонов, величественного строения из тёмного камня и стекла, остановились несколько чёрных машин — Mercedes Brabus New Generation, чьи гладкие кузова блестели под тусклым светом уличных фонарей. Их колёса тихо шуршали по гравию подъездной дорожки, и тишина, что царила вокруг, нарушилась лишь звуком открывающихся дверей. Из первой машины вышел Одио — высокий, с суровым лицом и глазами, что блестели, как угли в полумраке. Его чёрный костюм сидел идеально, подчёркивая властную осанку, а лёгкая ухмылка играла на губах, выдавая его уверенность в том, что мир принадлежит ему. Он бросил взгляд на особняк, его дом, его крепость, и воздух вокруг него, казалось, сгустился от его присутствия. Из второй машины появился Юнсо, с Юнги на руках. Омега выглядел измождённым — его тёмные волосы были растрёпаны ветром, а под глазами залегли тени усталости. Он крепко прижимал сына к груди, как будто тот был его единственным якорем в бурном море, и его шаги были медленными, осторожными, словно он боялся, что земля под ногами вот-вот разверзнется. — Что же, дорогой, это ваш новый дом, — сказал Одио, и его голос был пропитан насмешкой, что резала слух, как лезвие. Он повернулся к Юнсо, и его ухмылка стала шире, обнажая зубы, как у хищника перед прыжком. Эти слова ударили омегу, как электрический разряд, пронзив его тело ледяным током. Он замер, глядя на альфу, и его сердце сжалось от ужаса и неверия. Дом? Юнсо смотрел на особняк — мрачный, с высокими окнами, что казались пустыми глазами, и стенами, что дышали холодом. Разве это был дом? Разве дом — не то место, где человек чувствует тепло, где его обнимают стены, пропитанные любовью, где каждый угол хранит смех и покой? Можно ли назвать домом место, где единственным чувством будет страх — страх за свою жизнь, за жизнь сына, где каждый шаг будет звенеть тревогой, а возвращение сюда, даже на полпути, заставит душу кричать о побеге? Нет, это не дом. Это тюрьма, выстроенная из камня и власти, клетка, что будет держать его и Юнги в своих когтях. Ответ был ясен, как солнечный свет, что угасал за горизонтом, — нельзя. Но Юнсо знал, что у него нет выбора. Он должен был попытаться построить здесь что-то своё, создать иллюзию дома, если не для себя, то для Юнги. И первым шагом было подружиться с сыном Одио — Хосоком, пятнадцатилетним альфой, чья ненависть к отцу могла стать либо мостом, либо стеной. Это будет трудно, почти невозможно, но омега морально готовился к этому, стиснув зубы и собрав волю в кулак. Даже если ничего не выйдет, у него оставался Юнги — его маленький комочек, его свет, что никогда не оставит своего папу в одиночестве. Юнсо перевёл взгляд на Одио и молча кивнул, его лицо было непроницаемым, как маска, но внутри бушевала буря. Юнги, всё ещё на его руках, смотрел вокруг с детским любопытством. Его лисьи глаза блестели, изучая двор — аккуратно подстриженные кусты, фонтан, что тихо журчал в центре, и огромный дом, что возвышался над ними, как великан. Мальчик наклонился к уху папы и вдруг выкрикнул своим звонким голоском: — У дедушки больше! Его слова резанули воздух, как нож, и Одио нахмурился, его брови сошлись в тёмной линии. Дедушка? Альфа замер, и в его голове вспыхнула мысль — у этой жертвы есть кто-то, кто может её спасти? Кто-то, кто может стать угрозой? Он сделал себе мысленную пометку: выяснить, кто этот «дедушка», и избавиться от него как можно скорее. Его империя не терпела соперников, и каждый, кто мог встать на его пути, должен был исчезнуть. Но Юнсо смотрел на него спокойно, почти равнодушно, и это сбило Одио с толку. Если бы у омеги был защитник, он бы уже умолял, валялся в ногах, просил пощады. Может, это просто детская болтовня? Альфа прищурился, изучая Юнсо, но тот не дрогнул, и Одио решил отложить свои подозрения на потом. — Пройдём домой? — предложил он, и его голос стал мягче, почти ласковым, но в этой ласке была скрыта угроза. Он обнял Юнсо за талию, его рука легла тяжело, как ошейник, и повёл его к входу в особняк. Омега напрягся, чувствуя, как пальцы альфы сжимают его сильнее, чем нужно, но не сопротивлялся, держа Юнги крепче. Дверь открылась с тихим скрипом, и они шагнули внутрь — в холл с мраморным полом, высокими потолками и хрустальной люстрой, что отбрасывала холодные блики на стены. В это время со второго этажа за всем происходящим следил Хосок. Он стоял у окна своей комнаты, скрытый занавесками, и смотрел вниз, где разворачивалась эта сцена. Его кулаки сжались неосознанно, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, и он чувствовал, как гнев закипает в груди, горячий и яростный, как огонь, что не потушить. Он видел отца — Одио, чья тень всегда нависала над ним, чья жестокость разрушила его жизнь. А рядом — Юнсо, омега, чьё лицо было знакомо ему с детства, чьи тёмные глаза когда-то смотрели на него с теплом, когда он был ещё ребёнком, играющим в саду. Но теперь всё было иначе. Чем этот омега лучше его папы, Тэмина? Почему отец убил его, своего возлюбленного, перед глазами Хосока, а теперь привёл в их дом другого, как будто ничего не случилось? Хосок помнил тот день — крики, что разрывали тишину, кровь, что залила пол гостиной, и холодный взгляд Одио, что не дрогнул, когда он вонзил нож в грудь Тэмина. Хосок был тогда ребёнком, всего двенадцать лет, и этот кошмар остался с ним навсегда, выжигая в душе ненависть к отцу. Утром он слышал новости по радио — смерть в Аликанте, слухи о том, что Одио расправился с очередным врагом. Он знал, почему Юнсо здесь, знал, что Одио забрал его, как трофей. Но почему они приехали сюда, а не остались там? У Юнсо было состояние — дом у моря, деньги, что могли бы обеспечить им жизнь на годы. Почему они не сбежали? Эти вопросы жгли его, как угли, и он не находил ответа. Его взгляд упал на маленького мальчика в руках Юнсо — Юнги, около двух-трёх лет, с серебристыми волосами и лисьими глазами, что блестели любопытством. Хосок узнал его сразу. Тот новорождённый комочек, с которым он любил играть, когда взрослые уходили по делам. Он помнил, как качал его на руках, как Юнги смеялся, хватая его за пальцы, как его запах — чистый, детский, с ноткой моря — наполнял комнату. Впервые за несколько лет Хосок улыбнулся, глядя на него сверху. Как же он вырос, этот малыш, как изменился, но остался таким же светлым. Но вскоре улыбка альфы стала другой — коварной, острой, как лезвие ножа. Он нашёл слабое место Юнсо. Юнги был его сокровищем, его уязвимостью, и Хосок понял, как отомстить омеге за смерть папы. Если Одио забрал у него семью, он заберёт у Юнсо самое дорогое. Он спустился на первый этаж, шаги его гулко отдавались по мраморной лестнице, и вошёл в холл, где Одио и Юнсо стояли у входа. Хосок остановился, скрестив руки на груди, и его лицо было холодным, как лёд. Он смотрел на отца и омегу с безразличием, что скрывал бурю внутри. Юнги всё ещё был на руках у Юнсо, и его взгляд мельком скользнул к Хосоку, но альфа не дрогнул. — Я поехал, — сказал он, голос его был ровным, почти механическим. — И так опоздал. Он развернулся и вышел, не глядя назад, чувствуя, как гнев кипит в венах. Сейчас не время было срываться, не время показывать карты. Он сел в свою машину — старую, но быструю, что стояла у гаража, — и завёл двигатель. Рёв мотора заглушил его мысли, и он рванул прочь от особняка, оставляя за собой лишь пыль и эхо своего плана. Он найдёт способ. Ради папы. Ради себя. Хосок мчался по тёмным улицам Санта-Клары, его велосипед скрипел под напором педалей, а ветер бил в лицо, холодный и резкий, как пощёчина. Ночь окутала город своим чёрным покрывалом, и только редкие фонари отбрасывали тусклые пятна света на асфальт, что мелькал под колёсами. Он направлялся к дому Чонгука, своего лучшего друга, где его ждали тепло, смех и ощущение семьи, которого ему так не хватало. Но мысли о новой, так называемой «семье», что появилась в особняке Чонов, не отпускали его, крутились в голове, как назойливые мухи, что не прогнать. Понимание того, что у его отца теперь будет другой омега — не его папа, Тэмин, чья улыбка была его солнцем, — разрывало его на части. Это было как нож, что медленно вонзался в грудь, глубже с каждым вдохом, и Хосок чувствовал, как боль растекается по венам, горячая и неумолимая. Он не выдержал. Руки его дрогнули, пальцы разжались, отпуская руль велосипеда, и он зарылся ими в свои густые волосы, сжимая их у корней, как будто мог вырвать из головы эти мысли. Громкий, душераздирающий крик вырвался из его горла, эхом отражаясь от стен домов, что стояли вдоль улицы. Он зажмурил глаза, и слёзы, что он так долго сдерживал, жгли веки, грозя пролиться. Велосипед вильнул, потеряв управление, и тут яркий свет фар проезжающей машины ослепил его, как молния в ночи. Хосок открыл глаза, сердце заколотилось от ужаса, и он резко повернул руль вправо, пытаясь избежать столкновения. Колёса скользнули по асфальту, и он рухнул на землю, приземлившись на левую руку. Острая боль пронзила кости, вырвав из него ещё один крик, полный муки, а велосипед упал на правую сторону, с треском разбившись о бордюр. Металл скрипнул, спицы погнулись, и колесо беспомощно провернулось в воздухе, прежде чем замереть. Хосок лежал на спине, глядя в ночное небо, где звёзды сияли холодно и равнодушно, как свидетели его боли. Он не заметил, как слёзы начали течь по щекам, горячие и солёные, оставляя мокрые дорожки на коже. Его левая рука пульсировала, каждый вдох отзывался болью, но это было ничто по сравнению с пустотой в груди. Он смотрел на звёзды, ища в них хоть что-то — знак, утешение, ответ. — Папа... — прошептал он, и голос его дрожал, как лист на ветру. — Прости меня... Я так слаб... Слова растворились в ночном воздухе, и перед глазами всё поплыло, как будто мир решил уйти из-под ног. Темнота заполнила его сознание, мягкая и глубокая, как океан, что проглотил его целиком, и он провалился в забытье, лежа на холодном асфальте под равнодушным небом.

***

(Day & Night — Jung Seung Hwan)

Прошло несколько минут — или часов, он не знал, время потеряло смысл. Хосок очнулся, чувствуя, как холод земли пробирается сквозь одежду, проникая в кости. Он лежал неподвижно, дыхание было тяжёлым, и каждый вдох отдавался болью в сломанной руке. Ночь была тихой, только шорох листвы на ветру и далёкий гул машин нарушали её покой. Он медленно сел, морщась от боли, что пронзала левую руку, и с трудом поднялся на ноги, держась за неё здоровой рукой. Велосипед лежал рядом — разбитый, искорёженный, с погнутым колесом и сломанной рамой, — и Хосок бросил на него взгляд, полный усталости. Он не мог оставить его здесь, но и тащить с собой не было сил. Альфа пошёл вперёд, ковыляя в сторону дома Чонгука, жмурясь от боли, что вспыхивала при каждом шаге. Его рука болела нестерпимо, пульсировала, как живое существо, и он тихо скулил, сжимая зубы, чтобы не закричать снова. Улицы были пустынны, фонари отбрасывали длинные тени, что тянулись за ним, как призраки его прошлого. Он представлял дом друга — тёплый свет в окнах, запах пирогов, что готовил Минджу, смех Намджуна и Сокджина, — но с каждым шагом понимал, что не дойдёт. Силы покидали его, тело дрожало от боли и холода, и он остановился в узком переулке, где ветер завывал между стен домов, как потерянный голос. Хосок сел на бордюр, прислонившись спиной к кирпичной стене, и достал из кармана телефон. Экран был разбит, трещины паутиной расползлись по стеклу, но он всё ещё работал. Пальцы дрожали, когда он печатал сообщение Чонгуку:«Не жди меня, я не приду». Он нажал «отправить», и телефон выпал из его рук, звякнув о бетон. Хосок поднял взгляд к небу, где звёзды сияли ярче, чем раньше, и его глаза, полные надежды, всматривались в каждую из них, как будто там был ответ, как будто там был его папа. — Папа... — прошептал он, и голос его был хриплым, полным тоски. — Я нуждаюсь в тебе... Мне уже пятнадцать, папа, но до сих пор я так и не познал вкус любви и заботы... Я отчаянно жду тебя... Но тебя всё нет, ну где же ты... — Он звал своё спасение, свою звезду, что исчезла три года назад, и слёзы снова потекли по его щекам, горячие и неудержимые. Он зарылся рукой в волосы, сжимая их у корней, и закрыл глаза, чувствуя, как одиночество сдавливает грудь, как пустота растёт внутри, как будто часть его души умерла вместе с Тэмином. Вдруг со стороны переулка послышались шаги — мягкие, осторожные, почти нереальные. Хосок открыл глаза и поднял взгляд, не веря тому, что видел. Перед ним стоял омега — высокий, худой, с тёмными волосами и глазами, что сияли теплом, знакомым и родным. Его папа, Тэмин, смотрел на него с улыбкой, что была как луч света в этой тёмной ночи. Хосок замер, дыхание сбилось, и слёзы хлынули сильнее. — Папа... — единственное, что он смог прошептать, прежде чем бросился вперёд, кинувшись в родные объятия. Он вцепился в омегу, его руки обхватили его талию, и он уткнулся лицом в его грудь, вдыхая запах — тот самый, с ноткой моря и чего-то сладкого, что был его домом. Это было нереально, но Хосок не думал об этом, он просто держался, боясь, что Тэмин исчезнет, как мираж. — Мой мальчик, — сказал Тэмин, и голос его был мягким, как шёпот ветра, полным любви. — Ты ждал меня три года, почему не можешь отпустить меня, малыш? — Он нежно гладил сына по густым волосам, его пальцы скользили по прядям, успокаивая, как в те времена, когда Хосок был маленьким. — Мне так одиноко, папочка, — всхлипнул Хосок, и слёзы текли ручьём, пропитывая рубашку омеги. — Так плохо без тебя... — Он жался к нему, как маленький ребёнок, дрожа от страха, что это видение исчезнет, как дым на ветру. Тэмин улыбнулся, его глаза блестели теплом, и он прижал сына ближе, обнимая его так крепко, как будто мог забрать всю его боль. — Мой умничка, — прошептал он, и голос его дрожал от нежности. — Я так тобой горжусь, ты таким хорошим вырос, сыночек... Любовь моя, ты не одинок. Ни в коем случае не одинок, я всегда с тобой, вот тут... — Он мягко положил руку на грудь Хосока, туда, где билось его сердце, и тепло этого прикосновения разлилось по телу альфы, как солнечный свет. — Пап... Не уходи, пожалуйста, не оставляй меня... — тихо просил Хосок, обнимая омегу всеми конечностями, цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг. Тэмин улыбнулся ещё шире, садясь рядом с сыном на холодный бордюр, и поцеловал его в висок, затем в щёчку, оставляя на коже тёплый след. Он обнимал его долго, крепко, пока ночь окружала их своей тишиной, и Хосок чувствовал, как боль в руке отступает, как одиночество растворяется в этом прикосновении. Вскоре послышались голоса — далёкие, приглушённые, но приближающиеся. Шаги, шорох листвы, чей-то оклик. Тэмин поднял взгляд, посмотрел на сына, и его глаза, глубокие и бездонные, встретились с глазами Хосока. Он улыбнулся, мягко и печально, и прошептал: — Ты не одинок, мальчик мой. У тебя прекрасные друзья, ты не должен чувствовать себя одиноким. Береги их, малыш, и сам не грусти. Ты приобретешь всё, чего тебе не хватает, главное — не падай духом, сынок... Он наклонился и поцеловал Хосока в лоб в последний раз, его губы были тёплыми, как летний дождь, и в этом поцелуе была вся любовь, что он не успел дать при жизни. А затем он исчез — растворился в воздухе, как дым, как тень, что ушла с первым лучом света. Хосок протянул руку, пытаясь схватить его, удержать, но пальцы прошли сквозь пустоту, и всё, что он услышал, — противные звуки больничных аппаратов, что ворвались в его сознание, как гром в ясный день. Он открыл глаза, и вместо звёздного неба над ним был белый потолок, вместо переулка — больничная палата, вместо Тэмина — тишина, что звенела в ушах. Хосок проснулся в больничной палате, его тело было мокрым от холодного пота, что пропитал тонкую простыню, облепившую кожу, как ледяная паутина. Он лежал на узкой кровати, окружённый белыми стенами, что казались слишком яркими в тусклом свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь занавески. Потолок над ним был белым, безупречно чистым, но пустым, как его взгляд, что застыл в этой бесконечной белизне. Дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась неровно, и он чувствовал, как капли пота стекают по вискам, оставляя холодные дорожки на коже. Он моргнул, пытаясь прогнать остатки сна — видения Тэмина, его тёплые руки, его голос, что звал его из темноты, — но реальность ворвалась в сознание, как резкий свет в глаза.

***

Краем уха он уловил голоса — знакомые, тёплые, полные тревоги и облегчения. Это были голоса его друзей — Чонгука, Намджуна, Сокджина — и мягкий, заботливый тон Минджу, папы Чонгука, что звучал, как колыбельная из его детства. Улыбка — слабая, почти незаметная — тронула его губы, и тепло разлилось по груди, смягчая холод, что сковал его после сна. Он не один. Папа был прав. Эти голоса, эти люди были его якорем, его светом в той тьме, что грозила поглотить его. Он повернул голову, морщась от боли в левой руке, что всё ещё пульсировала под гипсом, и услышал, как дверь палаты скрипнула, открываясь. В палату ворвались друзья, их шаги были быстрыми, почти паническими, и в следующую секунду они окружили его кровать. Намджун и Сокджин, двойняшки Ким, бросились к нему первыми, откинувшись на альфу с такой силой, что кровать скрипнула под их весом. Их руки обхватили его в крепких объятиях, и Хосок почувствовал тепло их тел, запах кофе и мяты, что всегда витал вокруг них.— Дурак! Как же ты нас напугал! — возмутились они в один голос, их слова слились в единый поток, полный тревоги и любви. Намджун нахмурился, его тёмные брови сошлись над глазами, а Сокджин слегка шлёпнул Хосока по плечу, тут же одёрнув руку, вспомнив о его травме. Хосок улыбнулся шире, несмотря на боль, что вспыхнула в руке от их порыва. Эта забота, этот шум, эти голоса были его спасением, и он чувствовал, как сердце становится легче, как будто тяжесть последних часов начала растворяться в их присутствии. — Я вас понял, только не давите на руку, мне больно... — тихо прохрипел он, и голос его был слабым, надтреснутым, как будто горло пересохло от криков в ночи. Друзья тут же отстранились, их лица смягчились от беспокойства, но один маленький комочек остался. Хосок удивлённо опустил взгляд и увидел Юнги — малыша двух-трёх лет, что лежал на его груди, прижимаясь к правому боку альфы. Его серебристые волосы щекотали лицо Хосока, а маленькие ручки цеплялись за его рубашку, как будто он искал защиты. Альфа замер, неуверенно обнимая ребёнка здоровой рукой, и его взгляд скользнул к порогу палаты. Там стояли два омеги — Минджу, с его доброй улыбкой и тёплыми глазами, и Юнсо, новый омега его отца, чьё присутствие заставило Хосока нахмуриться. Юнсо выглядел усталым, его тёмные волосы были растрёпаны, а под глазами залегли тени, но он держался прямо, как будто собирал последние силы. Хосок перевёл взгляд на Чонгука, что стоял рядом с кроватью, и его брови сошлись в тёмной линии. — Что здесь происходит? — спросил он, голос его был резким, полным подозрения, и он сжал губы, ожидая ответа. Омеги медленно подошли ближе, и Юнсо опустился на стул рядом с кроватью Хосока, его движения были осторожными, почти робкими. Он перевёл взгляд на друзей альфы, затем на Минджу, и наконец остановился на Хосоке. Его глаза были полны чего-то, что альфа не мог понять — боли, вины, надежды? — Можно... Можно я поговорю с вашим другом наедине...? — несмело, почти шёпотом спросил он, и его голос дрожал, как лист на ветру. Он улыбнулся — слабой, вымученной улыбкой, — и эта улыбка стала чуть ярче, когда Минджу обнял его за плечи, поддерживая, как старший брат. — Конечно, мы выйдем, — сказал Минджу, его голос был мягким, но твёрдым, и он кивнул друзьям, давая знак покинуть палату. Чонгук, Намджун и Сокджин переглянулись, их лица выражали смесь любопытства и беспокойства, но они послушались, направляясь к двери. Минджу бросил взгляд на Юнсо, шепнув ему что-то вроде «Удачи», и вышел последним, тихо прикрыв дверь за собой. Палата погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим дыханием Юнги, что всё ещё спал на груди Хосока, и далёким писком аппаратов за стеной. Альфа смотрел на Юнсо с холодом в глазах, его лицо было непроницаемым, как маска, но внутри бушевала буря — гнев, боль, ненависть. — О чём вы хотите поговорить со мной? — начал он, и голос его был резким, как удар хлыста. — О том, что у вас с моим отцом любовь и что вы вышли за него замуж не из-за его денег, а потому что любите? Не лгите самому себе, прошу, это смешно. Все так делают, а на деле все такие же шлюхи. — Он выплюнул эти слова, не сдерживая яда, что кипел в нём, и даже не взглянул на Юнги, что мирно спал, уткнувшись в его грудь. Малыш вздохнул во сне, его маленькие феромоны — ещё не сформировавшиеся, слабые, с ноткой моря — смешивались с запахом Хосока, но альфа лишь фыркнул, бросив на ребёнка взгляд, полный раздражения. Он с трудом сдвинул его чуть в сторону, здоровой рукой показывая Юнсо, чтобы тот забрал сына, его глаза ясно говорили: Убери его от меня. Юнсо замер, его лицо побледнело от слов Хосока, но он быстро взял себя в руки. Он наклонился, осторожно поднимая Юнги к себе на колени, и прижал его к груди, чувствуя, как тепло сына успокаивает его дрожь. Малыш сонно заворочался, но не проснулся, уткнувшись личиком в шею папы. Омега опустил взгляд, и его голос стал тише, почти шёпотом, чтобы слова не долетели до ушей ребёнка. — Я... Я не люблю твоего отца, — сказал он, и в его тоне не было ни капли лжи, только усталость и боль. — Я просто хочу попросить... — Он замолчал, сдерживая слёзы, что жгли глаза, и сглотнул ком в горле. — Не люби, не принимай, не защищай, просто не обижай. Моему ребёнку ждёт непростое детство, пока я жив, я смогу защитить его, но после... — Его голос дрогнул, и он опустил голову, пряча лицо в волосах Юнги. Хосок прищурился, переводя взгляд на сводного брата, что теперь сидел на коленях у Юнсо. Юнги открыл глаза, как только его забрали из объятий альфы, и смотрел на Хосока с опаской, его лисьи глазки блестели тревогой. — После что? — резко спросил Хосок, и его голос был полон скептицизма. — Что вы сможете сделать против моего отца? Он сломает вас, как сломал всех. Вы думаете, что сможете что-то изменить? — Он смотрел на Юнсо с презрением, но в глубине души чувствовал укол сомнения — этот омега выглядел не так, как он ожидал, не как те, кто лебезил перед Одио ради денег. — Не важно... — тихо ответил Юнсо, поднимаясь со стула. Он удобнее взял Юнги на руки, прижимая его к себе, и малыш уткнулся личиком в шею папы, прячась от испепеляющего взгляда Хосока. Омега сделал шаг к двери, но остановился, обернувшись к альфе. — И да, Хосок... Ты спрашивал, как ты тут оказался. Тебя привёл папа Чонгука. Он нашёл тебя без сознания недалеко от своего дома, когда возвращался с работы. Хосок сжал губы, его взгляд потемнел, и он отвернулся, глядя в окно, где утренний свет пробивался сквозь занавески. — Хоть мне всего пятнадцать, и в мои годы ребята развлекаются с друзьями, тогда как я вынужден страдать, — сказал он, и голос его был полон яда, что копился годами. — И только из-за вас. Юнсо опустил голову, чувствуя, как слова альфы режут его, как нож. Он понимал, что тот имел в виду — боль потери, обиду, что теперь в его жизни появился чужой омега и его сын, заняв место, что принадлежало Тэмину. Он молча кивнул, оставляя на столе пакет с купленными продуктами — фрукты, сок, немного сладостей, что он принёс для Хосока, — и вышел, тихо прикрыв дверь. Ему было больно видеть эту ненависть в глазах мальчика, но он понимал её. Хосоку было обидно, Хосоку было больно из-за потери папы в таком раннем возрасте. Хоть альфе всего пятнадцать, Юнсо не увидел в его взгляде подростковой шалости или детской злобы — это были глаза взрослого, осознанного человека, чья душа состарилась раньше времени. Он слышал, что человек взрослеет, когда теряет кого-то близкого, но только теперь, глядя на Хосока, понял, что это значит. Он сам потерял мать, но боль Хосока была другой — глубокой, как бездна, что поглотила его детство.

***

Спустя неделю Хосока выписали из больницы. Всю неделю к нему приходили друзья — Чонгук с его неугомонной энергией, Намджун с его спокойной поддержкой, Сокджин с его шутками, что заставляли альфу улыбаться даже сквозь боль. Они приносили еду, книги, рассказывали новости, и их присутствие было как тёплый свет в холодной палате. Но Юнсо тоже приходил — каждый день, с Юнги на руках или с маленьким пакетом еды, что он оставлял у порога. Хосок не пускал его в палату. Каждый раз, когда омега стучал в дверь, альфа отвечал холодным «Уходи», а если Юнги оказывался рядом, его слова становились ещё резче. «Забирай своего сопляка и вали», — бросал он, и малыш, слыша эти крики, начинал плакать, его большие глаза наполнялись слезами, а маленькие ручки тянулись к папе. Юнсо молча забирал сына и уходил, но возвращался снова, как будто надеялся, что однажды Хосок смягчится. Друзья пытались вмешаться. Минджу, с его мягким голосом и тёплыми руками, что обнимали Хосока, как родного сына, ругал его: «Он ребёнок, Хоби, он не виноват в том, что делает Одио». Намджун и Сокджин присоединялись, их голоса звучали в унисон: «Юнги не выбирал эту жизнь, не будь к нему так жесток». Но Хосок лишь косо смотрел на них, его взгляд был твёрдым, как камень, и ясно говорил: Моё отношение не изменится. Он понимал, что они правы, где-то в глубине души чувствовал укол вины, но гнев и обида были сильнее. Доктора, выписывая его, сказали, что нужен постельный режим — рука ещё не зажила, и любое лишнее движение могло навредить. Хосок кивнул, и в глубине души был рад этому. Он знал, что дома его ждёт Одио, и понимал, что отец накажет его, как только он выздоровеет. Наказания были привычным делом — ремнём, кулаками, словами, что резали глубже любого удара, — и Хосок уже не боялся их, но мысль о том, что это случится на глазах у Юнсо и Юнги, заставляла его сжиматься от отвращения. Он не хотел, чтобы эти новые «члены семьи» видели его слабость. И вот наступил Новый год. Одио уехал в командировку в Италию — дела мафии, что он вёл за пределами полуострова, — и Юнсо впервые за долгое время вздохнул с облегчением. Его плечи расправились, и он решил подготовить дом к празднику, дать Юнги хоть немного радости. Особняк Чонов был огромным, но мрачным — тёмные стены, пустые коридоры, холодный мрамор, что отражал каждый звук. Три года никто не смел украшать его — после смерти Тэмина Хосок запретил любые праздники, и слуги знали, что молодой господин не потерпит гирлянд, ёлок или смеха в этих стенах. Но Юнсо, не зная этого или игнорируя, взялся за дело. Он позвал горничных, и вместе они начали украшать гостиную — повесили гирлянды, что мягко мерцали золотым светом, расставили игрушки, принесли ёлку, чьи ветви пахли лесом и зимой. Хосок смотрел на это сверху, с лестницы второго этажа, и его губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели от ненависти. Он видел, как Юнсо отдаёт команды горничным, как его голос звучит тихо, но уверенно, как он распоряжается в этом доме, что был его святилищем, его памятью о папе. Это было как удар в грудь — чужак, омега, что занял место Тэмина, теперь менял порядок, что Хосок охранял три года. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, и он чувствовал, как гнев растёт, как будто огонь, что пожирал его изнутри. — Малыш, давай это сюда... — сказал Юнсо, показывая Юнги, куда повесить следующую игрушку — маленького стеклянного оленя, что блестел в свете лампы. Мальчик послушно кивнул, его маленькие ручки потянулись вверх, и он повесил игрушку на ветку, чуть покачиваясь на носочках. Юнсо улыбнулся, глядя на сына с такой нежностью, что это резануло Хосока, как нож. Закончив, омега взял Юнги на руки, подбрасывая его в воздух, и поцеловал в обе пухлые щёчки, хваля за работу. — Ну что, включаем гирлянду, лисёнок? Юнги быстро-быстро закивал, его серебристые волосы подпрыгнули, и он громко завизжал от восторга, когда Юнсо щёлкнул выключателем. Гирлянда зажглась, и дом осветился тёплым золотым светом, что отражался в его глазах, полных детского счастья. — Как класиво... Папааа!!! — закричал он, хлопая в ладоши и глядя на ёлку с блестящими глазками, что сияли, как звёзды. Хосок услышал этот визг, и его лицо исказилось от раздражения. Он хмыкнул, бросив на них взгляд сверху, полный презрения, и повернулся к своей спальне. Он не хотел видеть это, не хотел слышать, как Юнги радуется, как Юнсо улыбается, как они вторгаются в его мир. Он знал, что малыш может побежать к нему с просьбами спуститься вниз, посмотреть на ёлку, и эта мысль вызывала только отвращение. «Эта пиявка», как он называл омежку, не заслуживала его внимания, и Хосок шагнул в свою комнату, хлопнув дверью так, что звук эхом разнёсся по коридору. Ему было ужасно плохо от одной мысли, что теперь его жизнь изменится навсегда. Он сел на кровать, глядя в тёмное окно, где отражались огоньки гирлянды из гостиной, и чувствовал, как ненависть к Юнсо и Юнги растёт, как буря в груди. Он не понимал своей неприязни к сводному брату — где-то в глубине души он знал, что Юнги всего лишь ребёнок, что он не успел сделать ничего плохого в своей короткой жизни, что он не виноват в грехах отца. Но детская обида, ревность, понимание того, что у Юнги есть любящий папа, в то время как его собственный ушёл навсегда, заставляли Хосока ненавидеть младшего. Он понимал, что так нельзя, что это неправильно, но не мог остановить этот огонь, что жег его изнутри, оставляя лишь пепел там, где когда-то была надежда. Чон тяжело глотает внутри себя горькую обиду, стараясь сдержать этот ком, что застрял в горле, и быстрым движением смахивает злые, горячие слёзы, которые давно уже накопились в его усталых глазах и жгли их, словно раскалённые угли. Всё-таки завтра наступает долгожданный новый год, и альфа, несмотря на всё своё внутреннее смятение, твёрдо решает, что не хочет встречать этот праздник в таком подавленном и мрачном настроении, полном тяжёлых мыслей и разочарований. Пролежав несколько долгих минут на своей кровати, погружённый в раздумья, альфа вдруг слышит, как тихо скрипит дверь в его комнату, медленно открываясь, и кто-то осторожно входит внутрь. Он моментально напрягается, но тут же решает притвориться спящим, закрывая глаза и замедляя дыхание, думая, что это, скорее всего, заглянул Юнсо, чтобы проверить его или сказать что-то перед сном. Однако вскоре Чон понимает, что ошибся в своих предположениях, потому что вместо Юнсо к нему на кровать с большим трудом, пыхтя и сопя, взбирается маленький омежка, крошечный и неуклюжий, который затем начинает внимательно разглядывать своего старшего брата, устроившись прямо перед ним. Мальчик ложится совсем рядом, уткнувшись своим крохотным носиком в чужую широкую грудь, и замирает, словно ища тепла и защиты. Чон, всё ещё притворяясь спящим, украдкой наблюдает за ним через приоткрытые ресницы и думает: Юнги ведь мог бы пойти к своему папе, в его уютную комнату, где всегда горит мягкий свет, так почему же он выбрал именно это место, почему пришёл сюда, к нему? Ответ на этот вопрос альфа находит спустя несколько напряжённых минут, когда из зала до его чуткого слуха доносятся громкие, резкие звуки — сначала ругательства, грубые и злые, а затем глухие удары и отчётливые звуки избиения, от которых внутри всё холодеет. Хосок опускает взгляд на маленький дрожащий комочек, который всё сильнее жмётся к нему, и сглатывает тяжёлый ком в своём горле, чувствуя, как сердце сжимается от осознания того, о каком страшном аде для своего сына говорил ему Юнсо в их последнем разговоре. Альфа шумно вздыхает, пытаясь прогнать эти мысли, затем медленно поднимается с кровати, подходит к двери своей комнаты и тщательно запирает её на замок, чтобы никто не смог войти. После этого он возвращается обратно, ложится рядом с мальчиком, бережно прижимает к себе этот маленький, тёплый комочек и, наконец, засыпает, ощущая странное умиротворение, несмотря на бурю внутри. Конечно, у Хосока никуда не делась та жгучая ненависть, что кипела в нём годами, и всё же он не мог отрицать, что этот маленький омежка вызывал в нём жалость — факт, который он сам не хотел признавать, но который был очевиден. Утром, едва проснувшись, альфа, как и ожидалось, устроит настоящий скандал, громко возмущаясь: почему этот ребёнок оказался в его кровати, неужели у него нет своей собственной комнаты, где он мог бы спать спокойно и не мешать ему? На эти резкие слова маленький омежка, не выдержав, расплачется, его глаза наполнятся слезами, и он, всхлипывая, убежит в свою комнату, оставив Хосока одного с его гневом и смятением. — Значит, ты всерьёз думаешь о том, чтобы выставить этого омегу вместе с его ребёнком из дома? Ты хоть представляешь, как это можно провернуть, Хосок? — спрашивает Намджун, внимательно глядя на своего друга, который только что пришёл к ним в гости. Пока папа Чонгука, Минджу, суетился на кухне, готовя вкусный праздничный ужин для своих любимых мальчиков, друзья расположились в уютной гостиной, греясь у камина и обсуждая планы Хосока относительно Юнги и его папы, которые, похоже, давно уже стали для альфы настоящей головной болью. — Помнишь тот день в больнице, когда Юнсо вдруг захотел поговорить со мной наедине? — начал Хосок, задумчиво глядя в огонь, потрескивающий в камине. — Тогда он как будто невзначай намекнул, что у него есть какое-то место, куда он может сбежать от моего отца, если всё станет совсем невыносимо. Я до сих пор не могу понять, куда он имел в виду — может, к родственникам каким-то дальним, а может, вообще на Канарские острова, хотя это звучит как полная чушь, учитывая их положение. Но, честно говоря, это не так уж и важно, куда именно он собрался бы. Главное сейчас — придумать, как заставить его уйти из дома вместе с этим его мелким выродком, чтобы они больше не путались у меня под ногами. А после этого мне нужно будет заняться отцом — избавиться от него раз и навсегда, а затем перевернуть весь этот порядок в нашем государстве, который давно прогнил и только мешает жить. — Хосок говорил тихо, но в его голосе чувствовалась стальная решимость, а в глазах друзей, слушавших его, мелькнул тревожный огонёк — они знали, что когда в глазах альфы загорается такой опасный блеск, это не сулит ничего хорошего. — Мальчики, идите скорее к столу, всё уже готово, скоро пробьёт двенадцать! — раздался громкий и тёплый голос Минджу из столовой, прерывая их напряжённый разговор. Друзья переглянулись, отложили свои мрачные темы и послушно направились к праздничному столу, где их уже ждали угощения и подарки. Первым делом они принялись обмениваться заранее приготовленными сюрпризами, смеясь и радуясь, как дети, а затем, когда часы наконец пробили полночь, все подняли свои бокалы и громко чокнулись, встречая новый год. Минджу, сияя доброй улыбкой, встал во главе стола и начал свою традиционную речь, обращаясь к альфам, которых он считал своей семьёй: — Мальчики мои, я от всего сердца поздравляю вас с новым годом! Хочу пожелать, чтобы вы всегда оставались вот так вместе, дружили, поддерживали друг друга и радовали меня своим единством. Пусть этот год станет для каждого из вас одним из самых лучших, самых ярких времён в вашей жизни. Я люблю вас всех, вы все мои сыновья, хоть и не каждого из вас я родил сам. Цените друг друга, любите, берегите — мне больше ничего не нужно от вас, мои дорогие. Минджу широко улыбнулся, и все снова подняли бокалы, звеня стеклом. Кто-то отпил свой сладкий сок, кто-то пригубил детское шампанское, а кто-то просто расслабился в кресле, наслаждаясь этим тёплым моментом и ощущением праздника, которое наполняло дом.

***

Тем временем в большом, холодном особняке маленький омежка, Юнги, сидел один под ёлкой, украшенной яркими гирляндами, и тихо шмыгал носом, вытирая слёзы. Он встречал новый год в полном одиночестве, потому что его папа и Одио закрылись в спальне, оставив мальчика одного. Юнги не знал точно, ругаются ли они там или происходит что-то другое, но он ясно слышал болезненные крики и стоны своего папы, которые доносились через толстые стены. Так, спрятавшись под колючими ветками ёлки, сжимаясь в комочек и тихо плача, маленький омежка встретил новый год, окружённый только холодом и одиночеством.