about soulmates and inevitable doom

      Чонгук мог бы написать руководство под названием «Чего ожидать, если вы живете вместе с двумя соулмейтами (особенно, если вы еще не нашли своего соулмейта и немного грустите)». Но опять же, никогда нельзя быть уверенным, что характерно для всех соулмейтов, а что уникально для Чимина и Тэхена.       То, что эти двое оказались соулмейтами, пожалуй, было самой неудивительной вещью во вселенной. Чонгук догадывался об этом еще до переезда к ним и до случая с шариковой ручкой, так что, видимо, он накаркал, но хотя бы выиграл немало денег на этом.       (Тэхен поднес к коже ручку, чтобы оставить сообщение своему соулмейту, но та взорвалась в его руке, оставив темно-синее пятно. Абсолютно никто не удивился, когда рука Чимина окрасилась в такой же синий, и по его пальцам растеклись такие же чернильные полосы. Он посмотрел на пятно с большой любовью и сказал: «Можно было бы и более приятное первое сообщение оставить, придурок»).       Чимин с Тэхеном могут быть иллюстрацией к определению «влюблены по уши», но соулмейт — не всегда любовный интерес. Иногда это друг, лучший друг, брат или сестра. Для Чимина с Тэхеном, однако, все было очевидно. Они входят в те счастливые два процента, которые были знакомы друг с другом к тому моменту, когда им исполнилось двадцать, и им уже не нужно было искать друг друга, общаясь через сообщения на коже.       Чонгук уже привык к взглядам, прикосновениям и сексуальным намекам. Они и раньше все это делали, хоть и настаивали, что не встречаются, пока Тэхену не исполнилось двадцать, и вот тогда они отбросили всю осторожность и приняли свою судьбу как источник номер один травмирующего опыта в жизни Чонгука. Чонгук же много лет назад научился стучаться, но теперь он еще и вынужден видеть то, что они пишут на своих руках. Это не всегда пошлости, но когда это они, то с ними идут и показательные рисунки.       (Глава Один: Ожидайте, что они забудут о существовании телефонов)       Когда у них случается очередная привычная, но излишне драматичная ссора, один из них решается на самопожертвование и пишет или рисует что-нибудь непристойное на видимой части тела. Весьма захватывающе видеть, как Чимин врывается в квартиру с желанием убивать и гигантским, удивительно детализированным членом на лице.       Чонгук привык. Он не против жить с соулмейтами, он любит Чимина и Тэхена, и он знает, что они любят его.       (Глава Два: Приготовьтесь к неизбежному и необоснованному одиночеству)       Дело не в том, что он одинок. Просто он чувствует себя одиноким. И немного завидует.       Когда ты растешь вместе с Чимином и Тэхеном, иногда ты чувствуешь себя так. Пусть хоть все трое и близки, у Чимина с Тэхеном есть кое-что еще, что-то только между ними двумя. Их связь всегда будет главной, всегда будет нереальной, потому что она была предначертана звездами. Чонгук сам наблюдал и наблюдает за тем, как выглядит связь между соулмейтами. И он тоже хочет этого, потому что… кто бы такого не хотел? Соулмейт Чонгука, видимо, не хочет.       Чонгуку исполнилось двадцать одиннадцать месяцев назад. Уже почти год он пытается достучаться до своей второй половинки. Первое сообщение, которое он накарябал у себя на предплечье: «Сегодня мне исполнилось 20». А потом: «Ты здесь?» Он писал почти каждый день, прося соулмейта ответить. Рассказывал о себе, стараясь не раскрывать слишком много, потому что пусть это и соулмейт, он все еще незнакомый человек. Иногда он рисовал. Но так и не получил ответа и по прошествии месяцев перестал делать это так часто.       Объяснения отсутствия ответа от вашего соулмейта:       1. Ему или ей еще не исполнилось двадцать. Вы не можете получать сообщения до двадцати.       2. Он или она мертвы. Мрачно, но такое случается.       Правда в том, что Чонгук точно знает, что его соулмейт жив, и ему уже больше двадцати. Иногда у него на руках появляются случайные чернильные пятна, несмотря на то, что он не брал в руки ручку весь день. Пару раз на тыльной стороне его ладони появлялся список покупок. Его соулмейт прекрасно слышит его, просто нагло игнорирует. Это бесконечно расстраивает и невероятно бесит.       Однажды, когда это его особенно достало, он написал на руке: «Я получил твой дурацкий список продуктов. У меня на руке написано яйца и клюквенный сок, но написать «Привет» ты не можешь?» Он ждет, но не то чтобы всерьез ожидает получить ответ. Ниже он пишет: «Отстойный же сок ты любишь», — и сердито идет стирать список, надеясь, что соулмейт что-то забудет, потому что с его кожи он тоже исчезнет.       (Какое-то время назад ему надоедает быть вежливым).       — Как этот человек вообще может быть моим соулмейтом, — стонет Чонгук Чимину с Тэхеном уже не в первый раз. — Я даже не знаю его, но понимаю, что мы разные. Он даже не хочет признавать, что я существую.       — Может, это какой-то баг, и он не получает твоих сообщений, — предполагает Тэхен и пожимает плечами, когда Чонгук скептически смотрит на него. — Это же реально. Не знаю. Я же не учёный.       — Я знаю, как протестировать эту теорию, — говорит Чимин, сидящий на диване рядом с Тэхеном, — рисуй на своем лице члены всю неделю. Он точно отреагирует.       — Только недостатком будет мое лицо все в членах, — сухо отвечает Чонгук.       — Такова жизнь, — просто говорит Чимин. — Иногда приходится оказаться с кучей членов на лице и сделать все возможное.       Бесконечная мудрость старшекурсника Пак Чимина. Чонгук чувствует, что за этим стоит какая-то история, но понимает, что ему лучше не знать.       Он уже почти дошел до такой стадии отчаяния, что готов воплотить в жизнь идею с членами. Почти. Однако оставшаяся крупица достоинства не позволяет ему появиться на занятиях с кучей членов на лице. Однако он не гнушается плеваться пустыми угрозами.       «Мои друзья сказали мне, что мне надо изрисовать лицо членами, чтобы ты ответил», — пишет он на руке перед сном. Нетерпеливо постукивает ручкой и дополняет: «Я знаю, что ты там. Тебе вообще не интересно?»       Когда Чонгук просыпается следующим утром, его сердце подпрыгивает в груди, потому что сообщения, написанные прошлой ночью, стерты, и на их месте красуется другое, написанное черным маркером. Он садится с колотящимся сердцем. Это не список продуктов. Это что-то, предназначенное ему.       Волнение спадает, как только он читает слова. Видимо, он сам виноват, что надеялся на что-то. Не стоило ожидать чего-то от человека, который целый год отказывался с ним говорить.       Пять слов. «Я не заинтересован во встрече».       Чонгук переворачивает обе руки, ища другие сообщения, хоть и понимает, что их не будет. Это всего лишь одно предложение, которое он перечитывает снова и снова. Не стоило ничего ожидать, но это похоже на удар под дых.       Это до смешного разочаровывает. Чонгук натягивает толстовку и скрывает сообщение, как будто это поможет забыть, как ему сейчас горько, грустно и сердито. Это не помогает.       Чимин с Тэхеном уже поднялись. Чонгук слышит телевизор в гостиной. Его соседи сидят на диване, Чимин прислонился к плечу Тэхена. У них на двоих одна тарелка хлопьев, они смотрят шоу, в котором людям помогают найти их соулмейтов, отвозя их в другие страны и снимая их первую встречу. Иногда люди в шоу закатывают истерики, когда встреча становится неловкой из-за камер и шумихи, чтобы зрители не переключали канал. «Вы хотя бы встретили своих соулмейтов», — хочет закричать в телевизор Чонгук. Чимин с Тэхеном смотрели каждую серию.       Чимин слышит его приближение и говорит, не отрывая глаз от телевизора:       — Хей, Гуки. Двадцатичетырехлетняя фигуристка, говорящая только по-корейски, собирается встретиться с двадцатиоднолетним студентом-фотографом, который говорит только по-польски. Будет весьма эмоционально.       Тэхен поворачивается, чтобы посмотреть на него, и Чонгук не уверен, что его выдает: лицо или язык тела. Он не очень хорош в сокрытии своих эмоций, а Чимин с Тэхеном знают его достаточно хорошо, чтобы читать как открытую книгу.       — Что случилось? — спрашивает Тэхен, отчего Чимин тоже поворачивается.       Чонгук останавливается рядом с диваном, теребя рукав толстовки, и облизывает губы.       — Он сказал, что не хочет встречаться, — вот что он решает сказать. Выходит более несчастно, чем планировалось.       Чимин и Тэхен одинаково хмурятся. Чимин внезапно выпрямляется и тянется к Чонгуку.       — Ну что за придурок, — говорит он, притягивая Чонгука за толстовку к себе, обхватывает его руками за талию и утыкается виском в его ребра. — Ты заслуживаешь лучшего соулмейта.       — Мы будем твоими соулмейтами, — говорит Тэхен, и Чонгук слабо улыбается. Звучит немного слишком горько.       — Хотелось бы, — говорит он.       Такие вещи нельзя выбирать. Вот почему они зовутся соулмейтами. Чонгук просто хотел узнать, каково это.       Чимин тянет его вниз, чтобы он сел в узком пространстве между ним и Тэхеном. Это, должно быть, выглядит нелепо: они втроем уселись, плотно прижавшись друг к другу, на половинке дивана — но Чонгуку уже давно все равно. Он привык к отсутствию личного пространства.       — Ты что-нибудь ответил? — спрашивает Чимин.       Чонгук качает головой. Он не знал, что сказать. То сообщение казалось таким законченным. Таким кратким после всех тех сообщений, что писал Чонгук.       — Кто вообще сказал, что тебе нужен соулмейт, — говорит Тэхен, полный решимости.       Легко тебе говорить, хочет сказать Чонгук, но это было бы несправедливо. Они просто пытаются ему помочь.       — Тэ прав, — говорит Чимин. — У тебя есть мы. Мы лучше, чем соулмейт.       Чонгук слегка всхлипывает, но улыбается, на этот раз искренне. Чимин и Тэхен тоже выглядят счастливее, потому что заставили его улыбнуться. Чимин взъерошивает его волосы.       — Вот так. К черту его. Он многое упускает.       Чонгук не сомневается, что Чимин с Тэхеном без колебаний пришли бы к его соулмейту и разобрались бы с ним, если бы у них был хоть какой-то способ узнать, кто это. Эта мысль заставляет почувствовать себя лучше. Но как бы он ни хотел, он не может просто сказать: «Да пошел он».       — Я бы хотел хотя бы встретиться с ним, — бормочет он, кусая губу и глядя в телевизор, не вдумываясь в то, как двадцатичетырехлетняя фигуристка всхлипывает, держась за руки со своим соулмейтом.       Он знает, что Чимин с Тэхеном переглядываются за его спиной.       — Встретишься, — говорит Тэхен. — Он тебе не нужен, но я выслежу этого засранца, если ты хочешь. /       Чонгук не знает, что Тэхен планировал делать, но это, оказывается, и не нужно.       Происходит сразу столько всего, что впоследствии будет похоже на судьбу.       Недавно он заинтересовался рисованием и в свободное время тренировался в дополнение к своим обычным занятиям, так как в этом семестре места на всех занятиях по рисованию были уже заняты. Ему разрешили использовать студию, поэтому он ушел позже обычного. И именно поэтому от скулы до подбородка у него красовалась красная полоса. И так как скоро был его день рождения, он направился не домой, а в центр города за покупками.       Другими словами, множество отдельных решений привели его туда, где он сейчас. Он немного раздраженно смотрит в витрину, как в зеркало, и царапает краску на щеке, пытаясь ее стереть. Но это акрил, и он не оттирается. Вскоре Чонгук сдается и смотрит на свое отражение взглядом, говорящим: «Когда же кончатся мои страдания». За много лет жизни с Тэхеном и Чимином он хорошо натренировал этот взгляд.       По крайней мере, его соулмейт сейчас так же страдает, хоть что-то хорошее. Он ничего не писал с тех пор, как сказал, что не хочет встречаться. Прошла почти неделя.       Он пишет Чимину и Тэхену в группой чат, спрашивая, купить ли ему выпивку или еду, и Чимин тут же просит его замолчать.       Чимин [6:33]       У нас ВСЕ ЕСТЬ Гук       это же твой др, сколько еще повторять, мы сами все устроим       ВОЗВРАЩАЙСЯ УЖЕ       я не шучу, я вызываю копов       Чонгук фыркает       я [6:35]       ладно хен       Он все же заглядывает в винный магазин и покупает бутылку вина. В качестве благодарности Чимину, Тэхену или еще кому-нибудь. Это беспроигрышный вариант: либо они принимают подарок, либо Чонгуку будет что выпить.       Он ждет, когда на пешеходном переходе загорится зеленый свет, когда происходит это. Он отрывается от телефона: через улицу на переходе стоит горстка людей. Сначала он ничего не замечает, но потом видит красное.       В толпе стоит парень в зеленом армейском плаще, в рваных джинсах с серебристо-белыми волосами. На его щеке красное пятно. Чонгук перестает дышать. Он смотрит.       Слишком много всего, чтобы это было просто совпадением. Краска слезла с лица парня в тех местах, где Чонгук ее оттер. Когда их взгляды пересекаются, Чонгук думает, что время замедляется. Он знает, что парень знает. Его глаза расширяются — Чонгук видит это даже через дорогу. Они оба знают. Его сердце выпрыгивает из груди.       Свет на светофоре меняется. Парень не двигается. Чонгук не двигается. Люди проходят мимо них, и на какое-то время Чонгук теряет его из виду.       Нет, думает он. Только одно слово. Нет, нет, нет, нет. Нельзя его потерять сейчас. Он же только нашел его. Чонгук вытягивает шею. Кто-то натыкается на него, почти сбивая с ног. Он видит серебристо-красную вспышку, удаляющуюся слишком быстро.       Ноги двигаются сами по себе, словно на инстинктах, потому что мыслей в голове Чонгука сейчас нет. Он переходит дорогу, протискиваясь мимо людей, и думает, что гонится за этим парнем так же отчаянно, как тот пытается убежать от Чонгука.       — Пожалуйста, остановись, — хрипло кричит он, но…       Удивительно, но парень останавливается. Чонгук тоже останавливается, и между ними теперь добрых три метра. Парень, кажется, сомневается, но потом поворачивается лицом к Чонгуку.       Он смотрит на Чонгука. Сейчас он похож на оленя в свете фар. Чонгук, похоже, выглядит так же. Боже. Он молод. Может, на несколько лет старше Чонгука. Бледная кожа, серебристые волосы. Темные глаза. Пухлые губы приоткрыты. На щеке такая же дурацкая краска. Такие же красно-белые пятна на пальцах. Они смотрят друг на друга, и это очень странное чувство. Чонгук не может отвести взгляд, даже если бы попытался.       Во рту пересохло. Он облизывает губы.       — Ты мой соулмейт, — говорит он, хотя сейчас это очевидно. На улице шумно, но Чонгук знает, что парень его услышал.       А еще он знает, что парень знает, что он на самом деле имел в виду: Ты мой соулмейт. Почему ты не отвечал? Почему ты не хочешь встречаться?       Тот смотрит на него. Чонгук не осмеливается подойти ближе. Он как будто примерз к месту. Когда парень заговаривает, его голос оказывается неожиданно низким и немного хриплым, не похожим ни на один голос, который когда-либо слышал Чонгук.       — Я ведь серьезно. Я не хочу видеться. Я не хочу тебя знать. Не ищи меня.       С этими словами он поворачивается и уходит. Вот так просто. Он быстро исчезает в толпе, и на этот раз Чонгук за ним не гонится. Когда он исчезает, Чонгук втягивает воздух, яростно, словно выныривая из-под воды, сгибается пополам, схватившись руками за колени.       Ему нужна минутка. Он только что встретил своего соулмейта. Встретил и потерял. Его слова были словно лед. /       Юнги задыхается, у него немного кружится голова, когда он добирается до входной двери и вслепую вставляет ключ в замок.       Этого не должно было случиться. Его соулмейтом мог оказаться кто угодно откуда угодно, из любой точки мира, но Юнги столкнулся с ним на улице в Сеуле во время похода за продуктами.       Он сбрасывает пальто и ботинки, не обращая внимания, куда они летят, и едва замечает, как Хосок напевает себе под нос в гостиной. Голова раскалывается. Он зажмуривается и зажимает переносицу, но, закрыв глаза, видит лицо того парня, как будто оно отпечаталось у него на веках.       Хосок, услышав шум в прихожей, зовет его из гостиной. Юнги неохотно двигается.       Хосок сидит на диване, сосредоточившись на чем-то в ноутбуке, и не поднимает головы, когда Юнги входит. Юнги замечает фразы, обвивающие его руки, украшенные крошечными солнышками и цветами. Солнышки и цветы — их с сестрой привычка. Юнги обычно думает, что это мило.       — Ты принес молоко? — рассеянно спрашивает Хосок.       — Нет, не принес я это чертово молоко. — Юнги не хочет срываться, но стресс берет верх. Хосок удивлено смотрит на него, реагируя на его тон.       — Ты в порядке? Что у тебя на лице? Это же не кровь?       Он выглядит искренне обеспокоенным, и Юнги сожалеет, что сорвался. Он вздыхает и проводит рукой по лицу.       — Это краска, — говорит он. Замолкает, тупо смотря на ножку кровати. — Я видел его.       — Его? — озадаченно спрашивает Хосок. Тут до него доходит, и он оживляется, сталкивает ноутбук с коленок на подушку. — Твоего соулмейта? Ты его видел?       Когда Юнги не отвечает, Хосок встает, но не подходит к Юнги, а просто нерешительно стоит перед диваном.       — Что случилось?       Юнги крепко сжимает руки. Он чувствует слабость       — Ничего не случилось.       — Что значит ничего?       — То и значит. Я сбежал.       Ему невыносимо видеть выражение лица Хосока, так что он отворачивается и уходит на кухню. Хосок идет за ним. Юнги затылком чувствует его взгляд, роясь в шкафу над раковиной, только бы чем-нибудь занять руки.       — Юнги.       — Да где эти чертовы стаканы, — бурчит он.       — Юнги, — снова зовет Хосок, на этот раз более твердо. У Юнги как будто сердце разбивается от этого тона. В нем сочится раздражение, разочарование и, прежде всего, беспокойство. Юнги опускает руки на стойку. Сглатывает.       — Ты знаешь, что мне не нужен соулмейт, — говорит он, не поворачиваясь к Хосоку, — ты знаешь, как я отношусь ко всему этому. Как я после всего этого могу…       Юнги чувствует теплую руку Хосока на стыке шеи и плеча. Он хватается за край раковины и смотрит на кран, из которого медленно капает вода, хотя он закрыт.       — Я понимаю, — говорит Хосок. — Я понимаю, тебе страшно.       Юнги вдыхает и выдыхает. Нужно починить кран. /       Кажется, прошел уже год с тех пор, как слова начали появляться у него на руках, на ногах, над ребрами. Юнги помнит, как прочитал «Мне сегодня исполнилось 20» на предплечье и подумал: «О нет».       Было время, когда он относился к этому иначе. Когда он сам писал сообщения, ожидая ответа. Но кажется, будто это было много лет назад. Многое изменилось. Намджун тогда еще был здесь, а Юнги не ненавидел июнь.       Хосок каждый раз смотрит на него, когда видит новые, еще не смытые слова на его коже. Смотрит так характерно. Как будто говорит: «Я понимаю, но ради бога, перестань». Он думает, что Юнги сейчас причиняет себе больше боли, чем если бы дал ему шанс. Юнги не согласен. Он был свидетелем катастрофы, которая может произойти из-за этого. Хосок тоже там был. Но для него все не так, как для Юнги: его соулмейт — его же сестра, и для него все по-другому.       Юнги не хочет иметь ничего общего со своим соулмейтом. Не хочет знакомиться с ним. Так будет лучше для них обоих.       (Оглядываясь назад, он не должен был оставаться в Сеуле. Он думал о том, чтобы уехать тем летом, может, съездить в деревню или куда-то подальше, например, в Европу. Расставание с Хосоком было бы болезненным, но в конце концов он бы справился, ведь у Хосока есть сестра. Хосок узнал, что он задумал, когда нашел паспорт Юнги на столе, хотя обычно он всегда лежал в ящике. В ту ночь Хосок был непоколебим, словно кирпичная стена, он четко заявил, что сожжет паспорт Юнги и напишет на него заявление о пропаже, если у Юнги хоть мысль появится о том, чтобы уехать. Он был спокоен, а потом растерял спокойствие, но они не говорят об их общем нервном срыве на полу в квартире Юнги).       Юнги стирает краску с лица и пальцев и наблюдает, как красная вода водоворотом утекает в канализацию. Это очень похоже на кровь, отчего ему снова плохо.       Хосок приносит ему чашку черного чая и садится рядом с ним на кровать.       — Какой он? — спрашивает Хосок.       Юнги устало проводит рукой по волосам. Он вообще-то не хочет об этом говорить, но Хосок не отступит, да и он заслуживает знать. Он терпел Юнги все это время, даже когда тот был слишком невыносим даже для самого себя.       — Высокий, — говорит он, все еще ясно видят перед собой того парня. — Каштановые волосы. Проколотые уши. Большие глаза. Выглядел довольно спортивно. Голос… мягкий, будто шелковистый.       — Это мило, — говорит Хосок.       — Он милый, — говорит Юнги, не задумываясь. Ну, это правда. У него же есть глаза, а парень красив. Но это не изменит его мнение.       Хосок рядом с ним кусает губу, сдвинув брови.       — Ты уверен, Юнги? — медленно спрашивает он. — Ты точно хочешь остаться без всего этого?       — Хватит, Хоби, — тихо говорит Юнги.       — Не думаешь, что он хотя бы заслуживает объяснений? — осторожно давит Хосок. — Он твой соулмейт. Он, наверно, ждал этой встречи.       Как бы ему ни хотелось поспорить, Юнги знает, что он прав. Не то чтобы он вообще не чувствовал себя виноватым. Он не бесчувственный мудак, хоть и может таким казаться.       Но у него нет шанса придумать сообщение, которое бы донесло его точку зрения: его соулмейт опережает его.       «Слушай сюда, урод», — написано на его левом предплечье следующим вечером. Надпись занимает всю руку от локтя до запястья. Юнги тихо стонет и наблюдает, как слова заполняют внутреннюю часть руки.       «Не знаю, что с тобой не так, но это какая-то ошибка, потому что я не знаю, как такой придурок может быть моим соулмейтом. Я даже не хочу больше с тобой встречаться».       Этот парень прям роман на руке пишет. Юнги поднимает бровь. Что ж, он был прав, думая, что парень считает его мудаком. Слова взрывные, злые: кажется, парень взбешен. Юнги покусывает губу, закатывает рукав футболки и пишет на плече:       «взаимно»       Окей, это, конечно, было глупо. Он хотел сказать что-то вроде «дело не в тебе, а во мне», но только не так клишированно и кринжово. Он и сам не знает, как так вышло. Что-то в этом парне провоцирует его.       Что-то появляется под сообщением Юнги. «Твои волосы тупо выглядят».       Юнги громко фыркает. Он снова берет ручку, даже не осознавая этого.       «Сам ты тупо выглядишь», — пишет он, и хоть это и не похоже на правду, но это уже не остановить.       Следующее, что появляется на его руке: «Не ври. Я красивее, чем ты думал, правда же?» Наглости парню не занимать, и Юнги думает, что сейчас лучше всего прекратить разговор. Он не отвечает, не ищет сообщения на руке до следующего утра.       На самом плече, потому что на руке уже места не осталось, чуть смазанным почерком читается: «серьезно, почему ты не хочешь встретиться?»       Это уже совершенно другой тон по сравнению с гневными записками по всей руке. Юнги снова чувствует укол вины.       Он знает, что это самое похожее на нормальный разговор, что у него было с соулмейтом. Кожу неприятно покалывает. В ду́ше он решает придумать подходящий вариант для дело не в тебе, а во мне. Ему нужно стереть всю писанину, потому что места уже не осталось, и он скорее откусит себе руку, чем позволит Хосоку увидеть огромное слушай сюда, урод на предплечье. Юнги бы этого не пережил. /       «Прости, что тебе попался такой соулмейт, как я. Уверен, что ты отличный парень, но я так не могу. У меня есть причины. Тебе лучше забыть и двигаться дальше».       Вот что написано на руке Чонгука. Оно появилось во время лекции по истории искусств. Он ощутил легкое покалывание, когда слова проявлялись буква за буквой. Он не всегда может это чувствовать, но сейчас заметил, наверно, потому что, надпись длинная.       Он стоит в туалете здания художественного факультета, сбросив толстовку, и не знает, что делать. У меня есть причины? Забыть и двигаться дальше? Он серьезно ждет, что Чонгук просто забудет? После настолько неполного объяснения?       Он закипает, достает из рюкзака фломастер и пишет на щеке, глядя в зеркало, потому что уже пофиг: «что за причины?»       Он не понимает, как вообще можно противиться встрече с соулмейтом. Не то чтобы Чонгук просит о многом. Он не просит никаких отношений. Он просто хочет знать, потому что чувствует неизбежное, необоснованное одиночество.       Он снова надевает толстовку, натягивает капюшон и идет домой.       По крайней мере, завтра его день рождения, ему будет чем заняться. Например, тем, что Чимин с Тэхеном наверняка пригласят больше людей, чем вместит их маленькая квартира, из-за чего они потом могут получить уведомление о выселении. (Он не так легко заводит друзей, как Чимин и Тэхен, и поэтому стоит перестать рассказывать им, когда он обедает с кем-то из группы, потому что его соседи тут же пополняют список «друзей Чонгука»).       — Пожалуйста, — умолял Чонгук несколько дней назад, зайдя на кухню и увидев Чимина и Тэхена, о чем-то шепчущимися над столом, но так, что Чонгук все же слышал их, телами прикрывая блокноты, открытые на столе. Чонгук с ужасом заметил, что их заметки отмечены разными цветами. Еще там была диаграмма. — Если вы собираетесь кого-то пригласить, не приглашайте всех. Достаточно Югема. И Мингю. Может, еще Джухона.       — Не волнуйся, Гуки, — сказал Чимин с ухмылкой, которая говорила Чонгуку, что волноваться стоит. — Мы это учли.       Они смотрели на Чонгука как ястребы, пока он не вышел из кухни. За спиной он услышал драматический шепот Тэхена:       — Мы же позовем Джексона, да?       — Нет, — сказал Чонгук, развернувшись и указав на них пальцем. — Никакого Джексона.       Честно говоря, Чонгук бы лучше провел день просто в компании Чимина и Тэхена. Они могли бы пойти куда-нибудь поесть, немного выпить. Но эти двое любят устраивать вечеринки, и, может быть, громкая безбашенная вечеринка — это именно то, что ему нужно, чтобы отвлечься от всей этой ситуации с соулмейтом.       Дома Чонгук пялится в зеркало в ванной. Очень симметрично на второй щеке написано: «не твое дело». Во-первых, это наглость. Во-вторых, это еще как его дело. Они же чертовы соулмейты.       Чонгук делает то, чего никогда не делал: он глубоко вдыхает и считает до десяти. Он решает не отвечать, даже не думать об этом, пока не закончится день рождения.       Это работает целых тридцать три часа. В пятницу Чимин и Тэхен просят его не возвращаться домой после занятий, так что он минут пятнадцать болтается по библиотеке, пока Чимин не забирает его и не отвозит в ресторан в центре города — приятное место, в котором они хотели побывать. Все приглашенные уже ждут за столиками: Чонгук быстро насчитал семь человек, что не так уж и плохо.       Чимин запевает поздравительную песню, Чонгук изо всех сил пытается его заткнуть, зажимая рот ладонью, но тщетно. Когда он садится за стол, его лицо горит, и он готов умереть, но его друзья только смеются, и кто-то громко спрашивает, можно ли уже сделать заказ, потому что «Чимин заставил нас прийти сюда на полчаса раньше, будто ждал, что мы опоздаем, подлый гад».       — Джексон, ты пришел сюда минуту назад, — спокойно говорит Марк. Из всех здесь они единственные соулмейты, не считая Чимина с Тэхеном. Чонгук знает их историю наизусть, потому что кто-то из них всегда рассказывает ее на таких посиделках. Марк американец, Джексон китаец, они учили друг друга своим родным языкам, по очереди общаясь на английском и китайском. Год назад Марк переехал в Корею к Джексону, который уже жил здесь, как выразился Джексон: «Чтобы получить степень магистра и меня». Чонгук уверен, что до конца вечера услышит именно эту фразу.       Тэхен пропускает ужин, потому что он дома, делает место презентабельным, и Чимин подмигивает Чонгуку.       — Мы просто хотим, чтобы ты повеселился сегодня, — говорит он, наклоняясь ближе, чтобы встретиться взглядами и убедиться, что донес всю свою серьезность. — Из-за всего, что происходит. Просто забудь обо всем и веселись.       Чонгук улыбается, давая понять, что ценит это.       Он и правда веселится. В какой-то момент шоты начинают литься рекой, и когда они заносят его в квартиру, все уже немного навеселе. Тэхен приветствует их с гордым «та-да!» и зажигает кучу бенгальских огней, Чонгук почти уверен, что они огнеопасны, но Чимин просто говорит: «Не парься, мы все предусмотрели», — и указывает на огнетушитель, прислоненный к стене. Чонгук не уверен, успокаивает ли это или наоборот еще больше волнует.       Чимин и Тэхен действительно превзошли себя в оформлении. Их привычная тесная гостиная полностью преобразилась. Посреди комнаты даже появился танцпол. Чонгук боится спросить, куда делась вся мебель.       Они устраивают шоу талантов, для которого все слишком пьяны. Чонгук — сверхстрогий судья, он прерывает Чимина и Тэхена, которые устраивают «Супер Майка» посреди комнаты. Джексон разбивает кофейный столик и две тарелки, делая сальто назад. Им приходится использовать огнетушитель всего раз, когда Тэхен пытается сделать горящий шот и поджигает свой рукав. Чонгук вызывает несколько людей на танцевальный баттл, пьет разноцветные коктейли, которые суют ему в руки, и забывает о своей дерьмовой неделе.       Кто-то писает на полку для обуви, которую перенесли в ванну, чтобы освободить место.       Все замечательно. /       Это работает целых тридцать три часа. А затем наступает час ночи, они сидят с Югемом под кухонным столом, передавая друг другу бутылку вина и разговаривая по душам, как можно только в час ночи под столом.       — Не знаю, может, он умер, — говорит Югем. — Мне почти двадцать один, но ничего. Уверен, мой соулмейт умер.       — Жестоко, — говорит Чонгук и передает ему бутылку. — Мой тоже до недавнего времени не говорил со мной. И то сейчас просто сказал, что не хочет видеться.       — Думаешь, мой соулмейт тоже не хочет со мной видеться? — обеспокоенно спрашивает Югем.       — Нет, конечно, нет. Наверно, он просто умер, — уверяет Чонгук. Он хмурится. — Это не то, что я хотел сказать. Наверно, твоему соумейту еще нет двадцати.       Им хорошо видно гостиную, где Марк пытается отцепить прилипчивого Джексона от Чимина и Тэхена. Они все кучкой лежат на танцполе, а на заднем плане апатично играет «Total eclipse of the heart». Ему кажется, что он видит еще одну пару рук, торчащих из-под всех, и надеется, что тот человек жив. Он так и оказался под столом: спасаясь от того, что Джексон назвал обязательной праздничной кучей-малой.       — Он дурак, — заявляет Югем громче, чем нужно, и Чонгук слегка подпрыгивает. — Твой соулмейт. Ты такой крутой. Дай мне ручку.       — Нет, Югем, — говорит Чонгук, но Югем уже выползает из-под стола, при этом ударяясь головой о край, и Чонгук смеется слишком сильно, чтобы сопротивляться, когда тот снова появляется с ручкой и начинает закатывать его рукав. — Нет, не надо, что ты собираешься писать?       — Правду, — отвечает Югем, держа Чонгука за запястье, кончик ручки завис над обнаженной кожей. — Что он дурак, потому что нет… Что за фигня? Это ты написал?       Чонгук смотрит на свою руку. Черные буквы немного плывут, но Чонгук не настолько пьян, чтобы не прочитать. «С днем рождения».       — Давно это здесь? — слабо спрашивает он.       Югем только ворчит и неуклюже спотыкается о ноги Чонгука, говоря ему, чтобы он дал другую руку. Чонгук лишь смутно осознает, что тот чертит на его коже. Он все еще смотрит на короткую надпись.       Может, он слишком пьян для этого. Это всего два слова, но они кажутся ему невероятно бессмысленными. /       «Если вчера ты что-то видел на своей руке — это не я, это мой друг»       Точно. Прошлой ночью на руке Юнги было написано «Я КРУТОЙ, а ты ДУРАК». Юнги понятия не имел, что на это сказать. Это было написано вверх ногами и на правой руке, так что Юнги как бы догадался, что писал не его соулмейт.       «Ничего не видел», — врет он под сообщением своего соулмейта.       «Фух, хорошо, — проявляется ниже. И еще: — ты поздравил меня с днем рождения».       «Я в курсе», — пишет Юнги, хотя кончик ручки на секунду в нерешительности зависает над кожей.       «Не думал, что ты запомнил».       Честно говоря, Юнги тоже удивился. Он чувствовал беспокойство с того момента, как день сменился, и август превратился в сентябрь, и поначалу не понимал почему. Это было похоже на зуд, но почесаться он не мог. Как будто забыл что-то, но не мог сказать что именно. Он мысленно перебрал свои задания. Подумал, не пообещал ли Хосоку, что закончит работу к сентябрю.       А потом до него дошло при взгляде на голую руку в сиянии экрана монитора.       Он получил свое первое сообщение: «Сегодня мне исполнилось 20» первого сентября. В день рождения его соулмейта. Тот факт, что он знал об этом, несколько раздражал.       Он не собирался ничего писать. Правда, не собирался. Непонятно, что на него нашло. Это продолжало его беспокоить, да и в любом случае это было просто «с днем рождения». Ничего особенного.       Он наблюдает, как буква за буквой проявляется следующая надпись:       «а твой когда?»       Юнги щурится. Он мог бы легко прекратить этот разговор. Но не прекращает. «не скажу»       Следующее, что проявляется, — это сердитый смайлик. Юнги фыркает. Его соулмейт настойчиво продолжает:       «сколько тебе лет?»       «неа»       «будь добрее. у меня похмелье»       «я не добрый», — пишет Юнги, шевеля холодными пальцами ног и отстраненно гадая, как его соулмейт провел день рождения.       «ооо, ты делишься фактом о себе?»       Юнги тихо фыркает. Вспыльчивый остроумный характер его соулмейта иногда вспыхивает намеками на то, что он за человек, и именно поэтому Юнги должен замолчать прямо сейчас.       «прекращай», — пишет он. Вместо того, чтобы замолчать.       «если я угадаю правду о тебе, ты согласишься встретиться со мной?» — спрашивает его соулмейт. Юнги изгибает бровь.       «точно нет»       На удивление его соулмейт после этого замолкает. Юнги не ожидал, что он так быстро сдастся, хотя не на что жаловаться. Тем не менее, он понимает, что не может сосредоточиться на работе до конца вечера. Он чувствует себя крайне неловко и постоянно ерзает.       Роковой ошибкой было столкнуться с ним случайно на улице. Знать, как он выглядит, уметь разбирать его почерк, неохотно выдавать частички личной информации, — все это затрудняет попытки дистанцироваться и делать вид, что ничего не происходит.       (Хосок разговаривал с ним прошлой ночью. «Ты не можешь вечно убегать от этого», — сказал он. «Еще как могу», — ответил Юнги, но ему уже не хватало уверенности, которая была у него раньше. Хосок тоже, как всегда, это заметил и смотрел на Юнги, несчастно опустив уголки рта. Юнги плохо от этого взгляда, но он не знает, как остановиться).       Только на следующий вечер его соулмейт заговаривает снова. На его руке ничего не было к полудню, когда он проснулся, что значит, что соулмейт, вероятно, сходил в душ. Юнги сидит за столом, и его бесит незаконченный трек, которому он не может придать правильное звучание. Когда на его предплечье появляется маленький текст, его не сразу замечают.       «вот что я знаю о тебе»             — Не надо, — стонет Юнги, словно соулмейт может услышать его, и оглядывается по сторонам в поисках ручки. Когда он берет ее в руку, на его руке уже два полных предложения, и без остановки появляются новые.       «я знаю, что ты кореец. наверно, живешь в сеуле.       я бы сказал 23-26?       мужчина. хотя я же не знаю твой гендер? скажи, если я не прав.       ты, наверно, много пишешь. у тебя почерк, как у человека, который быстро пишет, чтобы успевать за мыслями. ты зарабатываешь писательством?       я знаю, что ты работаешь по ночам. я иногда учусь до рассвета и вижу чернила на пальцах, даже если пользуюсь карандашом.       я знаю, что ты любишь клюквенный сок (почему?)»       Юнги сидит с открытым ртом. Он не ожидал, что его соулмейт окажется Шерлоком Холмсом.       «я прав? 6/6?»       Он выдыхает через нос. Наверно, это смешок — он не уверен в себе сейчас. Пять из шести, думает он. (Сок для Хосока).       Текст опоясывает почти все предплечье. Глаза останавливаются на одном слове. «Так он студент», — думает Юнги. Логично, учитывая его возраст. Он, наверно, говорил об этом раньше, когда Юнги пытался ничего не читать, стирать все, только увидев, словно чернила или маркер были опасными. Юнги интересно, говорил ли он когда-нибудь свое имя.       Это все потому, что Юнги видел его лицо. Интересно, это какая-то соулмейтовская штука, связь или что-то такое, если ты не можешь забыть его лицо, увидев однажды. Или же парень просто был слишком красив, а Юнги просто слишком гей, чтобы его забыть. Это может быть любой вариант. Правда. В любом случае, его лицо все испортило.       Юнги знает, что не должен, но все равно это делает.       «на кого учишься?» — пишет он на ладони, а затем начинает катать ручку по столу, сердитый и сбитый с толку от того, зачем он это сделал.       Ему не интересен этот парень. Совершенно не интересен, даже когда он проверяет свои руки, плечи и ноги в поисках ответа. И он совершенно не разочарован, когда ответа не находит. Отлично. Если он игнорирует его, Юнги тоже продолжит его игнорировать. В любом случае, разговаривать с ним — это против всех его принципов. Юнги не должен узнать его лучше. Господи. О чем он вообще думает.       Он снова переводит взгляд на экран компьютера и пытается работать продуктивно. У него, наверно, это получилось бы, если бы через полчаса он не заметил слова на краю большого пальца: «подними рубашку».       Юнги моргает раз, второй. Это… странно.       Он пару минут делает вид, что не собирается делать то, что написано в сообщении. Громко ругается и встает, чтобы включить свет. Хватается пальцами за край футболки и очень осторожно оттягивает ее, глядя вниз.       Он видит цвета. Красный, синий, розовый, зеленый. Он понимает, что это цветы, два цветка с левой стороны живота, растущие к ребрам. Стебли уходят за край штанов, и Юнги подцепляет пояс, немного стягивая их вниз. Рисунок проходит по бедру. Еще ниже, между бедром и промежностью, что-то черное — Юнги стягивает штаны с трусами еще ниже, но обнаруживает только дурацкий подмигивающий смайлик.       — Нахальный паршивец, — бормочет себе под нос Юнги и ничуть не краснеет. Ну правда.       Хотя цветы нарисованы фломастерами, но они похожи на акварельные татуировки, сделанные мастером. Это красиво, думает Юнги, лепестки на ребрах нарисованы в деталях, ярко, а листья грациозно тянутся и завиваются.       Он смутно думает, как рисунок выглядит на его соулмейте. Представляет, как он рисует подмигивающий смайлик прямо там, где бедро…       На указательном пальце написано: «Тебе нравится?»       Юнги чувствует тяжесть в животе. Он пишет на тыльной стороне ладони: «Ты студент художественного?» Все сходится. Он помнит, как видел зарисовки на своей руке, которые были сделаны кем-то опытным. Помедлив, он добавляет: «Смайлик не оценил». Он совершенно спокоен. Честно.       «Ага. С упором на рисовании, — приходит ответ. — Хотя я увлекаюсь и живописью. Жди больше пятен от краски на руках».       Потрясающе, слабо думает Юнги. /       Следующим утром их переписка исчезает, но цветы остаются. Юнги знает, что они неизбежно исчезнут, но избегает в душе намыливать рисунок. Он выглядит хорошо. Засудите его.       «дай мне полный список причин, по которым мы не можем встретиться. если они меня не убедят, ты должен мне свидание». /       «не свидание. с чего бы мне идти с тобой на свидание. но ты должен мне встречу» /       «все еще жду список причин» /       Проходит день рождения Намджуна. Юнги проводит его в студии, работая на износ и притворяясь, что это не так.       — Мы сегодня едем в Ильсан? — спрашивает его Хосок по телефону примерно около полудня, судя по солнечному свету сквозь приоткрытые жалюзи и горечи кофе.       — Нет, — говорит Юнги ровным и мертвым голосом и не беспокоится о полуправдах вроде работы, потому что это Хосок. — Можешь ехать без меня.       Он знает, что Хосок не поедет, но хочет, чтобы он знал, что может поехать, если захочет.       — Поедем позже, — мягко говорит Хосок, как и ожидалось.       Хосок приходит после обеда, чтобы ограничить его потребление кофеина и принести еду. Они едят в тишине, а после Хосок слоняется по комнате, копается в телефоне и все такое, пока Юнги работает. Потому что он, конечно, беспокоится, но, может, и потому, что не хочет быть один.       — Список причин? — Хосок склоняет голову набок, чтобы прочитать текст на руке Юнги, когда ему надоедает сидеть позади.       — Он хочет список причин, почему мы не можем встретиться, — рассеянно говорит Юнги, тяжело опираясь подбородком на ладонь и вертя ручку между пальцами.       — Ты ведь вообще ничего ему не объяснил, да? — спрашивает Хосок, как будто совсем не удивлен.       Юнги вздрагивает.       — Я работаю над этим, — бурчит он.       Хосок затихает. Юнги не отрывает взгляд от экрана компьютера, но знает, что тот наблюдает за ним.       — Хм-м, — говорит Хосок позже, видимо, о чем-то подумав. — Думаю, тебе стоит с ним встретиться.       — Хоби…       — Просто чтобы хотя бы объясниться, — говорит Хосок, — ты ведь знаешь, что он не перестанет спрашивать.       Юнги сильно закусывает губу. Пальцы Хосока касаются его затылка.       — Я беру с собой кофеварку, — говорит он. — Тебе хватит на три-четыре дня.       (Он не сказал Хосоку, но правда в том, что ему иногда снится это. Телефонный звонок от Хосока из аэропорта, и то, как он пытался связаться с Намджуном, пока ему не пригрозили, что выгонят из самолета. Как они вытащили тело из реки, и как он потерял двоих друзей за один день.       Он думает, что всегда будет винить себя за то, что не был в Сеуле, когда все случилось. Он думает, изменилось бы что-нибудь, будь он тогда там). /       «Ладно», — читает Чонгук на руке.       Он смотрит на надпись, пока рука с зажатым карандашом не ослабевает, и карандаш со стуком не падает на пол. Быстрый взгляд вокруг говорит ему, что никто ничего не заметил: все слишком заняты рисованием с натуры, и чонгук подбирает карандаш, прежде чем снова взволнованно взглянуть на руку.       «1. 30 минут максимум       2. никаких разговоров по душам. Знакомиться близко не будем.       3. ты поймешь, что я не тот человек, которого хочется узнать».       Звучит так, будто они собираются провести ночь вместе. Чонгук одергивает рукав. Не лучший ответ, но его соулмейт согласился встретиться, и это огромный шаг вперед. Он вдруг начинает ужасно нервничать. Сердце словно бежит марафон, пальцы липкие, и трудно заставить карандаш двигаться по бумаге так, как нужно.       Слава богу, Чимин с Тэхеном дома, когда он приезжает, потому что ему нужна их эмоциональная поддержка. Он топает к дивану, где они спорят о сюжетных дырах в каком-то фильме, который идет по телевизору.       — Я только хочу сказать, что женщина родила мышь, и ни у кого не возникло вопросов, — говорит Тэхен, когда появляется Чонгук и тычет им в лицо рукой.       Пару секунд царит тишина, заполненная только фоновым шумом из телевизора, пока глаза его соседей бегают по тексту.       — Вы переспать собираетесь? — спокойно спрашивает Чимин.       — Нет, — говорит Чонгук. — Он говорит, что встретится со мной. Примерно на полчаса, но встретится.       — Вот черт, — говорит Тэхен и выпрямляется.       — Воу, Гуки, — вторит Чимин. — Ты как?       — Тошнотворно, — честно говорит Чонгук.       — Не удивительно, это большое дело, — говорит Тэхен, и это только усиливает беспокойство Чонгука.       — Что мне делать? — спрашивает он и плюхается прямо туда, где стоял, откидывается назад, пока не оказывается спиной на ковре, раскинув руки в стороны. Он может это сделать, потому что у них больше нет журнального столика. Спасибо Джексону. — Что нам делать? О чем говорить? «Знакомиться близко не будем»? Мы должны просто молча пялиться друг на друга полчаса?       — Кажется, это действительно самое сложное свидание, которое мне приходилось планировать, — задумчиво говорит Тэхен, и Чонгук так быстро поднимает голову, что слышится хруст.       — Ничего ты планировать не будешь, — говорит он, — и это не свидание.       — Как насчет того, чтобы начать с кофе, чтобы создать атмосферу, — говорит Чимин, игнорируя Чонгука, — выбрать какое-нибудь маленькое и приятное место. С хорошей, но ненавязчивой музыкой. Может, у него появится настроение рассказать тебе что-нибудь о себе.       — Это определенно должно быть открытое публичное место, — говорит Тэхен. — Я ему не доверяю.       — Согласен, — кивает Чимин.       — И надо проследить за ними, чтобы убедиться, что он не попытается сделать что-нибудь странное.       — Очевидно.       — Я все еще здесь, — говорит Чонгук с пола.       — И если он будет вести себя как мудак, не стесняйся врезать ему по лицу только потому, что он твой соулмейт, — говорит Чимин, оглядываясь на Чонгука, и Тэхен активно кивает.       — Может, стоит вооружиться, — предлагает Тэхен. — Возьми бейсбольную биту.       — Какого хрена, — говорит Чонгук в потолок. /       Они назначают встречу на субботу. Они обмениваются всего тремя сообщениями: «Как насчет «Солнечного зайчика» в субботу? Ты знаешь, где это?» — «Да. 16 часов. ок» — «Ок». Чонгук больше года ждал этого, но все равно кажется, что все происходит слишком быстро.       Эта встреча максимально не похожа на свидание — как будто Чонгук вообще хочет встречаться с кем-то настолько грубым, — но он все еще ловит себя на том, что пялится в шкаф за несколько часов до оговоренного времени. Он барабанит пальцами по двери, чувствуя, что его вот-вот стошнит, и удивляется, как он раньше не замечал, что все его вещи так плохо выглядят.       Именно Тэхен сказал ему, прямая цитата: «Лучшая месть — это выглядеть так бомбически, что он пожалеет о том, что когда-то вел себя грубо».       Чонгук жалеет, что не послушал его, потому что теперь он думает, что Тэхен прав, и у него легкий кризис, и ему нужна помощь. Ему требуется примерно одна секунда, чтобы решить, что он не может обратиться к Чимину и Тэхену, потому что их выбор одежды как минимум сомнительный. Чимин обычно надевает настолько мало одежды, чтобы едва не арестовали за непристойное поведение, а Тэхен носит всякую фигню типа шубы с леопардово-неоновым принтом. И хотя они сами выглядят в этом хорошо, это не значит, что Чонгук так может. Поэтому он пишет своему третьему ближайшему другу.       Я [1:32]       хей, из всего, что я ношу, что выглядит лучше всего на мне? для друга спрашиваю       Югём [1:34]       «для друга спрашиваю» вообще работает?       бессмысленно       Я [1:34]       да, работает, завались и помоги       Югём [1:35]       у тебя свидание???       Я [1:35]       нет       просто       встречаюсь с соулмейтом       Югём [1:36]       ЧЕГО БЛИН?????????       он наконец захотел встретиться?????       Я [1:37]       он был не особо в восторге, так что       думаю, я задолбал его       Югём [1:37]       крутяк       так это не свидание, но ты все равно хочешь хорошо выглядеть ради него?       Я [1:37]       НЕТ......не ради него.......просто.....хочу ткнуть ему этим в лицо, ну ты понял       Югём [1:38]       понял принял       тогда те черные узкие джинсы с дырками точно делают твои ноги прям уууух       и ээээм       свободная белая рубашка и тот бомбер наверно       Я [1:39]       ты ведь на меня запал да       Югём [1:40]       мечтай       может немного на твои бедра       удачи с твоим не-свиданием       не стесняйся врезать ему, если он будет мудаком       Я [1:41]       все постоянно это говорят /       В итоге его внешний вид — настоящая катастрофа. Чонгук уверен в этом, когда приближается к кафе «Солнечный зайчик», чувствуя все виды тревожности. Это не свидание, и почему-то от этого ещё тревожнее, потому что у свидания есть хоть какой-то сценарий. Чонгук без понятия, что будет. Они не переписывались с четверга, когда договорились о встрече.       Чимин настаивал на том, чтобы сделать что-то с его волосами, а Чонгук настаивал на том, чтобы просто помыть и расчесать их, это вылилось в двадцатиминутную драку, закончившуюся, когда им обоим в глаза попал лак для волос.       В итоге Чимин добился своего, и Чонгук должен признать, что выглядит неплохо. Он думает, что выглядит достаточно небрежно, чтобы не было похоже, будто он старался, но все же заслуживает внимания. Если кто спросит, он потратил на это от силы пятнадцать минут. Тэхен снова попытался предложить ему бейсбольную биту, а Чонгук предложил ему подавиться этой битой. Он почти уверен, что они не серьезно отнеслись к слежке за ним. Уверен примерно на семьдесят пять процентов.       Он приходит на девять минут раньше, что, наверно, должно смущать, если бы Чонгуку не было уже совсем все равно. Его соулмейт, конечно, еще не пришел. Он заказывает кофе, кидает в него килограмм сахара и находит столик у окна. Он выбирает это место без особой причины, кроме разве что того, что оно близко к его дому. Он был здесь несколько раз, и здесь хорошо. Ему нравится атмосфера. Можно назвать это место маленьким и удобным. Это просто совпадение.       Десять минут спустя его чашка кофе наполовину пуста и уже остывает, а его соулмейта нигде нет. Он меня опрокинул, поднимается голос в глубине сознания. Так и знал, он ведь не хотел встречаться…       Но тут раздается звон дверного колокольчика, и Чонгук видит знакомые серебристые волосы. (Он думает, что делать с тем фактом, что будто месяцами запоминал его лицо, хотя видел его всего раз).       Чонгук сглатывает, когда взгляд его соулмейта останавливается на нем. Он не понимает выражение его лица, но представляет какую-то внутреннюю борьбу, прежде чем он подходит. Сердце Чонгука колотится, и он пытается успокоиться. Он также пытается не замечать медленно приближающегося соулмейта, который на какой-то момент зависает у стола и наконец садится напротив Чонгука. Просто… теперь более очевидно, какой он привлекательный. На нем рубашка в клеточку, поверх нее куртка, и ему идет. Его кожа выглядит как фарфор, а волосы совсем не выглядят тупо. Чонгук немного злится, потому что это он должен был сегодня быть привлекательным.       Секунды кажутся годами, и ни один из них ничего еще не сказал. Чонгук не знает, что делать. Пожать друг другу руки? Представиться? Они не делают ни того, ни другого, но тут взгляд его соулмейта падает на чашку кофе в руках Чонгука.       — Я уже заказал, — говорит Чонгук, сильнее сжимая кружку. — Ты тоже закажи.       Его глаза возвращаются к лицу Чонгука.       — Не стоит, — говорит он. Его голос странным образом затрагивает Чонгука, будто он забыл, насколько голос низкий и уникальный в своих интонациях.       — Нет, мы договорились выпить кофе, — говорит Чонгук, вздернув подбородок, — так что закажи.       Соулмейт изгибает бровь. Какое-то время он просто смотрит на Чонгука, а когда встает, Чонгук даже ждет, что он выйдет на улицу. Но, к его облегчению, он направляется к стойке.       Чонгук глубоко вздыхает. Он украдкой смотрит на седовласого мужчину за стойкой и сталкивается с ним взглядами. Они оба отводят взгляд одновременно. Чонгук немного съезжает по стулу. Он немного хочет, чтобы в его кофе был алкоголь. Может, стоило встретиться в баре?       На столе оказываются две чашки. Чонгук озадаченно смотрит на соулмейта.       — Взял тебе свежую, — бормочет он.       — Окей, — Чонгук моргает и смотрит на ещё одну чашку. Это последнее, чего он ожидал. — Спасибо.       Но, кажется, его соулмейту просто необходимо испортить хорошее впечатление чем-то стремным, потому что он говорит сразу, как садится:       — То, что я сказал, остаётся в силе. Я не хочу знакомиться ближе. Просто объясню, почему не могу.       Чонгук вздыхает и щурится. На какой-то момент их взгляды пересекаются, между ними поднимается пар от кофе.       — Отлично, — фыркает он. — Ты хоть имя свое скажешь?       Соулмейт выглядит сконфуженно. Но наконец он облизывает нижнюю губу и произносит:       — Юнги.       Юнги.       — Чонгук, — говорит Чонгук. — Приятно познакомиться, соулмейт.       Как-то странно наконец называть его не соулмейтом. «Юнги», — думает Чонгук и не может прекратить мысленно повторять это имя. Он думает, чувствует ли Юнги то же самое. Его лицо остаётся бесстрастным, он просто выглядит напряжённым и немного болезненным.       — Так что, скажешь, угадал ли я факты о тебе? — спрашивает Чонгук, потому что Юнги, похоже, не собирается начинать разговор.       Юнги поднимает взгляд от кофе, приподняв брови.       — Я думал, что сказал, что мы не будем близко знакомиться, — говорит он, и тревожность, засевшая под кожей Чонгука, сменяется на раздражение, а возможно, даже на злость.       — Да что с тобой не так? — выпаливает он. — Почему ты вообще пришел сюда?       Он думал, что прямота выбесит Юнги, но к его удивлению он едва реагирует. Его взгляд снова скользит вниз, останавливаясь около пальцев Чонгука, держащих чашку кофе.       — Я подумал, что ты, наверно, заслуживаешь объяснения, — выдавливает Юнги. — Ты хотел соулмейта, я понимаю. Я просто не могу им стать для тебя.       Чонгук кусает губы, не понимая, что говорит Юнги.       — Почему ты так против этого? — спрашивает он. Юнги просто моргает.       — Случилось кое-что дерьмовое, — чуть слышно говорит он.       Когда за этим не следует пояснений, Чонгук недоверчиво усмехается.       — Случилось кое-что дерьмовое, и это… Что? Заставило тебя перестать верить в любовь? В дружбу? В знакомство с людьми?       Что-то меняется во взгляде Юнги. Он наклоняется, упирается руками в стол для поддержки и так пристально смотрит, что Чонгук на секунду замирает…       — Система соулмейтов порочная, нездоровая. Я видел, что она делает с людьми. Она их уничтожает. Не хочу связываться с ней. Тебе тоже стоит забыть об этой системе, перестать связываться со мной и жить своей жизнью.       Юнги не повышает голос, но в его словах чувствуется жар. Замолчав, он откидывается назад, немного ссутулившись. Чонгук понимает, что просто смотрит на него, не в силах найти нужные слова. Он хочет спросить, что Юнги имел в виду, когда говорил, что система может уничтожать людей. Он никогда не думал так о соулмейтах: он рос, смотря на Чимина и Тэхена и никогда не думал, что связь соулмейтов может быть чем-то плохим.       — Мои соседи по комнате — соулмейты, — наконец говорит он. Выходит тише, чем хотелось, и он откашливается. — Правда, не знаю, что значит порочная и нездоровая, потому что они почти идеальны. Они счастливы.       — Ну конечно, — говорит Юнги и вздыхает. Он не поясняет, что имел в виду. Жар пропадает из его слов, и теперь, глядя на Чонгука, он выглядит уставшим. — Слушай, я уверен, что ты хороший парень, но я не собираюсь менять свою точку зрения на все это. Я был серьёзен, когда говорил, что не хочу знакомиться. Давай на этом и остановимся.       Похоже, на этом разговор окончен. Очень похоже, потому что Юнги поднимается и зависает на секунду, смотря мимо Чонгука, словно пытаясь решить, стоит ли говорить ещё что-то. Он коротко стучит пальцами по поверхности стола.       — Извини, парень, — говорит он, и звучит как будто искренне. Чонгук смотрит вслед удаляющейся спине. Его сердце продолжает сильно биться. Он вцепляется пальцами в стол, будто пытаясь сломать его. Это неправильно.       Он принимает решение. В ту секунду, когда Юнги выходит за дверь, Чонгук вскакивает и несётся за ним.       — Эй! — зовёт он и видит, как Юнги ощутимо вздрагивает, но продолжает идти. Он не ускоряется, но Чонгук нагоняет его, только побежав.       — А ты упрямый, — ворчит Юнги, не глядя на Чонгука, засунув руки в карманы кожаной куртки.       — Рад, что ты заметил, — сухо отвечает Чонгук. — Ты сказал, что я заслуживаю объяснения, но это было самое отстойное объяснение, что я слышал.       Юнги все ещё не смотрит на него, но щурится и закусывает губу.       — Я же сказал, что случилось кое-что дерьмовое, и я не просто так не принимаю всю эту тему с соулмейтами, — говорит он. — Этого не достаточно?       — Ты мне по сути ничего и не сказал, — отвечает Чонгук. — Это же ну очень расплывчато. Что конкретно случилось?       Юнги резко останавливается и поворачивается к Чонгуку. Взгляд, которым он его одаривает, наводит на мысли, что он ступает по тонкому льду. Однако он не отступает, стоит уверенно и смотрит на Юнги в ответ. Может, помогает то, что он на пару дюймов выше Юнги.       Он ждёт, что Юнги сорвётся, но этого не происходит. Он ещё мгновение мрачно смотрит и вдыхает через нос. А вместе с выдохом спадает и часть напряжения.       — Не ходи за мной, — огрызается он и снова начинает идти. Чонгук снова его нагоняет.       — Я не иду за тобой, — говорит он с той же интонацией. — Нам просто по пути. Мне что, в очереди подождать?       Он думает, дрался ли кто-нибудь с соулмейтом на первой встрече. Если бы Юнги был менее терпелив, это бы уже случилось. С Чонгуком вообще мало кто терпелив. Когда Чонгук смотрит на Юнги, у того странное выражение на лице. Брови нахмурены, но он не выглядит рассерженным. Если сравнивать, то похоже на то, когда Чонгук пытается решить математику.       Он на мгновение задумывается.       — Мой друг сказал, что я должен дать тебе по морде, если ты будешь таким засранцем, — говорит он.       Краем глаза он наблюдает за Юнги. Его выражение лица немного меняется: челюсть чуть подергивается, будто он пытается сдержать улыбку.       — А мой сказал мне, что я должен позволить тебе это сделать, — спокойно говорит он. Чонгук выдыхает удивленный смешок от облегчения.       Раз Юнги не сердится и не говорит ему свалить, он натягивает рукава на руки, от нервов теребя их, и говорит:       — Можешь, пожалуйста, быть предельно честным?       Секунды текут, и Чонгук думает, что уже не получит ответа, но Юнги стонет.       — О чем ты?       Чонгук нервничает. Он делает вдох, с шумом выдыхает. Чувствует разочарование, потому что спрашивать не хочется. Но вопрос мучает его, гложет с самого начала, ему надо знать.       — Дело во мне? — спрашивает он, продолжая глядеть на дорогу перед собой. — Ты сказал, что у тебя есть причины, но, может, я — одна из них? Со мной что-то не так? Это потому что я парень? Или потому что я не то, что ты ждал? Или…       Его останавливает рука на плече. Это так неожиданно, что у Чонгука сбивается дыхание, и он чуть не спотыкается о пустоту. Он моргает, глядя на бледную руку Юнги на плече. У него большие руки, смутно понимает Чонгук. Это их первое прикосновение. Не кожа к коже, но он может почувствовать тепло через одежду.       Юнги тоже смотрит на руку, будто не может поверить, что схватил Чонгука. А Чонгук ждёт, замерев статуей: он не уверен, что вообще дышит — пока пальцы Юнги не разжимаются и не соскальзывают с рукава Чонгука.       — Дело не в тебе, — тихо говорит Юнги. Взгляд Чонгука медленно скользит вверх и встречается со взглядом Юнги. — Черт, это… Ничего из того, что ты сказал. Правда, ты… Дело не в тебе. Вот и все.       Чонгук сглатывает. Лицо Юнги смягчается. Он думает, слышит ли Юнги его сердцебиение. Судя по тому, как оно бьётся, наверно, может. Может, это какая-то особенность соулмейтов.       Чонгук думает, что может случайно загореться, если ещё хоть секунду посмотрит в глаза Юнги. Он переводит взгляд за его плечо, смотря на витрины магазинов. Моргает, фокусируясь на одной вывеске. На секунду задерживается на нем. Лазертаг, написано на знаке. Возможность, — выдает непостижимый мозг Чонгука.       — Насколько ты хорош в лазертаге? — спрашивает Чонгук, снова глядя на Юнги и облизывая губы.       Тот в ответ поднимает брови.       — Приемлемо, — говорит он. — А что?       — Как насчёт пари? — Чонгук кивает на вывеску, слегка улыбаясь уголками рта. — Сыграем разок. Если ты выиграешь, я оставлю тебя в покое и больше никогда тебе не напишу. Если я выиграю, то тебе придется ответить.       Юнги смотрит на него, приоткрыв рот. Это смелое предложение, от которого он легко мог бы отказаться.       — Почему ты думаешь, что я соглашусь? — спрашивает он, но само то, что он все ещё стоит здесь, заставляет Чонгука думать, надеяться, что он согласиться.       — Это все мое безграничное обаяние, — невозмутимо отвечает он. — Но я пойму, если усталый старикашка хочет домой.       Он смотрит на Юнги своим лучшим вызывающим взглядом, добавив тень ухмылки на губах. Юнги тяжело вздыхает и задумывается, обводя губы языком.       — Только из-за последних слов, — говорит он. — Пошли. /       Это была ошибка.       Юнги догадался, что это ошибка, как только они вошли за порог и заплатили за один раунд, а догадка превратилась в холодное осознание, когда в раздевалке они забирали свое снаряжение, и Чонгук снял свой бомбер и закатал рукава, и Юнги пришлось физически сдерживать себя, чтобы не смотреть.       — Пусть победит сильнейший, — сказал Чонгук перед тем, как уйти перед обратным отсчетом. Все в нем источало уверенность, от того, как он держался, до дерзкой ухмылки на губах, но Юнги не собирался поддаваться этому. Давненько он не играл в лазертаг, но он все еще был метким и быстрым, так что не должно было выйти слишком плохо.       Все дело в том, что Чонгук нелеп. Прошла только половина раунда, а в Юнги стреляли уже больше раз, чем он мог сосчитать. В половине случаев он даже не успевает увидеть, откуда были выстрелы.       На Чонгуке белая рубашка, что должно было мешать, ведь она выделяется в свете фонарика, но не мешает. А эти до нелепого узкие штаны должны быть мешать ему, но скорее уж они мешают Юнги, который не может выдержать еще одну стычку с ним, потому что его чертовы ноги слишком отвлекают.       У них была цель. Пари. Но сейчас Юнги просто пытается выжить, сгорбившись за стеной, стреляя при виде красных огней и пытаясь не дать Чонгуку подойти слишком близко. Он рад, что тут так темно, но даже так он слишком часто видит эти чертовы ноги в обтягивающих джинсах, а еще эти стройные бедра и подтянутый живот, когда подол рубашки задирается. Юнги, похоже, может умереть.       Даже не верится, что он проходит через все это. И что он сам на это согласился. Надо было лучше думать. Он видел его грудь и лоб под волосами и мог бы догадаться, что Чонгук будет раздражающе, удручающе привлекательным в этой игре.       Юнги тонет в собственном поту, сидя на полу, прислонившись спиной к стене, подогнув колени, свободно держа пистолет, уложив его между ногами. Схватка с Чонгуком выбивает его из сил. Он так не уматывался со времен последнего баскетбольного матча в школе.       Остаются секунды, которые Юнги уже собирался переждать, но тут из-за стены с криком и совсем не обязательным кувырком появляется Чонгук. Юнги пытается поднять пистолет, но Чонгук оказывается быстрее. Он стреляет Юнги в грудь, и игра заканчивается. Синие огни на жилете Юнги мигают, свет на арене мигает, и голос из динамиков просит их вернуться в раздевалку.       Юнги со звоном роняет пистолет на пол и со стоном ударяется головой о стену, слыша смешок Чонгука.       — Полагаю, я выиграл, — говорит он, — но мы можем проверить счет на табло, если хочешь.       Юнги подумывает о том, чтобы послать его. Он отрывается от стены смотрит на Чонгук сквозь влажную челку.       — Удваиваю ставку, — говорит он.       Чонгук наклоняет голову, и Юнги пытается не зацикливаться на том, как его волосы прилипают ко лбу, или на том, как капля пота стекает по его лицу, или на том, какой прозрачной стала его рубашка под жилетом.       — Это значит, что у меня будет два вопроса, — беззаботно говорит он.       Юнги с некоторым усилием встает, морщась от напряжения в ногах. Он сбрасывает жилет и, стянув с плеч рубашку, завязывает ее на талии. Синяя футболка изрядно промокла от пота, но так лучше. Чонгук молча смотрит на него. Юнги кажется, что он сейчас потеряет сознание, но он пытается казаться собранным, откидывает назад потную челку и изгибает бровь, глядя на Чонгука.       — Если ты выиграешь, — говорит он. /       Чонгук выигрывает оба раунда.       Это факт, который придется признать, несмотря на то, что во втором раунде он показал себя гораздо лучше. Юнги проводит в туалете добрых десять минут, пять из них засунув голову под кран, и пытается вспомнить, как он согласился на это.       Когда он чувствует себя немного более живым, он выпрямляется, бросая взгляд в зеркало. Он проводит рукой по волосам и стряхивает с них воду. Не лучший видок, но могло быть и хуже.       Чонгук будет ждать его у выхода из туалета, готовый воспользоваться своим правом на два вопроса. Чонгук. Юнги теперь знает почерк, имя и лицо. Они должны были встретиться на полчаса, но прошло уже два часа. Это не должно было зайти так далеко.       Когда он спросил: «Дело во мне?» — Юнги как никогда раньше почувствовал себя виноватым. Он едва знает Чонгука, но в тот момент он знал, что не хочет, чтобы Чонгук чувствовал себя неполноценным, что с ним что-то не так. Потому что Чонгук…       Он глядит на себя, делает глубокий вдох, выдыхает. Смутно думает о том, что происходит. Сердце бьется так, словно пытается что-то сказать. Юнги чувствует себя хуже, чем в лазертаге.       Он берет куртку со стойки и, смирившись, выходит из туалета. Чонгук стоит в холле, прислонившись к стене, между пальцами держа две бутылки с водой. Одну он протягивает Юнги. Тот смотрит на него, думая отказаться только из-за того, насколько дружелюбным кажется этот жест. Но опять же, он до этого купил кофе Чонгуку, который теперь протягивает бутылку с ожиданием в больших глазах. Юнги берет ее, бормочет: «Спасибо», — и думает, что, возможно, ему не стоит слишком много париться о каких-то бутылках с водой.       Но он ловит улыбку на губах Чонгука, и от этого покалывает в груди, отчего он думает, что даже бутылки с водой опасны.       — Ты там вечность просидел, — небрежно бросает Чонгук. На его широкие плечи накинут пиджак, и первые две пуговицы рубашки расстегнуты. Его волосы явно более взлохмачены, чем раньше, но почему-то все еще выглядят хорошо.       — Ты не сказал, что был, мать его, киллером в прошлой жизни, — говорит Юнги на выходе. Чонгук вежливо кланяется персоналу, а Юнги выбирает что-то среднее между поклоном и кивком.       Солнце было еще высоко, когда они вышли из кафе, но сейчас оно уже садится. Юнги надевает куртку, рубашка все еще повязана вокруг бедер.       — Я мог бы быть киллером и в этой жизни, — говорит Чонгук. — Ты бы даже не узнал.       — Я знаю, что ты студент художественного, — говорит Юнги, — но ты ведь должен как-то платить за обучение.       Короткий и неожиданный, мелодичный хрипловатый смех Чонгука повисает в воздухе. Юнги уже слышал его, когда они играли в лазертаг, но тогда это был торжествующий хохот, когда ему удалось победить Юнги, и в основном это бесило. А этот смех другой. Тревожно, опасно другой.       Юнги этого не осознавал, что говорить и находиться вместе стало легче. Напряжение, которое было между ними, когда они чуть не подрались посреди улицы, пропало. Чонгук, думает Юнги, Чонгук. Чонгук больше не кажется совершенным незнакомцем. Они провели вместе меньше трех часов, и Юнги бессознательно уловил все эти характерные для него мелочи: короткие, но яркие вспышки гнева и то, как он теребит пальцы, когда нервничает. Как он запрокидывает голову, когда смеется, и как под дерзкой внешностью скрывается человек, который кланяется персоналу и покупает еще одну бутылку воды для Юнги. Как он двигался в темноте лазертага, почти как танцор.       Все должно было пойти совершенно не так, и Юнги должен быть в ужасе. Потом так и будет, когда Хосок докопается до него, пока у него терпение не лопнет, но сейчас он слишком устал. Устал и проголодался.       — Давай поедим, — говорит Чонгук, словно читая его мысли. Юнги надеется, что мысли он не читает, что это не странная соулмейтовская особенность. Когда Чонгук видит его сомнения, он пожимает плечами и добавляет:       — Ты должен мне ответы. Так что ты застрял со мной еще на время. Это можно сделать за едой.       Вот так они оказываются в общепите. Чонгук ведет, а Юнги следует за ним.       — Ты любишь жареную курицу? — Чонгук поворачивается, толкая дверь, чтобы спросить.       — Это первый вопрос, — замечает Юнги. — У тебя остался еще один.       Чонгук смотрит на него, надувшись, что точно не должно казаться Юнги милым.       — Я просто проявляю вежливость, — фыркает он. — Не используй мое хорошее воспитание против меня.       Юнги фыркает от смеха.       — Ладно. И да. Кому вообще не нравится жареная курица?       В итоге они заказывают огромную порцию жареной курицы, которая подойдет скорее для вечеринки на шесть человек, но они оба очень, очень голодны. Слишком знакомо, слишком дружелюбно, слишком интимно — вот что должен думать Юнги, когда они едят из одной тарелки, сгорбившись в маленькой комнатке друг напротив друга. Между ними не так много места, головы постоянно соприкасаются, когда они склоняются над столом, а слишком длинные ноги Чонгука пару раз ударяются о ноги Юнги. Слишком, слишком. Но Юнги не может ничего поделать.       Чонгук снова снял куртку. Юнги вроде бы даже хочет попросить его застегнуть рубашку до конца, потому что то, как обнажается его грудь, когда он наклоняется, не совсем уместно. Но упоминать об этом как-то стремно. Само то, что Юнги столько смотрел, что заметил это, достаточно стремно. Он решает вообще не смотреть в сторону Чонгука и макает курицу в кисло-сладкий соус сильнее, чем нужно.       — Так вот, я думал, что тебя спросить, — говорит Чонгук, — ну, знаешь, по праву непобедимого чемпиона по лазертагу.       Юнги закатывает глаза.       — Ага, конечно. Ты лучший. Хватит уже.       Чонгук откладывает палочки для еды и кладет руки себе на колени. Он облизывает губы, смотря на Юнги, и это нервирует гораздо сильнее, чем Юнги показывает. Он молится, чтобы Чонгук не спрашивал о том, почему Юнги ненавидит соулмейтов. Он не хочет это обсуждать, особенно в забегаловке за тарелкой жареной курицы.       — Когда у тебя день рождения? — наконец спрашивает Чонгук, его плечи напряжены от предвкушения, когда он наклоняется. — День, месяц, год.       Юнги прищуривается. Парень мог бы спросить, сколько ему лет, и узнал бы только возраст, но по дате рождения можно узнать что угодно. Умный ход.       — Девятое марта 1993, — с неохотой говорит он.       — Тебе двадцать пять, — говорит Чонгук, посчитав в уме, что было заметно на его лице. Это вызывает маленькую непроизвольную улыбку в уголках рта Юнги. Чонгук сияет. — Я был прав.       — Поздравляю, — сухо говорит Юнги, — теперь зови меня хеном. — Хен, — произносит Чонгук так, что Юнги, кажется, не может это оценить, — чем ты зарабатываешь на жизнь?       Юнги постукивает по столу в случайном ритме.       — Вот как ты хочешь использовать свои вопросы? Мой день рождения и род занятий?       Чонгук кивает с распахнутыми глазами, полными ожидания, и Юнги вздыхает.       — Я продюсирую и пишу песни. И раньше, эм, выступал.       — Больше не выступаешь? — Чонгук, вероятно, неосознанно наклоняется ближе, на его лице такой искренний интерес, что Юнги немного больно. Он щелкает его по лбу палочкой для еды.       — Это третий вопрос, — говорит он, когда Чонгук откидывается назад, потирая лоб и хмурясь.       — Знаю, — говорит он в свою защиту, а затем более тихо: — просто подумал, что можно попытаться… ну знаешь, пообщаться.       Юнги отводит взгляд.       — Нет, больше не выступаю, — говорит он и радуется, когда Чонгук не продолжает эту тему.       Оставшееся время они едят, разговаривает в основном Чонгук, а Юнги больше не думает о своем правиле не знакомиться близко. Это плохо, думает он, а Чонгук рассказывает ему, что любит танцевать и петь, но не уверен в своем голосе. Это правда плохо, думает он, но его заглушает Чонгук, рассказывающий, что ему нравится рисовать, потому что это дарит чувство освобождения.       — Те цветы, которые ты нарисовал, были правда красивые, — говорит Юнги и ничего не слышит, не слышит тревожных звоночков в голове, потому что их заглушает улыбка Чонгука, хотя он не издает ни звука. /       У них нет причин оставаться вместе после еды. Уже почти восемь, их не было четыре часа. Смеркается, похолодало. Они на перекрестке, и Юнги собирается перейти улицу, а Чонгук пойдет в другую сторону.       — Хен, — говорит Чонгук, поплотнее закутываясь в куртку. — Все ведь было не так уж и плохо, да?       Юнги смотрит на парня, дрожащего от холода. Его контуры мягкие, размытые в темноте. Он смотрит на Юнги так, будто что-то ищет, на его губах легкая улыбка. Юнги очень хорошо осознает свое сердцебиение.       — Да, — отвечает он.       Это похоже на конец свидания, и они будто сейчас поцелуются. А может, это только Юнги кажется. Он наконец приходит в ужас.       — Кажется, все-таки условия были нарушены, — размышляет Чонгук, крепко обхватив себя руками. — даже третье.       3. ты поймешь, что я не тот человек, которого хочется узнать.       — Я не… — начинает Юнги.       — Я серьезно, — слова слетают с губ Чонгука так быстро, что Юнги даже не уверен, сказал ли он хоть что-то. Черт. Черт. У него всегда были такие глаза? Они всегда так выглядели?       Чонгук ждет, что Юнги что-то скажет, что-то сделает, но Юнги не может сказать ему то, что он хочет услышать. Юнги пора идти.       Он неловко переминается с ноги на ногу и, избегая взгляда Чонгука, говорит:       — Ты без проблем доберешься домой?       Юнги видит, как лицо Чонгука грустнеет. Совсем чуть-чуть, на долю секунды Юнги чувствует неприятную боль в груди. Чонгук только кивает, даже ничего не говоря, а потом разворачивается и, обхватив себя руками, уходит. Юнги замечает, как исчезает его улыбка, и понимает, что не должен был это видеть.       Так лучше, так хорошо, пытается убедить себя Юнги. Его сердце бьется так, словно разбивается при каждом шаге. Это из-за Намджуна и из-за Чонгука.       — Это был о-о-очень долгий кофе, — говорит Хосок через две секунды после того, как Юнги закрывает входную дверь. — Я пытался угадать, что с тобой случилось. Я думал, либо произошло убийство, либо вы поладили. Что из этого в итоге?       Юнги закатывает глаза, хотя Хосок этого и не видит, потому что он запихивает пальто в шкаф. Наверно, от него воняет. Воняет потом и жареной курицей. Ноги болят и, наверно, покрыты синяками от прыжков за стены.       — Ну, меня очевидно не убили.       — Так, значит, вы поладили? — Хосок ухмыляется ему из дверного проема кухни с гигантской чашкой чая в руках. Юнги уверен, что он очень сильно хочет сказать: «Я же говорил».       Они не поладили. Это не подходящее слово. Вначале была полная неразбериха, Юнги вел себя как мудак, Чонгук был паршивцем, и Юнги был полон решимости придерживаться плана, который заключался в двух, казалось бы, простых шагах: объясниться и свалить. В середине все переросло в катастрофу, но совсем по другим причинам. А конец был… Юнги снова ведет себя как мудак, Чонгук на перекрестке выглядит так, будто не хочет возвращаться домой. И Юнги, спаси его господи, тоже не особо хотел домой.       Что-то незаметно произошло между попытками Юнги возвести стены и попытками Чонгука их снести. Вот что знает Юнги. (Может, они и поладили, но боже, какая теперь разница).       Юнги не удостаивает Хосока ответом, а просто пытается проскользнуть мимо него, чувствуя себя полностью разбитым.       — Эй, даже не думай, что избежишь рассказа обо всем. — Хосок останавливает его, взяв за руку. — Садись, я сделаю чай.       — Я хочу в душ, Хосок. От меня воняет. — Юнги немного морщится.       — Нетушки, ты сейчас садишься… — Хосок внезапно морщится и отпускает его руку. — Вообще-то, да. Сначала сходи в душ.       Юнги нерешительно оставляет его и идет в ванную, где снимает одежду, покрытую потом. Он смотрится в зеркало. Да, выглядит он паршиво. Сердце все еще заходится.       Кожа на вид чистая. Он смутно задумывается, стоит ли сказать что-нибудь. Спросить Чонгука, как он добрался домой. Сказать что-нибудь. Но что бы он ни говорил, это неизбежно:       «я хорошо провел время. но мы не можем это повторять».       «ты совсем не плохой, но я до усрачки боюсь того, к чему это может привести».       И только спустя почти час он выключает воду, давно ставшую холодной, надевает пижаму (не забыв бросить взгляд в зеркало — никаких новых сообщений) и выходит из ванной, прекрасно зная, что Хосок окажется рядом, как только он выйдет.       Он прав, потому что ему в руки суют кружку черного чая, а рука на пояснице подталкивает его к дивану еще до того, как он видит Хосока.       — Расскажи-ка своему лучшему другу, Юнги. Как все прошло? Как он сам? Почему тебя так долго не было?       — Разве у тебя нет более важных дел в субботу вечером? — бесцветным голосом говорит Юнги и плюхается на диван. Хосок фыркает.       — Что может быть важнее, — честно говорит он, и Юнги вздыхает. Чай остается нетронутым в кружке у бедра. Хосок пытается навязать Юнги свой здоровый образ жизни танцора и убедить его, что чай может заменить кофе, хотя это совсем не так, и вообще это оскорбительно.       — Что ты хочешь от меня услышать? Что я хорошо провел время? Что он отличный парень?       — Что, серьезно? — Хосок поднимает брови.       Юнги прикусывает язык. Его молчание служит ответом.       — Юнги…       — Хватит.       Хосок смотрит на него, недовольно насупившись.       — Знаешь, я просто хочу для тебя самого лучшего, — осторожно говорит он, — ты не счастлив, Юнги, и это меня убивает.       — Знаю, — на автомате говорит Юнги.       — И я всегда буду с тобой, ты же знаешь, на каждом шагу.       — Не надо говорить всю эту ерунду вслух, — бормочет Юнги, и Хосок ухмыляется, толкая его в плечо.       — Окей, никакой больше ерунды, я закончил.       Наступает минутная тишина. В какой-то момент начинается дождь, Юнги слушает его стук по оконным стеклам и отстраненно думает, успел ли Чонгук добраться домой до дождя. Чонгук все еще настойчиво, непостижимо хочет узнать его. Улыбка Чонгука погасла, когда он отвернулся. Он откидывается на спинку дивана.       — Мы пошли в гребаный… лазертаг, — вздыхает он. — Боже, я не был в лазертаге с тех пор, как…       — Ага, — мягко говорит Хосок. Со дня рождения Хосока три года назад, там были все они: Юнги и Хосок, Намджун и Сокджин.       — Он, наверно, мне нравится, Хоби, — говорит Юнги так тихо, что не уверен в том, что Хосок его слышит. — Он мне точно понравится. И даже больше. Но я не могу этого допустить.       — Может, и можешь, — говорит Хосок немного отчаянно. — Если позволишь себе. Если позволишь, чтобы все было хорошо.       Юнги молчит. Он смотрит, как кружится чай в кружке.       — Его зовут Чонгук, — говорит он. /       Чонгук попадает в засаду, как только переступает порог. Один из них перехватывает его за шею — Чимин, потому что Тэхен перед ним машет телефоном в лицо.       — Ни единого сообщения, — обвиняюще говорит он, звуча прямо как разочарованный родитель, — четыре часа, Чонгук, четыре часа. Ты мог бы просто отписаться типа хей, меня тут не убивают или хей, я тут сосусь со своим соулмейтом, так что я опоздаю, а еще меня не убивают?       Чонгук борется с удушающим захватом Чимина — черт, он же маленький, но мускулы у него впечатляют — и наконец, ему удается освободиться, дотянувшись до живота Чимина и защекотав его.       — Окей, простите, — говорит он, слегка закатывая глаза, — не было ничего из этого. Меня не убивали, и я не сосался.       — Ага, конечно, — говорит Тэхен, пока Чимин толкает его в сторону гостиной.       — Говори.       — Дайте мне хоть секунду, — ноет Чонгук. Голова все еще идет кругом. Сердце бьется все так же быстро.       Чимин с Тэхеном усаживают его на диван. Они похожи на гиен, крутящихся около раненой антилопы. Они выглядят как большие дети в канун Рождества. От того, что они прижимаются к его бокам и оба немигающе смотрят, становится совсем чуть-чуть тревожно.       — Он оказался совсем не таким, как я себе представлял, — медленно начинает Чонгук.       — А каким? — говорит Тэхен. — Не таким придурком?       — Ну… да, — говорит Чонгук. Вот оно что. У Юнги есть свои заморочки, но после сегодняшнего дня Чонгук не думает, что он мудак. Это даже немного бесит. Это скорее чувство, нежели знание: что Юнги ведет себя так не потому, что он мудак, а потому что с ним случилось что-то, что действительно изменило его мировоззрение.       Были моменты, когда Юнги был замкнутым, неразговорчивым и предпочитал притворяться, что Чонгука здесь нет. Но были и моменты, особенно после лазертага, когда Чонгук ловил его взгляды украдкой, когда Юнги забывался достаточно сильно, чтобы улыбаться, когда Чонгук подумал, что, возможно, ему все нравится.       В такие моменты ему нравился Юнги. Тот Юнги был веселым, внимательным к мелочам и неожиданно мягким. Ему нравилось, когда он улыбался. Это заставляло чувствовать какой-то трепет. К тому же Юнги чуть не убил его в лазертаге. Он даже не мог злиться из-за того, что тот был таким горячим.       — Он размечтался, — Чонгук слышит, как Чимин обращается к Тэхену, который соглашается.       — Ничего подобного, — в свою защиту говорит Чонгук и немного съезжает вниз. Просто чтобы заставить их замолчать, он быстро тараторит: — Мы выпили кофе, сходили в лазертаг, поели. И все.       — Почему это звучит как типичное свидание? — говорит Чимин, Тэхен же в это время говорит:       — Ты ходил в лазертаг без нас?       Чонгук их обоих игнорирует.       На самом деле, он надеялся, что Юнги будет ужасным, чтобы Чонгук смог двигаться дальше. Но это не так, и теперь его беспокоят все эти дурацкие чувства, которые он не должен испытывать, потому что на перекрестке Юнги спросил, доберется ли он спокойно до дома, как будто ему не все равно, но в то же время как будто прощаясь.       — Как его зовут? — спрашивает кто-то из них. Чонгук не уверен, кто именно. Голова кружится.       — Юнги, — говорит он, впервые произнося имя вслух, и встает.       — Ты куда? — ноет один из них. Чонгук почти уверен, что это Тэхен. — Это же твой соулмейт. Мы должны знать все.       — Попозже, просто… попозже. — Чонгук выдавливает что-то похожее, как он надеется, на обнадеживающую улыбку (наверно, не похоже), а затем выбегает из комнаты.       Этой ночью он не может заснуть.       «Мы еще увидимся?» — пишет он на руке после полуночи неразборчивым почерком, торопливо царапая кожу.       Ни на следующее утро, ни в последующие дни нет ответа, и сообщение медленно исчезает, пока не пропадает это единственное напоминание, что суббота вообще была. /       «я спросил, потому что хочу снова увидеть тебя»       «мне понравилось проводить время с тобой. я не знаю, это из-за соулмейтов или чего еще. но мне понравилось»       «это было неловко, забей»       «а хотя пофиг. я серьезно»       «наверно, я думал, что ты изменишь свое мнение о том, чтобы не иметь ничего общего со мной. но наверно я ошибался»       «я сделал что-то не так?»       «ты ведь наверняка не ответишь» /       Юнги тонет в работе. Он едва замечает, как сменяются дни, и когда он смотрит на время, ему приходится выглядывать в окно, чтобы понять, сейчас день или ночь. Он спит в студии, пока Хосок не выламывает дверь и не тащит его домой. Юнги правда бесит, когда тот использует свои мускулы танцора против него.       Хосок говорит ему идти, а позже запихивает в него тарелку спагетти.       — Я считаю, это оскорбление, — бурчит Юнги, и Хосок сердито смотрит на него через стол.       — Это спасение жизни, — говорит он. — Сколько чашек кофе на вынос в мусорке в твоей студии, Юнги? Это все, что ты ел последние дни?       — Зачем ты копался в моей мусорке? — Юнги избегает ответа на вопрос, и Хосок болезненно говорит:       — Юнги.       Он тихо изучает Юнги через стол, легко барабаня пальцами по поверхности.       — Ты хоть спал? — тихо спрашивает он.       — Иногда, — сухо отвечает Юнги.       Хосок сначала выглядит неуверенным. Но потом он рассказывает Юнги, что знает о его снах. Юнги замирает. Он хочет все отрицать, но на самом деле это бессмысленно. Когда он спрашивает, что ему снится, Хосок смотрит на него мягко и устало и говорит:       — Мне тоже они снятся.       Юнги моргает, выдыхает тихое: «Ох». Ну конечно. Ситуация сразу разрешается.       («Я в больнице, — говорит Хосок. — Там тело под красной простыней, и крови больше, чем было на самом деле. Я пытаюсь дозвониться до разных людей, но никто не отвечает. Иногда Намджун уходит от меня по коридору больницы. Я зову его, но он все равно уходит».       «А я в самолете, — говорит Юнги, — и кто-то мне звонит. Это или ты, или Намджун. Ты говоришь мне сойти с самолета, но я не могу. Я все пытаюсь, но в телефоне тишина, пока голос не говорит: «Слишком поздно», — и все прекращается. Иногда я на берегу смотрю, как они снова и снова вытаскивают из реки одно и то же тело».       «То, что случилось с Намджуном и Джином, — не твоя вина», — говорит Хосок). /       Чонгук пишет каждый день, а потом перестает. Раньше сердце Юнги замирало, когда он писал, а теперь замирает, когда он не пишет. Хосок снова смотрит на него, и этого почти достаточно, чтобы Юнги взялся за ручку. Но.       («Как ты думаешь, на что это похоже, — тихо говорит Юнги, — когда твой соулмейт умирает? Что, по-твоему, чувствовал Намджун?»       Лицо Хосока смягчается. Ответ очевиден, он висит в воздухе между ними. Достаточно плохо, чтобы проглотить таблетки и спрыгнуть с моста. Или, может, как будто не только твой соулмейт умер, но и ты сам. Хосок ничего не говорит, что лучше всего. Дышать тяжело, и руки Хосока оказываются на его плечах, на шее, Юнги наклоняется вперед и упирается ему в сгиб шеи.       «Поехали в Ильсан», — говорит Хосок). /       Ильсан всегда ощущается как параллельная реальность.       — Цветы, цветы, — бормочет Хосок, оглядывая маленький цветочный магазинчик, словно огорченный обилием растений вокруг себя. — Какие цветы нравились Намджуну? Я в них не разбираюсь.       — Гиацинты, — отвечает Юнги на автомате. — И розовые лилии-старгейзеры для Джина.       Утро выдается туманным и сырым. Кладбище пустует, если не считать пожилой пары, бредущей по тропинке вдалеке. Сестра Хосока догоняет его и идет с ним в ногу, взяв его под руку. Они идут в тишине, только туфли шуршат по гравию. Молчание не напрягает, в основном они все поглощены своими мыслями. Визиты сюда всегда одинаковы.       Соулмейтов часто хоронят вместе, и Намджун с Сокджином не исключение. Хотя все могло быть и по-другому: родители Намджуна, от начала до конца не принимавшие характер их отношений, хотели, чтобы Намджуна похоронили на их семейном участке, и почти добились своего. Но родители Сокджина боролись за них, Юнги тоже боролся, потому что Намджун никогда не хотел этого. В итоге их похоронили рядом.       За могилами ухаживают. Здесь уже не так больно стоять, как раньше: теперь болит по-другому. Тупо, горько-сладко, кажется, немного терпимее.       Они опускают гиацинты и старгейзеры к уже лежащим лилиям и розам. Сестра Хосока переставляет цветочные композиции на могиле Сокджина, поднимает опрокинутую вазу. Хосок приседает рядом с ней, они тихо переговариваются.       Юнги стоит перед Намджуном, обхватив себя руками. Он вполуха слушает Хосока с сестрой и хмыкает, когда Хосок говорит, что они пойдут за водой для цветов, мимоходом сжимая плечо Юнги.       Юнги редко разговаривает, когда приходит сюда. Он не из тех, кто говорит с могилами, он вообще не верит, что в этом есть смысл. Сейчас же он переминается с ноги на ногу, и его переполняет желание что-то сказать.       — Хей, Джун, — тихо начинает он, хотя вряд ли кто-то услышит, на кладбище ведь пусто. — Прости, что давно не приходил. — Он немного покачивается на каблуках. — У меня все… довольно дерьмово, если честно. Мне стыдно перед Хоби. Не знаю, как он меня терпит. — Он облизывает губы, замолчав. — Но я снова пишу. Для себя. Не знаю, буду ли снова выступать, но… я пишу. Может, это потому что… да, я встретил его. Своего соулмейта.       Он приседает на траву, сложив руки на коленях, и смотрит на два надгробья.       — У вас, ребята, тоже такое было? Чувство обреченности? Или испуга?.. У меня вот так. Я, честно, понятия не имею, что делать. Мне, наверно, нужен один из твоих монологов, Джуни. Мне нужно, чтобы ты сказал, что это того стоит. Потому что у меня довольно много аргументов против.       Хосок с сестрой, похоже, скоро вернутся. Юнги думает, что они намеренно тянут время. Он барабанит пальцами по кожаным рукавам.       — Я скучаю, — говорит он, понизив голос, чтобы не сорваться. — Скучаю каждую секунду каждого дня.       Он слышит приближение брата и сестры, сглатывает комок в горле и выпрямляется.       — Где бы вы ни были, ребята, — тихо говорит он, — присматривай за ним, Джин.       Скоро после этого меж его лопаток ложится чья-то рука.       — Ты готов? — мягко спрашивает Хосок.       Юнги коротко кивает. Он чувствует, как краснеет из-за довольно неловкой задушевной беседы с умершим лучшим другом. Если Хосок и слышал что-нибудь, то ничего не сказал.       Они едут на метро обратно в Каннам. Хосок и его сестра засыпают на сидениях напротив Юнги, ее голова покоится у него на плече, а его щека у нее на макушке. Юнги думает о соулмейтах и неизбежной гибели. Думает о том, что Намджуна и Сокджина похоронили с надписью «Я люблю тебя» на запястьях. Почерком Намджуна.       — Хен. — Голос в тихом вагоне пугает его. Хосок не двигается, но его глаза открыты, и он смотрит на Юнги. — Я тут подумал…       — Поздравляю с достижением, — говорит Юнги, но в его сарказме нет обычной остроты, и Хосок лишь сонно моргает.       — Может, ты не просто так встретил его именно сейчас, — говорит Хосок. — Именно в этот момент жизни. /       Позже на этой же неделе Хосок смотрит на него в недоумении, когда Юнги проходит мимо него на кухню, и сообщает ему, что у него на щеке синим маркером написано «Это сосед №1».       Юнги пялится на него, а потом быстро разворачивается и несется в ванную, захлопнув за собой дверь. Зеркало над раковиной доказывает, что на щеке действительно написано «Это сосед №1». Он с ужасом наблюдает, как на другой щеке появляются буквы, на этот раз зеленые. «Это сосед №2».       Пока зеленое предложение проявляется, на шее уже появляются синие буквы. Юнги изо всех сил пытается прочитать их в зеркале.       «Нам стало известно, что ты обращался с Чонгуком крайне неудовлетворительно»       «Мы невероятно разочарованы»       Зеленые закорючки под ключицей, синие и зеленые линии теперь появляются одна за другой повсюду: на руках, на икрах даже на животе.       «Чонгуку грустно, и мы ждем, что ты что-нибудь с этим сделаешь»       («Грустно» несколько раз зачеркнуто и заменено на «его сердечко разбито»)       «Хватит вести себя холодно и отстраненно!!!!!! мы уже поняли, что ты весь такой крутой и загадочный!!!»       «Ты игнорируешь его сообщения — не игнорируй его сообщения!!!»       «Он грустит!!!!!! : (»       Полнейший бардак. Некоторые слова совершенно неразборчивы, а иногда они пишут с ошибками и яростно зачеркивают их. Много восклицательных знаков и непонятных рисунков. Юнги стоит теперь, похожий на человека-каракулю. Он немного шокирован и крайне обеспокоен.       Он идет из ванной в спальню и игнорирует смеющегося Хосока, который давится чаем. Так ему и надо. Он берет ручку и пишет на чистой стороне ладони: «он в порядке? вы его убили?»       Ответ приходит вместе с неприятными зелеными буквами на груди пониже ключиц:       «он напился и отключился, так что мы взяли дело в свои пуки»       Юнги хмурится. Через секунду синим появляется: «Он имел в виду руки»       — Господи боже, — бормочет Юнги.       «Исправь все или мы тебе зад надерем, пофиг что ты его соулмейт!       «ты делаешь ему больно возьми ответственность»       Юнги думает, что, возможно, заслужил все это. /       «Почему ты написал «принято»?       Значит, Чонгук понятия не имеет, что его соседи прошлой ночью использовали его заместо блокнота. Слава богу, маркер легко смысля в душе.       «Это значит, что я хочу снова встретиться, — пишет Юнги, решив не объяснять все происходящее, — и объясниться по-нормальному». /       — Он хочет снова встретиться, — говорит Чонгук Чимину и Тэхену, все еще озадаченно глядя на сообщение на руке.       — Правда? Вау, это так здорово и совершенно удивительно, — говорит Тэхен как-то неестественно. Чимин сильно толкает его локтем в ребра. Чонгук моргает, глядя на них. Они смотрят на него с ангельским выражением на лицах. Тэхен выглядит несколько болезненно.       — Точно, — неуверенно говорит Чонгук, не совсем понимая эти взаимодействия, но решает забить, потому что потеряет годы своей жизни, пытаясь докопаться до каждой ерунды, которую творят Чимин с Тэхеном, а еще потому что у него есть более важные дела. — Он хочет снова встретиться. — Он тупо смотрит на них. — Что мне делать?       — Встреться с ним снова, — хмурится Чимин.       — Заставь его объясниться, он поймет, что был полным придурком, вы безумно влюбитесь, устроите пышную свадьбу, только не весной, потому что у меня аллергия, — говорит Тэхен. — Ну или просто врежь ему и посмотри, что получится.       — Точно. Точно, спасибо, — говорит Чонгук и почти врезается в книжную полку, возвращаясь в свою комнату.       Прошло несколько недель. Наверно, он должен злиться на Юнги, но почему-то не злится. Он просто сильно заинтригован: он хочет узнать Юнги получше, хочет узнать, что с ним случилось. Он надеется, что на этот раз Юнги расскажет ему больше. Надеется, что для них это будет не последняя встреча. /       На этот раз место выбирает Юнги. Просто выбирает наугад первое кафе, которое приходит в голову. Сейчас пятница. Уже поздний вечер, и Юнги безостановочно барабанит пальцами по поверхности стола, положив подбородок на ладонь.       Чонгук заходит, когда на часах без двух минут пять, и выглядит так красиво, как Юнги его запомнил. Его сердце колотится, и звучит как дум-дум-дум.       Чонгук садится напротив него. Он облизывает губы и немного неуверенно смотрит на Юнги.       — Не будем знакомиться ближе?       Юнги криво улыбается.       — Для этого уже поздно. — Он морщится. — Вообще, ты не возражаешь, если мы возьмем кофе на вынос? Я хочу кое-куда пройтись.       Если честно, Юнги просто хочет двигаться. Если они будут идти, у него будет повод не смотреть на Чонгука. Чем дольше он смотрит на него, тем сильнее его к нему тянет. И если бы он был полностью честным сам с собой, он бы признал, что дело не только в соулмейтах.       Они идут тем же путем, откуда пришел Юнги, через парк, в котором люди играют с собаками, но в остальном там тихо. Земля усеяна коричневыми листьями, и все выглядит мертвым. Но Чонгук рядом с ним выглядит так, словно светится в вечернем солнце, и каким-то образом невероятно красиво выделяется на фоне мертвого пейзажа. Он сжимает в руках горячий шоколад — он предпочитает горячий шоколад кофе, еще одна маленькая деталь, которую узнает Юнги, и это не помогает — на нем красивый шарф, и Юнги не понимает, как это вообще возможно, потому что они не касаются друг друга, но он излучает тепло.       — Я хочу, чтобы ты понял, что я был серьезен, когда говорил, что дело не в тебе, — говорит Юнги и чувствует себя чертовски неловко, но продолжает: — ты не сделал ничего плохого.       — Так ты все же читал мои сообщения, — говорит Чонгук, прикусывая нижнюю губу. Уши у него светло-розовые. Это очаровательно.       — Да, — говорит Юнги, немного кривясь. — Извини за то, что не отвечал.       — Да я как бы уже привык, — пожимает плечами Чонгук, казалось бы, небрежно, но его плечи напряжены.       — И прости за то, как хреново я себя повел, — выпаливает Юнги.       Чонгук замирает. Юнги останавливается в нескольких шагах от него. Когда он поворачивается, Чонгук странно смотрит на него.       — Ты сегодня другой, — говорит он. — Ты вроде как…       — Что? — Юнги выгибает бровь.       — Забудь, — говорит Чонгук, уткнувшись в шарф, и ускоряет шаг, проходя мимо Юнги, не глядя на него.       «Интересно», — думает Юнги и хочет, чтобы сердцебиение замедлилось.       — А я ведь тоже был серьезен, — говорит Чонгук, когда Юнги догоняет его. — Когда говорил, что хочу узнать тебя.       Юнги вздыхает.       — Давай присядем, — говорит он, кивая на скамейку около дороги.       Со скамейки открывается вид на парк, где мужчина средних лет пытается играть со своей незаинтересованной собакой. Юнги просчитывается и садится слишком близко, их бедра соприкасаются, и Юнги пытается вести себя хладнокровно, обратив все внимание на кофе. Он слышит тихий смех Чонгука, когда собака плюхается к ногам мужчины и отказывается двигаться.       Сегодняшний день так отличается от их первой встречи. В прошлый раз все было так ярко и электронно, когда Юнги надирали задницу в лазертаге. Теперь же все мягче и сочнее.       — Почему ты решил снова встретиться? — спрашивает Чонгук. — Честно говоря, я совсем не ожидал от тебя такого.       Юнги закусывает нижнюю губу.       — Меня не оставляло в покое то, как мы расстались, серьезно, — говорит он, поглядывая на Чонгука на случай, если тот ему не поверит. Он обдумывает свои следующие слова, тщательно подбирая их. — Я много работал последние недели. Заработал переутомление, которое совсем не помогло. Съездил в Ильсан, что немного помогло. — А что в Ильсане? — любопытствует Чонгук. Юнги не смотрит на него, но чувствует на себе его взгляд. Он хмыкает.       — Двое моих друзей там похоронены, — говорит он.       — Ох, — тихо вздыхает Чонгук рядом с ним. Юнги чувствует, как их ноги соприкасаются. Он не знает почему, даже не подумал бы, но близость вроде как обнадеживает. — Они были соулмейтами?       — Ага.       Еще несколько мгновений тишины, а затем Чонгук спрашивает:       — Что случилось?       Юнги рассказывает ему. В конце концов, это оказывается проще, чем он думал.       — Мой лучший друг покончил с собой, — говорит он. — В прошлом году, в июне. Чонгук молчит. Юнги смотрит на их обувь. Земля усыпана уродливыми коричневыми листьями. Он сосредотачивается на тепле, которое излучает Чонгук.       — Его соулмейта сбила машина. Он умер до того, как его привезли в больницу. Я… Меня там не было. Я был в Гонконге по работе. Мне позвонил друг. Это было самый мучительный полет в моей жизни. Зная, что один из моих лучших друзей умер, а другой собирается сделать нечто ужасное, а я ничего не мог с этим сделать, сидя в этой проклятой металлической трубе. Когда я прилетел, он уже проглотил кучу снотворного. Его тело вытащили из реки Хан.       Ноги Чонгука двигаются. Юнги понимает, что он наклоняется.       — Мне очень жаль, — шепчет он, и Юнги не может заставить себя посмотреть на него. В горле горит, но все в порядке, если просто дышать.       — То, что они соулмейты, не принесло им ничего хорошего. Они оба погибли. Вот почему я…       — Вот почему ты ненавидишь саму идею соулмейтов, — заканчивает Чонгук. Юнги пробует на него взглянуть. Чонгук наблюдает за ним с напряженными распахнутыми глазами. Они кажутся бездонными. Это завораживает. И даже как-то помогает ему дышать.       — Такое сильное чувство к одному человеку, — бормочет Юнги. — Ощущение, что ты не можешь без него жить. Это в худшем случае смертельно и чертовски страшно в лучшем случае. А люди посвящают всю жизнь тому, чтобы найти своего соулмейта, все крутится вокруг этого, а потом все заканчивается вот так. Они умирают и забирают твое сердце. Это бессмысленно.       (Юнги помнит, как повторял это Хосоку первым вечером, это бессмысленно, это просто не имеет никакого смысла, в тот вечер он кричал это, пока в горле не пересохло, а все следующие дни до похорон просто молчал. Взорвался только в похоронном бюро на родителей Намджуна, которые пытались помешать похоронить их вместе. Хосоку пришлось физически сдерживать его).       Он чувствует руку Чонгука на своем бедре, его пальцы сжимают ткань джинсов, похоже, бессознательно. Он смотрит на Юнги и кусает губы.       — Эта любовь, эта преданность — это не побочные эффекты соулмейтов, — тихо говорит он. — Эти чувства приходят сами по себе, ты влюбляешься вне зависимости в соулмейта или нет.       Юнги вздыхает и усмехается.       — Почему ты говоришь такие мудрые вещи, — говорит он, — тебе же лет двенадцать.       Чонгук морщит нос.       — Ты прекрасно знаешь, что мне двадцать один, — говорит он. Он убирает руку, на мгновение затихает, прежде чем продолжить. — Мои соседи были уже влюблены до того, как узнали, что они соулмейты. Они уже тогда готовы были отдать мир друг за друга. Это просто… любовь, наверное. Это бессмысленно.       — Тебе не страшно? — спрашивает Юнги, не успевая остановиться. В его ушах это звучит глупо и неловко, но Чонгук только улыбается. От этого дух захватывает.       — Конечно, страшно. Но иногда нужно просто прыгнуть.       («Раньше мы вместе писали музыку, — говорит Юнги. — Выступали иногда. На всяких маленьких площадках».       «Ты будешь снова выступать?» — спрашивает Чонгук.       «Я не знаю, — говорит Юнги. — Может быть. В отдаленном будущем»). /       Чонгук храбрее, чем обычно. Юнги думает, что ему стоит отказаться от уроков жизни от двадцатиоднолетнего парня, но он просто ловит себя на том, что с некоторым трепетом наблюдает за Чонгуком, когда тот плавно переходит от самых мудрых мыслей на Земле к играм с собакой, которая волшебным образом восстановила всю энергию и бросилась к Чонгуку, как только они встали со скамейки.       Мужчина наконец отзывает собаку, и Чонгук, лежа на земле и задыхаясь, смеется. В его волосах застряли листья. Юнги никогда не видел ничего прекраснее, и он хотел бы отогнать эту мысль, но это невозможно, когда Чонгук прямо перед ним.       Он протягивает руку и поднимает бровь.       — Похоже, собаки любят тебя, — говорит он. Чонгук смотрит на него со здоровым румянцем на щеках и кусает губы, застенчиво улыбаясь. Он берет Юнги за руку, и тот почти спотыкается, но ему удается поднять Чонгука.       Кожа к коже. Рука Чонгука теплая. Отлично подходит Юнги. Он смотрит на их соединенные руки, пока не осознает, что, наверно, должен отпустить.       — Что я могу сказать, это мое бесконечное обаяние, — говорит Чонгук, переводя дыхание.       Они снова идут. Они оказываются на другом перекрестке, в прямом и переносном смысле, и Юнги не хочет снова видеть угасающую улыбку Чонгука, когда тот уходит, но также он не знает, что может пообещать.       — Я все еще не уверен, могу ли я пойти на это, — признается он.       — Все в порядке, — тут же говорит Чонгук. — Я не принуждаю тебя ни к чему. Но было бы здорово, если бы мы, ну, знаешь, могли познакомиться ближе. Я правда хочу… узнать тебя лучше.       Его уши розовеют. Он продолжает краем глаза поглядывать на Юнги, наблюдая за его реакцией. Боже. Юнги сглатывает.       — Да, звучит хорошо, — говорит он, хотя на самом деле он все еще ужасно напуган, но почему-то это больше не важно, потому что Чонгук с облегчением беззащитно улыбается ему. — Ты не мог бы, э-э-э, прийти на мою выставку в универе в следующую пятницу? — его тон неуклонно повышается к концу вопроса. Юнги моргает, глядя на него.       — Выставку?       — Художественную, — объясняет Чонгук, переплетая пальцы, — там будут выставлены некоторые мои работы. Ничего особенного, просто… Я подумал, ты сказал, что любишь цветы, так что, если хочешь… или мы можем просто выпить кофе…       — Я приду. — Голос Юнги звучит в его голове механически. Уши Чонгука горят, и Юнги почти уверен, что его собственные тоже горят.       — Правда? — Чонгук сияет.       — Конечно. — Юнги поднимает руку, чтобы потереть шею. Впереди перекресток, и он быстро принимает решение. — И я мог бы пойти поесть жареной курочки прямо сейчас. Если ты согласен.       Чонгук улыбается так широко, что его лицо чуть не трескается, и Юнги остается только держаться за свою жизнь. /       «Что мне надеть на выставку?»       Чонгук фыркает, лежа на животе на кровати. Он откладывает книгу по теории искусств, на которой, впрочем, особо и не концентрировался, и достает из пенала фломастер.       «это универская выставка, не музей современного искусства».       С улыбкой в уголках губ он добавляет:       «знаешь, у меня тоже есть телефон»       Не проходит и минуты, как на прикроватной тумбочке пиликает телефон.       соулмейт [7:25]       Что мне надеть на выставку?       Чонгук улыбается и переворачивается на спину, чтобы печатать, придавив плечом край учебника.       Я [7:26]       надевай что хочешь       подходит все, что считается одеждой       соулмейт [7:26]       черт, придется отказаться от идеи надеть абажур       — Оу, вы только посмотрите на него, — раздается голос, полный умиления.       — Его прям захватило, — соглашается другой голос.       — Мы же еще даже не знакомы. Я говорил, что стоит спрятаться.       — Надеюсь, они не будут устраивать свадьбу весной, — волнуется второй голос, — весной у меня постоянно течет из носа, и глаза краснеют.       Чонгук не выдерживает и швыряет подушку в сторону приоткрытой двери. Раздается пронзительный писк, за которым следует:       — Черт, убери коленку от моей промежности.       Чонгук закатывает глаза.       — Хватит за мной шпионить, — кричит он. Затем на всякий случай добавляет: — Меня не захватило.       — Конечно. — Чимин распахивает дверь, и они, отбросив всю скромность, просто врываются внутрь. — Ты просто случайно позвал его на выставку, хотя еще даже нас не позвал.       — Вы же уже знали о ней, — Чонгук удерживается от того, чтобы снова закатить глаза. — Конечно, вы приглашены.       — Как так получается, что мы до сих пор не встречались с ним? — Тэхен падает к ногами Чонгука.       — Мы не то чтобы вместе, — говорит Чонгук, — и вы встретитесь на… — он умолкает, осознавая происходящее. — О боже, вы встретитесь на выставке. Вы встретитесь с ним на выставке.       — Что это за испуганный тон, — Чимин обиженно складывает руки на груди. — Мы потрясающие.       — Я надену свою лучшую шубу, — говорит Тэхен и дает пять Чимину.       — Пожалуйста, не делайте ничего такого, — умоляет Чонгук с болью. — И можете вы строить эти планы через сообщения? Боже.       — У Тэхена телефон недавно сломался, — оправдывается Чимин, — и смотри, он двигается, когда я сгибаюсь.       — Вон из моей комнаты, — говорит Чонгук. /       — Заткнись.       — Я вообще ничего не сказал.       — Прекрати смотреть на меня так громко.       Юнги закрывает дверь шкафа, зеркало на ней позволяет видеть Хосока, ухмыляющегося из дверного проема.       — Я просто думаю, что очень приятно видеть, как ты, ну, прихорашиваешься, — говорит он.       — Да пожалуйста, — ворчит Юнги, сосредоточившись на том, чтобы засунуть пуговицы на рубашке в нужные прорези. — Это не свидание, Хосок. Это просто…       Хосок выжидающе поднимает брови. Юнги фыркает.       — Это не свидание. Просто тусовка.       — Даже тот первый раз с курицей и лазертагом был похож на свидание, — говорит Хосок.       — Не был.       — Вы флиртовали, — продолжает Хосок. Я видел сообщения на твоих руках.       — Это не флирт, — говорит Юнги. — Мы просто разговаривали.       — Со мной ты так не разговариваешь, — веселится Хосок.       — Ой, отвали, Хосок, — Юнги бросает в него ближайшую одежду, которая, к сожалению, оказывается трусами, в Хосока, который издает комично пронзительный крик и скрывается за дверью.       Юнги вздыхает и поворачивается к зеркалу. Покончив с рубашкой, он натягивает черные рваные джинсы и с легким беспокойством возится с волосами.       Это не свидание. Чонгук пригласил его туда, и он идет туда, потому что старается. Он пытается не ассоциировать соулмейтов с неизбежной гибелью, он старается.       Они разговаривали — не флиртовали, разговаривали — и Юнги обнаружил, что все сильнее и сильнее увлекается разговором и легкими подшучиваниями. Они обменялись номерами телефонов. Это было похоже на новый этап.       То, как быстро они стали друзьями, как быстро это прогрессирует, немного пугает. Немного пугает еще и то, насколько Чонгук его привлекает. Он пытается не думать о неизбежной гибели, а вместо этого думает о словах Чонгука («это просто любовь») и словах Хосока («Может, ты не просто так встретил его именно сейчас»). Пытается думать, что, возможно, это хорошо.       — Правильно, — тупо говорит Юнги, мертвым взглядом глядя на себя в зеркало.       Когда он выходит из спальни, голова Хосока высовывается из-за спинки дивана, как в игре «Ударь крота». Он присвистывает, а Юнги подавляет странное инстинктивное желание ударить его ботинком по голове.       — Скоро вернусь, — говорит он, надев кожанку.       — Эй, — зовет Хосок, появляясь рядом с ним, и прислоняется к стене. — Я дурачусь, но ты же знаешь, что я тобой горжусь? Я так сильно рад, что ты стараешься. Не могу дождаться встречи с ним.       — Ты сейчас расплачешься? — осторожно спрашивает Юнги.       — Нет, — закусив нижнюю губу.       Юнги качает головой, но тихо смеется. Он сомневается, держась за ручку двери, и слегка наклоняется к своему соседу.       — Я же нормально выгляжу?       — Чувак, ты выглядишь потрясающе, — говорит Хосок. Когда Юнги выскальзывает за дверь, он нежно похлопывает его по заднице и шепчет: — Иди за ним, тигр.       Он закрывает дверь за Юнги прежде, чем тот смог бы отомстить.       Университет недалеко, и Юнги добирается туда меньше чем за полчаса, несмотря на то, что идет неторопливо. Ему всего-то нужно следовать за потоком людей, чтобы найти художественную галерею. Он входит в хорошо освещенный холл и обходит женщину, пытающуюся всунуть ему в руки брошюру.       Юнги нечасто бывает в художественных галереях. Или на университетских выставках, наверно, последний раз он был там, когда первый год работал продюсером. Окруженный людьми и искусством, он чувствует себя потерянным. Он ловит себя на том, что смотрит на скульптуру, которая несколько похожа на человеческую голову и на стаю крыс одновременно.       — Юнги-хен! — Он отрывает взгляд от смутно тревожной скульптуры при звуке своего имени. Чонгук слева от входа машет рукой, как будто иначе Юнги его не заметил бы. Еще как заметил.       Чонгук выглядит… Отлично. Волосы выглядят невероятно мягкими. На нем мягкая на вид белая водолазка и облегающие рваные светло-голубые джинсы. Взгляд Юнги быстро возвращается к лицу после того, как он неизбежно, невольно окидывает его всего взглядом.       На ум сразу приходит сотня неподходящих фраз, связанных с искусством. Хосок реально виноват в том, что слишком много раз Юнги приходилось видеть его попытки флирта. Он изгоняет их всех на девятый круг ада.       — Ты пришел, — говорит Чонгук, когда Юнги оказывается в нескольких футах от него с легким румянцем на щеках. — Я очень рад.       — Я ведь сказал, что приду.       Чонгук улыбается, и Юнги тоже улыбается. Чонгук облизывает губы и открывает рот, будто хочет что-то сказать.       Кто-то очень громко откашливается позади Чонгука. Тот почти незаметно прикрывает глаза, а потом делает шаг влево, чтобы показать двух парней, один с клубнично-рыжими волосам, а другой сравнительно маленький с черными волнистыми волосами.       — Это мои соседи, Чимин и Тэхен. — Чонгук показывает на них и звучит довольно болезненно. — А это Юнги.       Эти двое бесстыдно и изучающе оглядывают Юнги, скрестив руки на груди. Тот, кого назвали Тэхеном, поджимает губы и выдает тихое: «Вау».       Юнги странно себя чувствует, будто он один из экспонатов выставки, представленных здесь. Чимин широко улыбается, отчего становится немного тревожно.       — Я сосед номер один, — говорит он, получая заинтересованный взгляд от Чонгука. Юнги издает что-то среднее между мычанием и стоном.       Он не знает, чего ожидал, основываясь на своем опыте общения с соседями Чонгука. Знает только, что на Чимине одежда, кажется, всех цветов, воспринимаемых человеческим глазом, а на Тэхене бирюзовая шуба с леопардовым принтом. Хах. И как ему удалось их сразу не заметить.       — Ты правда соулмейт Гуки? — спрашивает Тэхен, наклонив голову, задумчиво уложив подбородок на руку и проводя пальцем по нижней губе, словно оценивая картину.       — Эм, — говорит Юнги. — Ну да?       — Хм. Ну неплохо, — говорит Тэхен, неопределенно указывая на Юнги обеими руками.       Чонгук сильно прикусывает губу. Он выглядит так, будто то ли сдерживает смех, то ли еле удерживается от публичных оскорблений.       — Мы бы хотели остаться и поболтать, но тут есть фуршет, который требует нашего внимания, — говорит Чимин, таща за собой Тэхена. Он улыбается и говорит Юнги: — Еще увидимся.       Звучит странно угрожающе.       — Не делай того, чего бы я не стал делать, — слишком громко кричит Тэхен через плечо.       Юнги наклоняется ближе к Чонгуку и вытягивает шею, чтобы приблизиться к его уху.       — Ты же сказал, что подходит все, что считается одеждой, — говорит он, — но им можно носить это?       Задняя часть оскорбительно красочного свитера Чимина полностью открыта. Он держится только на тонких ниточках. Юнги наблюдает, как кто-то врезается в стол, когда они проходят мимо, а затем пытается спасти скульптуру, которая опасно качается.       Чонгук безразлично пожимает плечами.       — Они говорят, что это от кутюр, — говорит он. — У них странный способ следовать неожиданным трендам.       Он поворачивается к Юнги, и его щеки снова заливаются румянцем.       — Они немного шумные, но вообще-то они классные.       — Верю, — говорит Юнги, изгибая бровь. По крайней мере, они достаточно хорошо заботятся о Чонгуке, чтобы угрожать Юнги физической расправой. — Покажи мне какие-нибудь картины.       Чонгук хрипло смеется. Этот звук вызывает у Юнги тревожное покалывание.       — Давай я устрою тебе экскурсию.       Чонгук водит его по галерее. Здесь есть скульптуры, фотографии, картины, и Чонгук проводит его через каждую комнату, то и дело комментируя и объясняя видение художника, когда Юнги наклоняется к картине и задается вопросом, как на нее надо смотреть.       — А что насчет той скульптуры человека-крысы у входа? — спрашивает Юнги, пока они петляют между столами и экранами.       — А, она должна изображать влияние коммерциализации на общественном уровне в современном капиталистическом обществе, — говорит Чонгук. Увидев, как Юнги смотрит на него, он добавляет: — Ага, знаю.       В основном он думает, что эта работа и правда хороша. Он уверен. Он ничего не смыслит в искусстве, и, если честно, иногда трудно сосредоточиться, когда Чонгук идет так близко. Чонгук выглядит так, будто ему здесь самое место. Он страстный и знает свое дело. Это более привлекательно для Юнги, чем должно быть, и он пытается притвориться, что не влюбляется безнадежно. Но получается не очень.       Когда они приближаются к картинной секции, Чонгук немного колеблется, выглядит он нерешительным.       — Тебе нужно кое-что знать, — начинает он и не продолжает. Юнги поднимает бровь. Чонгук открывает рот и снова закрывает его. — Эм, скоро увидишь. Просто пообещай, что не будешь злиться.       — С чего мне злиться? — спрашивает Юнги, не понимая. Но Чонгук только уклончиво мычит и входит в зал.       На одной из стен находится ряд картин. Когда Юнги подходит достаточно близко, чтобы прочитать подписи, он видит, что под всеми написано «Чон Чонгук». Сначала он думает: «Вау», — потому что он понятия не имел, что Чонгук рисует портреты. Потом он снова думает: «Вау», — потому что они невероятно хороши. Большинство нарисованы карандашом и удивительно детализированы и реалистичны. Он ничего не понимает в искусстве, но может распознать хорошо выполненный портрет. Он думает, что у Чонгука есть умение уловить и передать эмоции, стоящие за каждым выражением лица.       Вот двое парней, нарисованные со спины, один из них положил голову на плечо другого, лица повернуты друг к другу, нежно, интимно и так тепло, будто это могут быть только Чимин с Тэхеном. Это вызывает у Юнги улыбку.       Наверно, стоит что-то сказать вслух Чонгуку, который нервно стоит в стороне. Но затем его взгляд падает на последний портрет, и он забывает все, что хотел сказать.       Этот единственный выполнен в цвете, немного абстрактный и немного напоминает Юнги цветы на ребрах. Юнги узнает свое сходство в профиле, нарисованном оттенками красного, зеленого и серого.       Юнги все еще смотрит, когда Чонгук оттуда-то из-за его плеча неуверенно говорит:       — В свою защиту скажу, что я не знал, что так выйдет.       Юнги поворачивается, чтобы посмотреть на него. Чонгук прячет руки в длинных рукавах, глядя не на Юнги, а на рисунок. Уши у него горят, а искусанные губы раскраснелись.       — Это странно, да? — морщится он. — Это странно.       Юнги сглатывает. Черт возьми. Его грудь сейчас разорвется.       — Когда ты?..       — Когда увидел тебя на улице, — объясняет Чонгук, заламывая руки. — Я не мог выкинуть тебя из головы. И вот что получилось, — он неопределенно указывает на портрет.       — Это не странно, — выдавливает Юнги.       — Нет?       Юнги качает головой.       — Мне нравится. У тебя хорошо вышло.       В конце концов, с Юнги случилось то же самое. Он тоже не мог забыть лицо Чонгука с первой встречи. И если Юнги нашел вдохновение, чтобы снова писать, Чонгук, кажется, тоже вдохновлялся Юнги.       Чонгук опускает голову. Он сдерживает улыбку, а сердце Юнги бьется так быстро.       — Это гораздо более неловко, чем я думал, — говорит Чонгук, потирая затылок.       Юнги судорожно выдыхает. Одержимый чем-то — может, дьяволом, а может, коротким замыканием в мозге — он хватает Чонгука за запястье, спрятанное в рукаве кофты, и тащит его за собой. Он слышит, как с губ Чонгука срывается выдох, когда он следует за ним. Юнги не знает, куда идет, просто вслепую ведет его за угол. Они оказываются в пустом темном коридоре, и это как раз то, что нужно сейчас. Чонгук стоит рядом с ним, немного неровно дыша, а рука Юнги соскользнула ниже, и пальцы Чонгука прижимаются к его пальцам.       Он поворачивается к Чонгуку. Он так близко, смотрит на Юнги широко раскрытыми глазами, красные губы приоткрыты. Юнги привел его сюда, но теперь, когда они стоят здесь, не знает, что сделать. Сердце выпрыгивает из груди, кожа словно горит.       — Чонгук, — говорит он, как будто это какой-то ответ на все вопросы. Звучит это в итоге как какой-то низкий гортанный звук.       Чонгук сдавленно мычит, что-то меняется на его лице. А потом его руки оказываются на лице Юнги, теплые кончики пальцев касаются подбородка, наклоняют его голову вперед и назад, а затем его губы касаются губ Юнги.       Проходит всего несколько секунд, а потом он отстраняется, как будто боится, что зашел слишком далеко, но Юнги следует за ним, подняв лицо. На короткий момент дыхание Чонгука обжигает его губы, и оба они замерли, как будто чего-то ждут. Затем Юнги сокращает последнее расстояние между ними, и они целуются.       Это ни на что не похоже. Губы Чонгука мягкие и податливые, и они приоткрываются, когда он наклоняет голову под лучшим углом. Его горячие руки на шее Юнги, а затем в волосах, а язык проводит по нижней губе Юнги. Тот, кажется, издает какой-то звук, даже непонятно какой, но ему на самом деле все равно. Его руки находят тонкую талию Чонгука, вписываясь в него, как кусочек паззла. Язык Чонгука прижимается к его зубам, а затем соскальзывает на зубы Юнги, когда тот открывает рот пошире, и вот сейчас кто-то определенно издает какие-то звуки.       Юнги и раньше целовался. Он спал с людьми раньше. Но это было совершенно не так. Как будто все до этого было уныло, тускло и совершенно не так.       Чонгук целует так, будто настал конец света. Юнги прижимается к нему и смутно чувствует, как спина Чонгука со стуком ударяется о стену. Чонгук стонет ему в рот, отчего пронзает позвоночник, создавая теплую лужицу внутри живота. Его пальцы сжимаются в волосах, а другая рука обнимает за плечи, хватает за куртку сзади и притягивает ближе. Юнги посасывает его нижнюю губу и тихонько стонет.       Их бедра соприкасаются, и Чонгук дугой выгибается у стены, невольно прижимаясь бедрами к бедрам Юнги. Тот тихо, прерывисто стонет, опустив лоб на плечо Чонгука. Он с силой хватается за бедра Чонгука, чтобы замедлить их, потому что, черт. Он каким-то образом умудряется осознать, что этот коридор не такой уж уединенный, как ему кажется, и у него стояк, а в нескольких метров от них куча людей.       — Черт, — бормочет он в плечо Чонгука. Тот тяжело дышит возле его уха, пальцы свободно сжимают куртку.       — Ох, — шепчет Чонгук, — поцелуи с соулмейтом всегда такие?       — Без понятия, — говорит Юнги, и звучит разбито. Он пытается подготовиться, прежде чем поднять голову, но к этому, конечно, не подготовиться, потому что он видит раскрасневшееся лицо Чонгука, слегка остекленевшие глаза, синяки, распухшие губы.       — Черт, — снова говорит он на всякий случай.       Чонгук коротко смеется и откидывает голову на стену. /       Свежий ночной воздух, безусловно, приятен. Юнги откидывает волосы со лба и на мгновение прикрывает глаза от легкого ветерка. Он слышит лязг двери за спиной и звук чего-то похожего на соприкосновение древесины и камня, потому что это Чонгук плюхается рядом с ним на лестницу. На нем куртка с капюшоном с мехом поверх кофты, руки в карманах.       — Ну как ты? — спрашивает он.       — Ты о чем? — спрашивает Юнги, но не бесчувственно, потому что это общий вопрос.       — Обо всем этом, — говорит Чонгук. — О том, что произошло.       — Тебе обязательно надо было спрашивать, как я? — дразнит Юнги, глядя на Чонгука сквозь ресницы. Им обоим нужна была минутка для передышки. Несколько минуток. Они сидели у стены в коридоре. Между ними были безопасные полметра, и Чонгук говорил о намеренно несексуальных вещах, вроде того, как Чимин застрял в стиральной машине, и ремонтнику понадобилось полдня, чтобы вытащить его.       («Он хотел доказать, что недостаточно маленький, чтобы там поместиться, — сказал Чонгук, — оказывается, он как раз поместился. Только вот оказался недостаточно маленьким, чтобы выбраться»).       Чонгук кусает губы, чтобы скрыть улыбку, и смотрит себе под ноги.       — Если ты понимаешь, о чем я. — Он пинает ступеньку. — Мы сказали, что будем продвигаться медленно. То есть я знаю, что это не значит, что мы встречаемся, я просто… Ну, может, я тебе тоже понравился?       Чонгук ерзает. Юнги чувствует укол привязанности, и он должен быть в ужасе. Может, позже он и придет в ужас. А прямо сейчас он на своем месте. Наверху лестницы с Чонгуком рядом с ним.       Чонгук не смотрит на него, поэтому Юнги стучит ботинком по ботинку Чонгука.       — Да, ты мне нравишься, — говорит он с нежностью в голосе, о которой даже не подозревал. Чонгук заметно расслабляется.       — Ты все еще думаешь, что все соулмейты обречены на трагический конец? — спрашивает он. Юнги какое-то время молчит, и просто смотрит на их ноги на ступеньках, прижатые друг к другу. Чонгук мягко подталкивает Юнги.       — Не знаю, — честно говорит он.       («Определенно», — думает он. Вопрос только в том, стоит ли это того.       «Будет ли очень трагично, — спросит его Чонгук в ближайшем будущем ночью, очень похожей на эту, — если вы полюбите друг друга больше всего на свете?»       Но теперь…)       Юнги чувствует прикосновение на тыльной стороне ладони. Он опускает руку, чтобы сцепиться указательными пальцами.       — Медленно? — спрашивает Чонгук.       — Медленно, — соглашается Юнги. /       «только не исчезай»       «не исчезну», — пишет Юнги.       По крайней мере, это он может пообещать.