Butterfly Reign

Уилбур просыпается от легкого прикосновения к ключице и беспокойства, которое он не может связать ни с каким источником или причиной. Это было что-то — сон, мимолетная мысль, словно слово, которое вот-вот будет произнесено, — что заставило его бороться со сном достаточно долго, чтобы заметить, что повозка больше не движется. Он приоткрывает глаза и видит брошенное на скамью одеяло, холодное, словно лежащее там уже долгое время. Он нигде не видит Тесея, а значит, его мысли находят его в самых разных местах: скрюченным на дне каньона, свернувшимся под кустом паслена, у реки с длинными глубокими ранами вдоль рук, с красной и мутной водой. Я — порождение страха, думает Уилбур, ныряя под холщовый покров и спрыгивая на хорошо утоптанный снег. Он проходит мимо юноши с фиолетовыми глазами, взятого Тесеем в слуги, который ругается, пытаясь успокоить своего вздыбленного жеребца, и направляется к гвардейцам, толпящимся вокруг чего-то вне поля его зрения. Я проживаю тысячу жизней под именем осторожности и мучаюсь из-за того, что может никогда не осуществиться. «Из-за чего весь этот шум?» — спрашивает он, но необходимость в ответе отпадает сама собой, как только люди расступаются, открывая взору снежное поле, усеянное маленькими темными комочками. Сначала он думает, что это камни… но у камней нет перьев, и они не пахнут свежей гнилью. У Уилбура сворачивается желудок, когда он понимает, что поле полно разлагающихся певчих птиц. «Мы остановились, чтобы попоить лошадей», — говорит Уисп. Его лицо ничего не выдает, но голос звенит от напряжения. «Какое-то время все было в порядке. А потом они просто… упали. Свалились с неба, все до одной». «Как давно?» — Уилбур приседает, чтобы поближе рассмотреть крошечного серого воробья, скорчившегося на снегу. По его телу ползают жирные зеленые мухи и пируют гнилым черным соком, сочащимся из глазниц. Он бросает взгляд на Уиспа, когда тот задерживается с ответом. «Только что», — говорит капитан, и по позвоночнику Уилбура пробегает дрожь. Он замечает своего сына, который подкрадывается поближе, чтобы потыкать воробья палкой, и отгоняет его. «Не трогай его! Это опасно». Честно говоря, Уилбур не может знать, насколько это правда, но он не хочет, чтобы его сын оказался рядом с животным, которое погибло по неизвестной причине. «Где Тесей?» Последний вопрос он адресует гвардейцам, но Пёрплд, видимо, ухватился за своего скакуна, потому что именно его голос отвечает первым: «Он пошел туда, на холм», — машет он рукой на цепочку свежих следов, проступающих на снегу. Уисп делает шаг вперед, словно собираясь пойти по следу, но Уилбур преграждает ему дорогу. «Я приведу его. Приготовься к отъезду», — приказывает он, протягивая ему Фанди, все еще дующегося на свою сломанную палку. Уисп, без сомнения, догонит Тесея раньше, чем он сам… но Уилбур боится, что, если он не увидит брата прямо сейчас, это беспокойство, рожденное в венозных испарениях его признания, может свести его с ума. Уилбур поклялся измениться, когда Тесей дал ему еще один шанс восстановить их связь. Однако он не знал заранее, что это будет означать, что ему придется быть менее… Менее властным, менее импульсивным, менее бескомпромиссным, ненасытным, склонным поддаваться эгоистичным побуждениям. Но самый великий поступок в длинном списке выступлений Уилбура — это притвориться, что он не напуган до смерти каждый миг, когда Тесей находится вне поля его зрения. Тропинка, петляющая между расколотыми валунами, приводит его к склону скалы, обточенному и обнаженному течением. Тяжелые облака клубятся, складываясь в фигуры, похожие на атакующий авангард, и висят так низко, что кажется, будто они поглощают горы и каскадом обрушиваются в долину. Вороний замок, слишком высокий, чтобы утонуть в тумане, кажется, стоит на гребне огромной черной волны. Семь черных башен возвышаются над головой Тесея, словно палисады на обсидиановой короне. Камешки, скрипящие под ботинками Уилбура, сообщают о его присутствии. Тесей, сидящий в корнях старого дерева, иссохшего и покрытого шишками от старости, шевелится, чтобы поприветствовать его… по крайней мере, Уилбур так думает, пока не понимает, что это массивный серый пес-волк выскользнул из-за его плеча, безмолвный, словно скорбящий. Под ее бледно-желтым взглядом по его коже пробегают мурашки, но облегчение от встречи с братом заглушает жуткую колючесть в животе. «Вот ты где. Уисп уже собирает лагерь, так что давай поторопимся и присоединимся к остальным». Его встречает тишина и вой ветра, дующего множеством разных голосов, как трубы органа. Тесей сидит так неподвижно, что Уилбур сомневается, слышал ли он его вообще. Само по себе это не повод для тревоги. У Тесея бывали моменты, когда его глаза стекленели, застывая на одной точке, а лицо становилось ужасающе пустым — не то чтобы он был мертв, хотя такое сравнение не раз приходило ему в голову… но просто отсутствующим, как пустая рама на стене в галерее, полной картин. Сейчас все было не так. Уилбур нутром чувствует, что что-то не так. «Эй», — тихо зовет он, осторожно приближаясь шаг за шагом. «Почему ты не смотришь на меня?» Его следующий шаг пересекает невидимую проволоку. Фрэн прыгает между ним и Тесеем и щелкает челюстями в том месте, где был бы Уилбур, если бы вовремя не отскочил в сторону. Неважно, сколько раз он видел, как она возится с Фанди, словно веселый щенок; сейчас она — волчица, с гортанным рыком и стойкой, как живой барьер из ярости и зубов. «Да что с ней такое?!» — ругается Уилбур, на мгновение ощущая, как острые клыки вонзаются в покрытую шрамами плоть. «Она защищает меня», — говорит Тесей, зарываясь рукой в щетинистую гриву Фрэн. От тебя, — остается недосказанным. За долю секунды Уилбур проходит через весь спектр эмоций — от шока до боли и страха. Всего лишь на днях Тесей обнял его впервые за шесть долгих лет… тогда все заботы мира казались такими далекими и незначительными, а теперь они обрушиваются на него, как рояль, падающий из окна пятиэтажки. В чем же он провинился? Вопрос застревает в горле Уилбура, когда его взгляд падает на лист бумаги, аккуратно сложенный в пальцах Тесея. В его голове промелькнуло ужасное понимание. «Тесей…», — с трудом сглотнув, произносит он. «Что это?» Он поднимает взгляд, скорее рефлекторно, чем ожидая встретить взгляд Тесея, и когда их взгляды пересекаются, он жалеет, что не сделал этого, что не пришел сюда, что не сжег это жалкое письмо, как только положил на него глаз. «Может, ты мне скажешь, Уилбур?» Для человека, которого только что предал собственный отец, Тесей выглядит спокойным, как спокойна цитадель, когда город горит и захлебывается в криках агонии. Уилбур ищет слова, которые могли бы уменьшить боль, и в кои-то веки у него ничего не находится. Тогда он садится, сворачивает плечи, сосредоточившись на грузе того, что не мог сказать, и отпускает его. «Я никогда не собирался хранить от тебя секреты». «Как долго?» — спрашивает Тесей. «С того самого утра, когда мы попали в засаду». Уилбур видит, как Тесей отворачивается с ехидной усмешкой, и спешит сказать, вскочив на ноги: «Я хотел сказать тебе, как только увидел тебя, клянусь, но… мы только что пережили нападение, и все были потрясены… время было неподходящее. Если бы я тебе сказал, ты бы все равно ничего не смог сделать, пока мы не добрались до Сноучестера… Тесей. Тесей!» Но брат, похоже, уже не слушал его, и Фрэн щелкает зубами, предупреждая Уилбура о том, что его ждет, если он вздумает подойти ближе. Он опускается на землю, с тревогой глядя на спину Тесея, ведь это все, что видно с того места, где он вынужден терпеть тишину. Мысль о том, что лишь узкий выступ скалы отделяет его брата от крутого обрыва, о котором он догадывался по пути наверх, сжимает его внутренности в тугой узел. Наконец Тесей бросает на него взгляд. «Тебя это никогда не раздражало?» — спросил он, в его глазах сверкнуло темное любопытство. «Быть настолько ослепленным, но настолько убежденным в собственной праведности, что всегда находишь способ взять на себя роль мученика… Или ты полностью осознаешь свои проступки и тебе просто наплевать?» Вопрос не требует ответа, но Уилбуру все равно хочется возразить, пока он не понимает, что тем самым лишь еще больше подтвердит слова Тесея. Разве не такова человеческая природа — укреплять свою защиту, когда тебя обвиняют, виновен ты или нет? Но чем дольше Уилбур размышляет над этим, тем больше кажется, что за каждым его оправданием скрывается какая-то доля вины. Даже сейчас он не сказал Тесею всей правды. Он вскрыл письмо гораздо раньше, чем сказал, но не успел прочесть и нескольких первых строк, как они повергли его в приступ черной ярости, такой злобной, что хотелось убить. Как сильно он жаждал извинений Фила много лет назад и как сильно презирал его сейчас, когда держал их на ладони. И все же каждый раз, когда он думал о том, чтобы разорвать эту жалкую вещицу в клочья, его руки брались за ум. Однажды он продержал конверт в руках всю ночь, боясь того, что может обнаружить, боясь, что в конце концов в его сердце найдется место для прощения. Он сложил его с первыми лучами солнца, так и не решив поднести его к факелу. В конце концов, если Уилбур найдет в себе силы дать Филу еще один шанс, то, возможно, и для него в будущем найдется искупление. Я никогда не переставал любить тебя. Когда ты ушел, мой мир рухнул. Разбитый вдребезги Уилбур опускает голову и изучает письмо с отстраненным любопытством, как будто оно предвещает гибель не ему, а какому-то другому королевскому наследнику. «Итак, это наконец произошло», — констатирует он как бы между прочим. «Дражайший отец счел меня непригодным для правления. Это заняло у него достаточно много времени». Он складывает письмо и аккуратно убирает его в глубину плаща, а Уилбур стоит ошарашенный, словно его ударили дубинкой по голове. «Ты… не удивлен?» Есть более сильные слова, которые он считает нужным употребить, например, «огорчен», «потрясен» или «горестно предан», но Тесей не похож ни на то, ни на другое, что в нынешних обстоятельствах пугает больше, чем все эти вместе взятые. «Я не такой уж дурак, как ты думаешь, Уилбур», — говорит он, на мгновение отвлекаясь, чтобы почесать обеими руками голову Фрэн. Ворча, волчица отрывает взгляд от Уилбура, проводит шершавым языком по подбородку Тесея и прижимается к корням дерева, чтобы не спускать с них глаз. В основном за Уилбуром, так как она отводит уши назад и предупреждающе щурится в его сторону. «Когда ты неоднократно бросаешь вызов нынешнему правителю, будучи его и без того не слишком благосклонным наследником, отречение, как правило, является одним из рисков. Хотя, полагаю, меня отчасти подбадривало то, что император считал, что у него нет выбора в вопросе престолонаследия». Тесей поднимается на ноги, его лицо полно нездоровой иронии. «Похоже, я забыл рассказать о беглеце и его отродье, простой девке. Могу ли я поздравить тебя с тем, что ты стал любимым сыном?» «Не говори так о моей жене», — с жаром произносит Уилбур. Кажется, это было так давно, когда Тесей открыто презирал его брак, но не нужно прилагать особых усилий, чтобы вспомнить, кто стоял у истоков остракизма и отчуждения, которые в конце концов привели Салли к комфорту на юге, подальше от неотесанных слухов и жестоких придворных. Это поставило точку между ними задолго до того, как Уилбур вознамерился вызвать ответную реакцию на бездушном лице Тесея, и, скорее всего, стало первой точкой обострения их вражды, хотя по прошествии времени он уже не может сказать наверняка. Тесей смотрит на раскрасневшееся от гнева лицо Уилбура холодными и твердыми, как сталь, глазами. «Или что?» — бросает он вызов. «Ты напишешь императору, что намерен принять его предложение и посадить Салли, — насмехается он, намеренно опустив ее титул, — на место, которое раньше принадлежало нашей покойной матери?» Невольно Уилбур представляет себе такое будущее — он на троне в качестве императора-регента, пока Фанди не достигнет совершеннолетия, с Салли рядом — будущее настолько мрачное, что он не смог бы защитить своего единственного ребенка от той же печальной участи, которой подверг Тесея, уехав. Пожалуй, самое ужасное — даже сам Уилбур не может заставить себя думать о том, что Тесей может быть только наследным принцем, и это будущее, скорее всего, приведет к смерти его младшего брата. Уилбур вздрагивает и изгоняет эту мысль из головы. «У меня нет желания оспаривать твои права на трон, — говорит он, — и вовлекать моего сына и жену в эту нечестную игру в перетягивание каната». «Ложь», — восклицает Тесей, когда Фрэн оттопыривает губу, обнажая ряд жемчужных зубов. «Ничего, кроме лжи. Тебе никогда не нравился вкус правды, не так ли, Уилбур?» Уилбур чувствует, как в нем зарождается раздражение, и подавляет его, прежде чем оно заставит его сказать что-то, о чем он может пожалеть. В конце концов, они братья, и в последнее время ни один, ни другой не слишком преуспели в умении держать себя в руках, но Уилбур — меньший претендент на гнев, и он позволит Тесею выместить его на себе, даже если бы это было не так. И тут, когда он утихомиривает свою ярость, до него доходит, что за железными шипами и обжигающим языком Тесей страдает. Он нашел письмо и сразу же предположил самое худшее: что Уилбур сговорился за его спиной украсть его титул, что доброе расположение Уилбура было уловкой, чтобы завоевать доверие, а потом при удобном случае обернуться против него. Ему становится не по себе от того, что Тесей считает его способным на столь подлое предательство… затем он вспоминает историю своих прошлых проступков, и внезапно этот вывод уже не кажется таким уж нелепым. «Мне никогда не нравился вкус власти», — поправляет Уилбур. «Ты, наверное, не помнишь… как я боролся с нашим отцом, чтобы отказаться от своего титула. Он мне не позволил. Стоит ли напоминать, к каким последствиям это привело?» — с горечью спрашивает он. «Зачем мне желать того, чего я так долго пытался избежать?» «Моя жизнь была бы в два раза менее мучительной, если бы твои намерения всегда основывались на ясном разуме», — огрызается Тесей. «Ты утверждаешь, что не стремишься к трону, и все же уже несколько дней скрываешь, что император намерен избавиться от меня. Зачем, если не ради собственной выгоды?» «Я-» — его внутренности вздрагивают в знак протеста, и он почти задыхается от неуверенности, голова кружится. Страхи, преследовавшие его неделями, выплеснулись в один катастрофический всплеск. Он не может говорить, не может думать, только заикается, как глупый дурак, когда тени на лице Тесея становятся резче. «Я доверял тебе. Я думал, ты понимаешь…» «Я понимаю!» Тесей разворачивается и ударяет кулаком по дереву: старая кора крошится и шелушится от удара. «Черт бы тебя побрал, Уилбур, почему тогда ты просто не сказал мне?!» И хотя Уилбур вздрагивает всем телом от удара, его покоряет не гнев Тесея, а боль, исказившая его лицо под щитом злобной ярости, и осознание того, что доверие было вопреки всему, и если он не сделает что-то сейчас, то может потерять его навсегда. Он тянется за пояс и достает ножны. Тесей вздрагивает при виде собственного кинжала, и кажется, что на мгновение он может потерять равновесие, пока Фрэн не сползает к нему на бок за поддержкой, хныча и волнуясь. Уилбур крепче сжимает витиеватую рукоять и выпускает кинжал на свободу: металл с лязгом и скрежетом скользит по камням и останавливается между ним и Тесеем. Несомненно, оба они представляют себе один и тот же момент: сверкающее лезвие, капающая кровь, и Тесей с широкими испуганными глазами ребенка, пойманного за тем, что ему было запрещено делать; вот только он не был ребенком, ворующим заварные пирожные с десертного стола, и Уилбур не мог отругать его и надеяться, что это поможет. «Как я мог?» — спрашивает он, отчаянно желая, чтобы Тесей увидел правду такой, какая она есть: что он действовал из страха, а не по злому умыслу, что риск был слишком велик, что он не знал, что еще можно сделать. Уилбур не мог дышать без того, чтобы голос на задворках сознания не шептал, что он сделает все неправильно и опрокинет Тесея на самое дно. Внешне он часто улыбался и вел себя непринужденно, но его снедала неуверенность и паранойя. Десять дней показались ему десятилетием, настолько он устал и был одинок, неся это бремя. Годами Уилбур разрушал семейные узы, и только теперь, оторванный от своих корней, понял, как сильно они ему были нужны все это время. Где ты, Техно? думает он с ноющей пустотой в груди, словно от чего-то вырванного с корнем. Мы должны были пройти по жизни вместе. Почему я оттолкнул тебя? Уилбур не останавливает Тесея: он приседает и осторожно проводит кончиками пальцев по ножнам, едва касаясь, словно кинжал может испугаться и ускакать. Наконец его рука ложится на рукоять. Это завораживающее зрелище, как хорошо они подходят друг другу, мальчик и клинок, но все, о чем Уилбур может думать, — это сотни тонких, как иглы, шрамов, вписанных в его кожу. «Ты… рассказал императору?» — спрашивает Тесей, вставая. «Нет», — горячо отвечает Уилбур. «Клянусь, не рассказывал». Долгую минуту Тесей искал на лице Уилбура намек на ложь, какую-то хитрость, скрытую в изгибе его рта, а потом взволнованно обернулся и зашагал прочь. «Должно быть что-то еще», — настаивает он, зарываясь пальцами в корни волос. «Иначе почему бы отец выбрал принца-изменника, который пренебрег своими обязанностями, бросил свою страну в трудную минуту, которому даже не нужен этот чертов трон, а не меня? Нет, нет, здесь должно быть что-то большее…» Уилбур с грустью наблюдает за Тесеем, понимая, что тот ищет справедливости в том, что по своей сути несправедливо. Удивительно, что он все еще держится за эту идею, когда в его жизни она встречалась так редко и нечасто. Как это справедливо, что какие-то отбросы ходят по земле далеко за пределами своего золотого возраста, а их мать — самая добрая, самая любящая душа — не дожила до совершеннолетия Тесея? Как справедливо, что Уилбур провалил все, что можно было провалить, а расплачиваться за это приходится его младшему брату? «Я старался как мог… в этом есть какой-то смысл, не так ли?» — Тесей уже почти бормочет про себя, он кажется таким маленьким, таким потерянным, что от сходства между ним и маленьким мальчиком, которого Уилбур оставил шесть лет назад, хочется плакать. Он движется навстречу ему на полшага, мимо Фрэн, которая бьет когтями по земле, но не останавливает его, и бережно сжимает запястья Тесея, словно они сделаны из папье-маше, удивляясь, как только они оба стали такими высокими и такими усталыми. «Посмотри на меня, певчая птичка», — призывает он, и детское прозвище звучит незаслуженно, но нежелательно, потому что Тесей вздрагивает и начинает поднимать голову. Голубые, думает Уилбур, когда их взгляды пересекаются, карие на мерцающем сером. Когда-то его глаза были такими голубыми. «Ты не должен был нести это бремя. Нет, нет, послушай», — подчеркивает Уилбур, когда Тесей качает головой и пытается отвернуться. «Это все из-за меня. Я сбежал, потому что был недостаточно силен, чтобы противостоять своим страхам, и оставил тебя разбираться с последствиями, но ты справился с ними с мужеством и изяществом, на которые я никогда не был способен. Я не жду, что меня простят, но… я хочу, чтобы ты знал: ты всегда будешь заслуживать моей благодарности и сожаления». Тесей смотрит на него с острым недоверием и вооруженной настороженностью — словно нежная роза, укутанная в плащ из шипов, колючек и чертополоха. Уилбур уже не в первый раз признается, что сожалеет о своем побеге; он гадает, не вспоминает ли Тесей то же, что и он, — тронный зал, кишащий тенями, и его мольбы о прощении, когда над крышами дворца гремел и бушевал гром. Тогда он не знал всей глубины своей вины, а теперь… Он не может представить, как мог считать Тесея холодным. На мгновение мир кажется застывшим, абсолютно спокойным, и даже само время поддается предвкушению, пока лед в глазах Тесея не тает и не отдает чем-то печальным и почти жалостливым. «Ты несчастный глупец», — говорит он, когда его руки высвобождаются из объятий Уилбура. «Ты так ничего и не понял, да?» «Чего не понял?» — спрашивает Уилбур, с ужасом глядя на него и сдерживая желание повторить вопрос, когда Тесей медлит с ответом. То, как он смотрит на него… как будто их роли поменялись местами, и Уилбур получает разрушительные новости, а Тесей вынужден деликатно их преподносить. «Мы устроили для тебя похороны», — говорит он, словно это ключевой кусочек головоломки, который должен придать всему смысл. «Я знаю», — пытается сказать Уилбур, но хватка на его плечах крепнет. «Я похоронил тебя. Я думал, что ты мертв, и ты позволил мне», — его голос срывается, в глазах появляется внезапный блеск, и он отмахивается от него. «Достаточно было бы письма, знака, чего угодно, чтобы понять, что ты жив…» «Я не хотел… Я думал, ты не захочешь меня больше видеть». Тесей подается вперед, и они снова оказываются лицом к лицу. Уилбур вздрагивает, когда холодные руки ложатся на его шею и плечи. Его мысли, крутившиеся, как листья в водовороте, резко обрываются. Многие утверждают, что Тесей — вылитый император, а Уилбур — покойная императрица; однако в искусстве сладкой смертоносности он полностью повторяет свою мать. «Уил, я никогда не осуждал тебя за то, что ты ушел», — мягко говорит он. «Но я бы предпочел, чтобы ты умер на том корабле, чем вернулся». Не успевает сердце Уилбура остановиться, как они слышат хруст снега у подножия скалы и спотыкаются. Тесей бросает на него острый взгляд через плечо, но, когда он замирает, неожиданно страдальчески вздохнув, Уилбур понимает, что это может быть один человек и только один. «Фанди», — говорит он, поворачиваясь, чтобы встретиться взглядом с сыном, в глазах которого испуг и растерянность, а взгляд мечется туда-сюда между двумя братьями. Сколько времени он там прятался и что слышал, Уилбур не знает, но того, что он услышал, достаточно, чтобы развернуться и убежать. Тесей хватает его за руку, и взгляд его леденеет до глубины души. «Это предупреждение, принц Уилбур. Ты будешь молчать о письме и обо всем, о чем мы сегодня говорили. Если ты этого не сделаешь, я узнаю и, клянусь тебе могилой нашей покойной матери, перережу себе горло на глазах у твоего сына-полукровки, чтобы он никогда не позволил тебе забыть, кто в этом виноват». *** Когда Тесей был примерно в возрасте Фанди, они с Уилбуром играли в прятки. «Прячься, Тесей», — мог сказать Уилбур в любое время суток, и Тесей бросал свои игрушки, чтобы протиснуться за книжную полку или нырнуть под мягкое кресло. Он подавлял хихиканье, когда кто-нибудь входил в комнату и спрашивал, где Тесей, на что Уилбур отвечал, что он, должно быть, в саду, или в библиотеке, или в любом другом месте, которое нужно долго искать. Считалось, что они выиграют, если незваный гость уйдет, не вызвав подозрений, а так было всегда. Тесей умел прятаться, а Уилбур — лгать. Иногда, правда, Уилбур заставлял его прятаться от семьи или друзей. Приглашение Туббо попробовать новый десерт, Техно — посетить псарню, отца — посмотреть на жонглеров и бродячих артистов, приезжающих в город, — все они были закрыты Уилбуром, пока Тесей не мог издать ни единого писка. Он разочаровался в этой игре после того, как она повторялась слишком часто, и однажды он раскрыл себя, когда их брат все еще находился в комнате. Уилбур посмеялся над этим, пока Техно изучал их со странным выражением лица, но позже, когда они снова остались одни, он посмотрел на Тесея так, что тот содрогнулся до костей. «Значит, ты больше не хочешь со мной играть. Я же не держу тебя взаперти, правда?» — Уилбур вздохнул, глядя, как Тесей стоит, охваченный ужасным, всепоглощающим чувством вины. «Тогда уходи, оставь меня. Я уверен, что у тебя есть что-то другое, чем посвятить немного времени своему бедному, одинокому брату». Он выглядел настолько убитым горем и расстроенным, что, не смотря на разрешение, Тесей знал, что может сделать все, что угодно. Только после многочисленных извинений и заверений Уилбур возвращался к хорошему настроению и предлагал почитать ему сказку на ночь или сыграть что-нибудь на гитаре, и Тесей еще больше раскаивался в том, что был таким неблагодарным братом. Однажды инициация игры застала их в коридорах северного крыла. Толчок Уилбура был настоятельным и властным, а последовавший за ним взгляд заставил Тесея броситься в противоположную сторону от приближающихся шагов. Он выбрал дверь, которая казалась наименее заметной, нырнул внутрь и закрыл ее так тихо, как только мог. Затаив дыхание, он приложил ухо к замочной скважине. «Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мадам?» «Я знаю, что принц Тесей был здесь. Я слышала его голос». Это была та самая гувернантка, у которой Уилбур увел его сегодня утром. «Уверяю вас, я не видел своего младшего брата с тех пор, как мы вместе нарушили утренний пост, но вы, конечно, можете осмотреться». Для большинства людей этого было бы достаточно, чтобы усомниться в своих силах. Однако гувернантка не была чужда играм Уилбура, поэтому она стала открывать двери направо и налево. При приближении ее шагов Тесей споткнулся и судорожно огляделся по сторонам, понимая, что из всех возможных комнат он умудрился выбрать лестничную клетку. Он взлетел по ступенькам так тихо, как только мог, задыхаясь, когда добрался до верха, и затих, прислушиваясь, нет ли гувернантки. Он ничего не услышал. Некоторое время он переминался с ноги на ногу, не зная, можно ли спускаться, стоит ли ждать, пока Уилбур найдет его первым. Тихий скрип заставил Тесея повернуть голову к длинному узкому коридору, идущему от лестницы. В нем не было дверей, кроме одной в самом конце, оставленной приоткрытой и слегка покачивающейся на петлях. Он посмотрел вниз по лестнице, разрываясь между любопытством и страхом разочаровать Уилбура, но могло пройти несколько часов, прежде чем брат придет за ним, поэтому он торопливо выскользнул в коридор, и мягкий ковер поглотил звук его шагов. Заглянув в дверь, он увидел, что отец стоит перед большим витражным окном. Солнечный свет переливался и мерцал вокруг него, а комната и пол превратились в калейдоскоп оттенков и цветов, настолько невероятных, что Тесей не смог сдержать вздох благоговения. Отец закрутился вокруг, выглядя встревоженным, и он с приглушенным писком отпрянул в сторону. «Эй, приятель. Не хочешь выйти?» Тесей осторожно заглянул в комнату. Ему редко удавалось поговорить с императором, и еще реже — без присмотра Уилбура. Судя по словам брата, наедине с собой он был суров, требователен, и ему трудно было угодить, но тот, на кого он смотрел сейчас, казался немного грустным. Он подошел, все еще осторожно. На лице отца расцвела улыбка. Он присел и поднял руки, словно прося разрешения взять его на руки, и Тесей робко шагнул к нему. Отец встал, легко подняв его в воздух, и Тесей почувствовал, как по собственной воле на его лице появляется улыбка. «Кто это?» — спросил он, глядя в окно и видя в цветном стекле очертания мужчины, женщины и маленького мальчика, над головами которых выстроилась аркой стая птенцов ворона. «Он похож на меня!» Он указал на мальчика, а затем на свои собственные светлые волосы и голубые глаза. Единственное отличие — у Тесея не было крыльев, но и у отца их не было, поэтому его это не слишком расстраивало. Отец внимательно изучал их обоих. «Это правда. Может, поэтому я так часто сюда приезжаю». «Старики — скучные люди», — решил Томми. «Как можно не устать смотреть в окно?» Отец разразился смехом. «Я не так уж стар, маленький бандит. Но, полагаю, на сегодня с меня хватит. Пойдем посмотрим, не присоединятся ли твои братья к нам за обедом?» Так они и сделали, и Уилбур обнаружил их обоих за обеденным столом с озабоченным видом. Он не стал ничего говорить при родителях, но когда они потом разошлись по своим комнатам, он рассказал, как сердится на отца за то, что тот забрал Тесея. Тесей слишком боялся рассердить его, чтобы сказать, что это он первым отправился к отцу, и на следующий день, когда он пошел искать комнату с окном, дверь на лестницу была заперта. Через некоторое время он начал сомневаться, существует ли она вообще, или она ему приснилась во время послеобеденного сна. Брат, конечно, не дал ему шанса пойти и спросить у отца, пока это уже не имело значения. По правде говоря, стремление Уилбура испортить жизнь Томми началось задолго до того, как он уехал и вернулся. Когда вершины замка стали не просто увеличиваться, а становиться все выше, Томми порылся в своих запасах и аккуратно свернул плащ, который дал ему Техно. Холодная вода очистила его лучше, чем он думал, а то, что не очистилось, со временем потемнело и слилось со старыми брызгами грязи. Поглаживая мягкую алую шерсть, он вспоминает, как хлюпала плоть, как осколок, скользкий и бритвенный в его пальцах, спускался все ниже и ниже, не останавливаясь, даже когда он увидел кость. Он думал, что это воспоминание будет тревожить его, но, надев плащ, не почувствовал ничего, кроме его тяжести на плечах и покалывания меха на голой шее. Ко всему в жизни привыкаешь, полагает он, даже к непредумышленному убийству. Замок Ворона так же стар, как и сама правящая династия. Он был построен еще в те времена, когда Антарктическая империя была не более чем россыпью королевств, ведущих постоянные территориальные споры. С трех сторон он упирается в отвесные скалы, а с четвертой — крутой и коварный подъем, слишком узкий, чтобы по нему можно было проехать на колесах на большей части его длины. Они бросили повозку у конюшни на подступах к долине и стали подниматься к Вороньему замку на надежных вьючных лошадях. Только Пёрплд возражал против смены лошадей и сдался, когда Уисп сказал ему, что нужно выбирать между тем, чтобы оставить свою призовую лошадь на попечение доверенных конюхов и риском сломать ей ногу о невидимую яму или корень. Он все еще выглядит недовольным, когда присоединяется к Томми во главе шеренги. «Мы ехали сюда несколько недель, замок не исчезнет, если ты сбавишь темп», — ворчит он. Томми оглядывается через плечо на остальных участников поездки, которые отстали настолько, что кажутся не больше шахматных фигур. Тем не менее он знает, что Уилбур наблюдает за ним, так же как знает, что луна не исчезает в дневное время. Их взгляды встречаются, и Уилбур отводит глаза, плотнее укутывая Фанди, сидящего в седле. Он будет молчать, но как долго? «Догони меня до ворот», — говорит Тесей и пускает коня в галоп, прежде чем Пёрплд успевает ответить. В спину ему летят проклятия, а за спиной раздается стук копыт, и Фрэн переходит в бег, чтобы не отстать от них обоих. Вьючные лошади или нет, но им тоже наскучило тащиться вверх по холму, и они быстро подхватили идею соревнования. Плащ Тесея развевается за спиной, пока они мчатся по просеке, пока не появляются ворота. Он откидывается в седле и пускает коня рысью, пока они добираются до массивного портака, металлического, потемневшего от времени настолько, что он кажется абсолютно черным. Спустя мгновение Пёрплд догоняет его, разбрасывая снег из-под копыт. «Кто здесь ходит?» — раздается голос с вершины сторожки. Томми приходится задрать голову, чтобы разглядеть говорящего — его силуэт расплывается на фоне солнца, но у них не должно возникнуть таких же проблем с тем, чтобы разглядеть его в свою очередь. «Тесей, наследный принц!» — кричит Томми в ответ. Над его головой раздаются голоса, и множество шагов стучат по камню. Его сердце падает прямо в желудок при мысли, что он уже опоздал, что Император нашел способ заменить его другим, но тут он слышит: «Открыть ворота!», и спящий механизм начинает шевелиться и подниматься. Томми держит лошадь столько, сколько нужно, чтобы они открылись, и пускает ее в галоп, а Пёрплд идет по пятам. Они скачут по склону нос к носу, когда колокола начинают завывать, и галопом проносятся сначала через благоухающую сосновую рощу, где вдали сквозь деревья сверкает вода, а затем через внешний двор с его многочисленными сараями, амбарами и помещениями для слуг. Миновав еще одни ворота, Томми пригибается и чувствует, как его шею обдало потоком воздуха, а острые шипы едва не пронзили его кожу. Они входят во внутренний двор, потные и запыхавшиеся, постепенно замедляя шаг. Воздух здесь тонкий и хрустящий, словно пронизанный крошечными осколками льда, покалывающими заднюю стенку горла Томми. Сквозь облака пробиваются скудные лучи солнечного света, и, поскольку на этих высотах почти не растет растительность, голубые флаги, развевающиеся над крышами, — почти необычный всплеск цвета в однообразной картине серого, черного и белого. Для места, которое должно быть его родовой обителью, оно не перестает казаться вражеским бастионом. «Полагаю, твои предки не очень-то жаловали гостей», — говорит Пёрплд. Управляющий замком, посеребренный на висках, приветствует их поклоном, как только сходит с места. «Добро пожаловать, Ваше Императорское Высочество. Простите нашу неподготовленность. Мы не получили сообщения о вашем прибытии». «В нашем расписании произошли непредвиденные изменения», — говорит Томми тоном, дающим понять, что это самая подробная информация, которую он собирается получить. «Держите ворота открытыми. Принц Уилбур и принц Фанди были прямо за нами». Он подумал, что будет странно снова стать кронпринцем после того, как Хедда укорила его, но его голос звучит так же уверенно и спокойно, как и всегда. «Приготовить ли нам ваше обычное жилье?» — спрашивает стюард. При мысли о кровати — настоящей кровати, с одеялами, подушками и матрасом — кости Томми начинают болеть так сильно, что он соглашается спать на стоге сена. И тут он вспоминает комнату, в которой жил во время редких семейных визитов. Если бы Уилбур решил выбрать те же покои, что и тогда, они бы жили в коридоре друг напротив друга. «Не заняты ли в данный момент императорские покои?» — спрашивает он, и Фрэн подбегает к нему. Управляющий кажется озадаченным: вопросом или его зубастым опекуном, Томми не может сказать точно. «Она пустует уже много лет, мой принц». «Если это так, то кто может занять его в отсутствие монарха, как не его избранный преемник?» Видя, что мужчина колеблется, Томми хмурится, а Фрэн издает тихое рычание, словно чувствуя его недовольство. Управляющий склоняет голову в знак извинения. «Я отдам приказ немедленно». «Пошлите кого-нибудь подготовить бани. Уверен, мои спутники захотят помыться с дороги». Томми переводит взгляд на Фрэн, чей мех из серого превратился в коричневый и покрылся грязью. «Все они». И вот Томми выходит из бани чище, чем чувствовал себя уже несколько недель. Он и не думал, что простая ванна и смена одежды могут быть настолько приятными. Фрэн, как оказалось, не совсем такого мнения о горячей воде и мыле: она выдержала всего один раунд мытья, прежде чем начала звать на помощь своих предков, а затем стремительно выбежала из ванны, разбрызгивая повсюду воду. Томми только успел выманить ее из угла, как к нему с готовностью подбегает юный паж и предлагает провести его в свои покои — предложение, которое Томми с радостью принимает, поскольку он довольно плохо помнит интерьеры замка. Однако он помнит вот что: холод, темноту и запах затхлой воды, от которого не могли избавиться ни чистки, ни пылающие камины. Во времена строительства Вороньего замка стекла были неслыханны, и большинство окон закрыты деревянными ставнями, которые остаются закрытыми с осени до поздней весны, чтобы обитатели замка не замерзли в неумолимой северной погоде. На стенах висят бра, но ни одно из них не горит. «Чтобы сэкономить топливо», —объясняет паж, и свет его фонаря на мгновение выхватывает его лицо из кромешной тьмы. Томми не раз приходила в голову мысль о том, как легко кто-то может споткнуться и свернуть себе шею. По крайней мере, в его покоях есть свет. Когда Томми входит, слуги уже подкладывают поленья в камин и зажигают свечи, тени на стенах рябят и гротескно переливаются. Фрэн пробирается к камину и быстро устраивается на ковре из овчины, пока он оценивает свое новое жилище. Во многом апартаменты императора — это отражение самого Вороньего замка: некогда великий и славный, обветшавший от времени и неиспользования. Большинству предметов мебели уже более ста лет, они громоздки и тяжелы настолько, что их, скорее всего, не сдвигали с места еще столько же. Горничные, по крайней мере, вытирали с нее пыль, так что это лучше, чем делить пол крошечной хижины с пятью людьми. «А где кабинет?» — спрашивает он с листа, и мальчик наклоняет голову к одной из дверей, ведущих в боковую часть гостиной. «Император сам закрыл его. Мы не смели к ней прикасаться», — объясняет он, протягивая ему старый ржавый ключ. Томми берет его, гадая, что же такого особенного может быть в кабинете, что его отец счел нужным запереть его. «Все свободны». Слуги быстро выходят из покоев. Томми ждет, пока все стихнет, и только после этого вставляет ключ и отпирает дверь. Сначала он ничего не видит, настолько темно по ту сторону. Он берет подсвечник и направляет пламя в тень — достаточно, чтобы различить очертания книжных полок, придвинутых к обшитым панелями стенам, квадратное горлышко другого камина и, наконец, тяжелые шторы, закрывающие, должно быть, окна. Томми маневрирует по комнате и распахивает ставни. Занавески откидываются под напором ветра, и сотни мотыльков, покоящихся в складках ткани, разлетаются и порхают над головой. Одна из них садится ему на руку, и Томми с нежностью наблюдает, как она ползет к нему на плечо и вытирает свою маленькую пушистую мордочку. В последнее время у него было слишком много забот, чтобы думать о своем саде, но хлопанье крыльев и вид, открывающийся на двор, полностью лишенный зелени, разбудили в его груди тоску. Он променял бы все на то, чтобы сидеть в тени шелестящих листьев и смотреть, как его бабочки порхают над фонтаном и цветущими клумбами. Как они живут без него? Живы ли они вообще? Неопределенность причиняет боль, поэтому Томми заставляет себя отвернуться от окна и сосредоточиться на настоящем. Он подносит мотылька к пальцу и легонько дует на него, пока тот не взлетает, с нежностью наблюдая, как он порхает по комнате, перелетает через старый пыльный стол и приземляется на кусок ткани, задрапированный чем-то на стене напротив. Одолеваемый любопытством, Томми подходит достаточно близко, чтобы свернуть угол ткани в кулак и оторвать его. Когда пыль оседает и он перестает кашлять, перед ним оказывается портрет семьи на летнем отдыхе у озера. Двое мальчишек плещутся на мелководье, гоняясь друг за другом с палками, а женщина на берегу возлагает на голову мужа корону из цветов, словно она — королева красоты, а он — рыцарь, выигравший турнир в ее честь. Все лица так сияют, так проникнуты их маленьким островком счастья, что в грудь Томми вонзаются шипы черной зависти. Но вот солнечный лучик движется как надо, и вдруг — Уилбур и Техно плещутся в воде, а мама слишком сосредоточенно поправляет голубой гиацинт в волосах отца, чтобы заметить, как он смотрит на нее с выражением благоговейного обожания. Неудивительно, что Томми не узнал их — пройдут годы, прежде чем в этом мире появится третий принц, увековеченный в красках и цветах. Странно думать, что его родители в то время были не старше Уилбура, почти так же странно видеть мать здоровой, а отца таким полным радости. Он протягивает руку, чтобы коснуться холста, представляя себя сквозь него. Он переступает через раму и неуверенно зарывается ногой в мягкую зеленую траву, не зная, стоит ли ему здесь находиться, не зная, подойти ли к ним или довольствоваться тем, что наблюдает за ними издалека. Но когда глаза отца падают на него, они не опускаются на него и не темнеют от отвращения. Вместо этого он улыбается, подзывает его ближе и освобождает для него место рядом с матерью. Он гладит его по волосам, она спрашивает, почему он так долго, и близнецы бегут к нему навстречу, ссорясь и толкая друг друга на ходу. Томми открывает глаза, и картинка тает, как несбыточная фантазия, и он снова смотрит на портрет, частью которого он никогда не был и никогда не будет. Давление на грудь растет и ширится, превращая внутренности в смесь гниющей плоти и костного мозга, словно дерево, изъеденное черной гнилью. Ему хочется выть, но он не рискует издать звук громче собственного дыхания, опасаясь, что на шум прибегут слуги. Слезы приходят внезапно и без предупреждения. Он даже не знает, отчего его решимость начала рушиться. Может быть, к этому давно шло время, и, достигнув места назначения, чувства, которые он откладывал до лучших времен, наконец-то потребовали своего. Томми вытирает их, но чем больше он старается, тем сильнее они проникают в его душу, пока он не начинает рыдать, затыкая рот костяшками пальцев, чтобы заглушить рыдания. Мой дорогой сын. Томми ударяется коленями об пол, и вместе с ним он распадается на сотни осколков, одни из которых большие и острые, как лезвия, а другие — крошечные, как песчинки, трещины превращаются в головокружительную мешанину форм и оттенков. Это было очень похоже на то, как он впадал в безумие от болезни, метался от одного лихорадочного сна к другому, только сейчас он не видел снов, и по ту сторону его не ждала несовершенная, но терпимая реальность. Он снова и снова прокручивает в голове содержание письма, пока не слышит только жестокий приговор, звучащий в голосе императора, как трещина, раскалывающая недра древней скалы. Среди обломков и разрушений его охватывает чистый, ничем не прикрытый ужас. Такой, какой испытывает лорд, наблюдая за тем, как горит его осажденная крепость. Такой, от которого опытные солдаты падают на колени и молятся. Томми не падает замертво, хотя должен был бы. В каждом будущем, о котором он думал, император выбирал другого наследника, он остывал в земле, а его грудь питала грядка с бархатцами и иссопом. И все же хрупкая машина продолжает работать, предчувствуя его гибель, начертанная той же рукой, которая вытирала его слезы и обещала избавить от боли. Томми никогда не просил справедливости, не надеялся на любовь или признание с тех пор, как Ранбу вошел в их жизнь. Он мог терпеть издевательства и унижения, ненависть, отвращение и отказ, лишь бы иметь простую привилегию называться наследником своего отца. Да, у них были разногласия, но разве Томми не выполнял свой долг все эти годы? Как может Император отвергнуть его после всего, что он сделал для него, семьи и Империи? Он рассказал Уилбуру всю правду: донос был топором, который леденил его шею с того самого дня, когда Тесей, наследный принц, был впервые объявлен на всеобщее обозрение. И дело не в том, что он не представлял себе, как упадет клинок, а в том, что неважно, что последует за этим, когда он лишится короны. Он не разрабатывал запасных планов и не рассматривал альтернативных путей. Если он потеряет это, он станет никем. Если он потеряет ее, все его жертвы окажутся напрасными. Разве ты не устал бороться? От голоса Клары по его позвоночнику пробегают мурашки. Он почти чувствует, как ее рука ложится ему между лопаток, как нежные пальцы обхватывают его подбородок, заставляя заглянуть в черную бездну ее глаз, мерцающих звездами. Ты знаешь, что должен сделать. Я знаю, — отвечает Тесей, поднимая с пола свое тело. В темноте путь к окну кажется светящимся, заманивая его ближе. Император не может лишить его титула, если он мертв. «Дядя, ты в порядке?» Томми разворачивается, торопливо задевает картину плечом, и вся она рушится на пол с грохотом рассыпающегося дерева и последними нитями его рассудка. Услышав этот голос, он думает не о племяннике, которого любит и лелеет всем сердцем. Он думает о сыне Уилбура, о том, кто может свергнуть его с престола раньше, чем это произойдет позже. «Черт побери, неужели никто больше не следит за этим чертовым ребенком?!» Он опирается на стену, повернувшись к Фанди спиной, чтобы мальчик не видел, каких усилий ему стоит не кричать на него во всю мощь своих легких. «Как ты сюда попал?» «Дверь не была заперта…» — шепчет Фанди. «Я пробрался внутрь. Я… я сейчас уйду». Томми слышит его шаги, удаляющиеся к двери, а затем рычание и вопль, резко оборвавшиеся. Его кровь холодеет. «Фанди!» Ворвавшись в дверь, он становится свидетелем ужасающей сцены: Фанди, по лицу которого текут слезы, трусит от Фрэн, а в груди у нее нарастает волчий рык. В следующее мгновение в комнату вваливается дюжина стражников с оружием наизготовку. Фрэн поворачивается к ним лицом и предупреждающе щелкает зубами тому, кто пытается подойти слишком близко. «Не трогайте ее!» — кричит Фанди, и маленький мальчик бросается между стражниками и Фрэн, как будто она только что не обратилась против него таким же образом. «Она не виновата. Скажи им, дядя!» Они встречаются взглядами, и в глазах Фанди появляется мольба, которую Томми не может долго выдерживать. «Всем ждать снаружи», — жестко приказывает он, стараясь не поворачиваться и не показывать своего лица. Стражники колеблются, прежде чем повиноваться, рык Фрэн становится все тише, пока в гостиной не остаются только они трое. Тогда она смотрит на Фанди и жалобно хнычет: то, что заставило ее огрызнуться на него, исчезло без следа. Томми наблюдает, как она с извиняющимся хныканьем впивается в его руку. «Это ты», — говорит Фанди, словно знает что-то, чего не знает Томми. Тусклый свет свечи делает тени на его лице более глубокими и суровыми, что кажется почти зловещим для такого маленького ребенка. Томми вздрагивает и отводит взгляд. «Тебя не должно быть здесь», — бормочет он, устало потирая лицо. «Зачем ты пришел?» «Дядя, ты меня ненавидишь?» Томми вздрагивает. «Конечно, нет», — шепчет он. «Почему ты так думаешь?» «Но ты говорил те вещи папе… Ты говорил, что хочешь его смерти». Томми набирается смелости и смотрит Фанди в глаза. Гнев, чистая ярость, вызванная его появлением, остывает, превращаясь в стыд и вину. Он думал, что я отношусь к нему с презрением, и все равно пришел спросить. И представить, что хоть на мгновение Томми увидел в нем соперника… «Послушай меня, Фанди, — говорит он, приседая и сжимая руки мальчика в своих. «Я расскажу тебе то, что ты никогда не должен забывать. В прошлом Уилбур причинил мне столько боли, что я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить его. Но я не ненавижу тебя. Какими бы ни были отношения между мной и твоим отцом, это не твоя вина и не твоя обязанность заставлять нас мириться. Ты понимаешь?» Фанди фыркает и кивает. Томми прижимает их лбы друг к другу, а затем передает его охранникам, чтобы те проводили его обратно к Уилбуру, и все это время думает о том, как сильно ему нужно было услышать эти слова в возрасте Фанди. Если бы он услышал их, то, возможно, никогда бы не принял корону. История имеет свойство повторяться, думает Томми, возвращаясь в кабинет и подходя к открытому окну. Оглядываясь на прожитую жизнь, он с ужасом понимает, что Фанди в точности повторяет его шаги. Ему казалось, что без короны он ничего не теряет, но если его сместят, Фанди придется пройти через ту же участь, что и он. Император не откажется пожертвовать еще одной невинной душой в попытке вырастить идеального наследника. Он не может этого допустить. Он не может пока сдаться. Бросив последний взгляд в окно, Томми захлопывает ставни. *** Кто-то стучится в дверь. Кто-то настойчивый, так как они занимаются этим уже некоторое время. Томми слишком сосредоточен на своих бумагах, чтобы обращать на это внимание. Уисп уже должен был войти, он единственный посетитель, которого он принимал с момента прибытия в замок, — он и пожилой архивариус. Если во дворце хранились манускрипты общеисторического значения, правовые документы и книги учета доходов и расходов, то архивы в Вороньем замке предназначались только для летописей правящей династии. Томми просматривал записи об их повседневной жизни, частных делах и личной переписке, накопившиеся за сотни лет, в надежде, что история подскажет ему мудрое решение нынешнего кризиса престолонаследия. Его случай — не единственный, когда выбор наследника был переоценен или претерпел некоторые изменения, хотя и не в его конкретной ситуации. Больше всего борьбы за трон происходило в результате того, что монарх уходил из жизни, не успев назвать бесспорного преемника, и несколько кандидатов выдвигали свои претензии. Трижды это приводило к гражданской войне, последняя из которых уничтожила почти всю родословную. Оставшиеся в живых после этой бойни подсчитали свои силы и изменили закон так, что убийство собственной крови стало считаться государственной изменой независимо от обстоятельств. Наконец-то я знаю, кто виноват, подумал Томми, откладывая очередную хронику в сторону, чтобы перейти к более тонким и менее катастрофическим делам. Он нашел документы, в которых подробно описывалось отречение от престола уже существовавшего наследника в пользу другого. Письма, которыми обменивались наследник и его близкие друзья, говорили о том, что это было не совсем добровольное решение, скорее всего, подогретое слухами о законности его рождения. В родословной Томми не было такого соревнования, и принц не стал бороться за свои права, так что он не стал разбираться в этом дальше. Через два поколения после этого принцессы-близнецы, родившиеся первенцами, вызвали большой переполох в высшем обществе по вопросу о том, кто из них взойдет на трон. В итоге старшая сестра дала обет безбрачия, и после ее земного ухода монаршая мантия перешла к близняшке, а затем и к ее потомкам. Совсем другое дело произошло в конце того же века. Младший сын нашел способ обойти закон о кровном убийстве, обвинив свою сестру, первую в очереди на престол, в столь же ужасном преступлении. Утром в день суда будущая императрица и трое ее детей были обнаружены мирно почившими во сне, вместе с колбой яда и одной строчкой, аккуратно написанной на листке бумаги. Томми держит ее на своем столе, и она гласит: Это милосердие. Еще столько всего нужно обдумать, целая куча истории ждет своего часа, а Томми ничуть не ближе к решению проблемы, чем в самом начале. Он опускает голову на руки, дыхание вырывается со слабым хрипом. Оцепенев, он думает о приготовлениях, планах и возможностях, переплетающихся, запутывающихся, превращающихся в непонятную кашу. Должен ли он попытаться убедить императора, что все еще является достойным преемником, или, возможно, скрыться, пока у монарха нет возможности избавиться от него, и ждать подходящего момента, чтобы выйти на поверхность? Или же… призвать на помощь силу и связи, накопленные за долгие годы, и взять то, что принадлежит ему по праву с помощью стали и крови? Эта мысль леденит его душу. Даже угроза лишиться единственной цели в жизни становится второстепенной. Восстание против выбора императором наследника равносильно объявлению войны. Одно дело — не одобрять решения императора, и совсем другое — рисковать будущим своих домов ради одного принца-изгоя. Конечно, у него было их уважение, у него были их умы и горы шантажа, чтобы убедить нерешительных… но нарушат ли они свои священные клятвы, чтобы поддержать принца Тесея? Умрут ли они за него, если до этого дойдет? Томми чувствует, как что-то теплое стекает по его губе. Капельки крови капают на лежащие перед ним документы. «Проклятье», — ругается он, доставая платок, чтобы зажать нос, и судорожно тасует бумаги, пытаясь спасти то, что может. Стук возобновляется. Томми снова ругается, сдерживая желание накричать на того, кто стоит за дверью. Он поспешно вытирает кровь с лица, сминает в кулаке испорченные бумаги и отбрасывает их в сторону. «Входите!» — громко говорит он, все еще пытаясь создать видимость порядка на своем столе. Когда дверь с треском распахивается, посетитель проходит, но последовавший за этим звук приближающихся шагов заставляет его задуматься. «Охранники не должны были тебя пропустить», — говорит Томми Уилбуру, который останавливается в нескольких шагах от стола, сложив руки за спиной. С тех пор как они виделись в последний раз, он выглядит лучше, не так, словно его ударили сковородкой по голове, хотя это не уменьшает сожаления Томми о том, что он не сделал этого по правде. Это была грубая оплошность с его стороны — не иметь при себе постоянно чугунные столовые приборы. «Пришлось немного поуговаривать», — признается Уилбур. «Некомпетентные идиоты». Томми потирает переносицу, жалея, что не может приказывать гвардейцам замка так же, как людям Уиспа. К сожалению, их было слишком мало, чтобы нести все вахты в его покоях, и часть дня ему приходилось терпеть узколобых простаков, которые выбирали самые неудобные моменты, чтобы воспользоваться своим неумным умом. «А теперь выходите». Но так ли легко было прогнать Уилбура. «Это кровь?» — обеспокоенно спрашивает он, заметив, что платок все еще плотно прижат к его лицу. «Ради всего святого, Уилбур, это всего лишь кровь из носа. Не мог бы ты отвести свою шумную персону куда-нибудь еще? У меня много работы, которую нужно сделать до восхода солнца». Лицо Уилбура подергивается, но это ничем не выдает его. «Что?» — раздраженно спросил Томми. «Сейчас полдень, Тесей». Это объясняет, почему у него так болит спина. Томми поднимается, упираясь руками в стол, и смотрит на Уилбура. «Почему ты здесь?» — прямо спрашивает он, и это окончательно приковывает Уилбура к месту. Они долго смотрят друг на друга, пока его брат не отводит взгляд. «В замке есть кое-какие опасения», — наконец признается Уилбур. «Я решил высказать их тебе, пока это не стало проблемой». «Какие опасения?» «Ну, это твоя волчица. За последние несколько дней она без предупреждения напала на трех разных людей. Кухонному повару, который пришел принести тебе завтрак предыдущим утром, пришлось накладывать швы, чтобы остановить кровотечение». Для Томми это не новость. Этот болван ревел так громко, словно Фрэн не просто укусила его, а оторвала всю руку, и он не мог сосредоточиться, пока его не увели в лазарет. «Я скажу Уиспу, чтобы он почаще выпускал ее во двор». «А как же двадцать с лишним сотрудников, которых вы уже уволили?» «Только ленивых, глупцов и тех, кто не может подчиняться приказам». «Но выгнать их на пороге зимы? Большинство из них служили императорской семье на протяжении многих поколений. У них нет другого дома, куда они могли бы вернуться». «С каких это пор это стало моей проблемой?» — прохладно спрашивает Томми. Уилбур поджимает губы. Томми видит конфликт в его глазах, то, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь сдержать свой пыл. Ну же, думает Томми, теряй самообладание. Ты не можешь вечно скрывать свое истинное лицо. Прежде чем Уилбур успевает ответить, в зал входит Уисп. «Мы готовы к отъезду, Ваше Высочество», — говорит он, заставляя Томми встать из-за стола и прихватить с собой пачку писем. Он направляется к Уилбуру, намереваясь пройти мимо него, но брат останавливает его. Его рука так и не касается Томми, он нависает над его плечом, когда они встречаются взглядами. «Твои претензии касаются меня и только меня», — говорит Уилбур. «Не позволяй им вмешиваться в твои решения». С этими словами он уходит с дороги. Томми мгновение смотрит ему вслед, затем разворачивается и выходит вслед за Уиспом за дверь. У ворот его поджидает пестрая команда рыцарей в одежде простолюдинов. Томми приветствует их отрывистым кивком и садится на коня, а Уисп делает то же самое рядом с ним. Капитан в последний раз оглядывает их группу, прежде чем отдать команду к отъезду. «Мы должны взять его с собой?» — говорит Уисп, глядя на Пёрплда, отстраненно смотрящего в конец очереди. «Вы считаете, что он не заслуживает доверия?» — спрашивает Томми. «При всем уважении, вы знакомы с ним в общей сложности меньше месяца. О каком доверии может идти речь?» Как будто Пёрплд чувствует, что о нем говорят, он бросает на них подозрительный взгляд и гордо выпрямляет спину. Томми одаривает его полуулыбкой и сосредоточивается на дороге перед ними. «Ты помнишь Панза?» Он видит, что даже звук этого имени заставляет Уиспа насторожиться. «Как я мог забыть?» «Он служил в Имперской гвардии пять лет до этого инцидента и мог бы быть назначен командиром моего дозора, если бы Техно не выбрал тебя первым. Я тоже предпочел его на эту должность». Томми усмехается над иронией. «Я хочу сказать, что знаю его много лет, и это не помешало ему сделать то, что он сделал. Есть много вещей, которые способствуют доверию и преданности. Время — не одна из них». Понятно, что одни его слова не изменят отношения Уиспа к Пёрплду, но он на это и не рассчитывал. «Скажи, как продвигается твое расследование нападения?» «Пока безрезультатно. На данный момент неизвестно, кто нанял этих людей, чтобы устроить ограбление, охотились ли они за вами конкретно или за принцем Уилбуром и принцем Фанди тоже. Я приказал персоналу замка и сторожам молчать о вашем прибытии, чтобы дать нам больше времени, но, кроме определения заинтересованных лиц и изучения их недавней деятельности, мало что можно сделать. Если бы у нас был подозреваемый, которого мы могли бы допросить для получения информации, это было бы совсем другое дело…» Томми хмыкнул «Я был не в том состоянии духа, чтобы думать о захвате пленных». «Я знаю», — вздыхает Уисп. «Я поставил твоего брата в известность о ситуации, и боюсь, что следующее письмо, которое я получу, оставит меня без работы». «С таким же успехом ты можешь послать ему рисунок члена, потому что он ни хрена не сможет сделать, пока мы здесь, а он там». «Разве что кошмары меня не преследуют», — замечает Уисп, сдерживая желание рассмеяться. Спуск на дно долины занимает около часа, и еще один — на то, чтобы Пёрплд утолил свою гордыню и подтолкнул лошадь, догоняя Томми. «Какова цель этой поездки?» «У меня есть кое-какие дела в городе», — объясняет Томми. «Все остальные здесь, чтобы сопровождать и обеспечивать мою безопасность». «А я здесь, потому что?» Томми пожимает плечами. «Из тебя получилась неплохая компания». Пёрплд смотрит на него с недоверием. «Ты целыми днями сидишь в своей комнате, не говоря ни слова, а потом вдруг зовешь меня с собой на прогулку, просто потому что тебе нужна компания?» «Ну, ты же пришел, не так ли?» «Просто потому, что мне захотелось выбраться из замка», — возражает Пёрплд. «У меня от этого места мурашки по коже. Не могу представить, как кто-то может выдержать жизнь там круглый год». «К счастью, мы здесь всего на пару месяцев». По выражению лица Пёрплда можно понять, насколько он воодушевлен, и Томми решает сменить тему, пока тоска не поглотила и его. «Смотри, кажется, я вижу сторожку». Они едут по тропинке, огибающей высокие скалы, и попадают на открытый участок земли, обрывающийся стеной высотой в пятьдесят футов, увенчанной по всей длине башнями и бойницами. Томми вспоминает, как маленьким мальчиком наблюдал за крепостью, мерцающей из утреннего тумана, и чувствует знакомое трепетание в животе при этом зрелище. Топот лошадей и мулов, стук колес, сердитые голоса, переговаривающиеся по неразличимым в общей суете вопросам, становятся все громче по мере приближения к сторожке. Длинная цепочка путешественников тянется от ворот — гигантских дубовых дверей, укрепленных железом, с обеих сторон увенчанных башнями, каждая из которых похожа на свой собственный бастион. С высоты своей лошади Томми пытается разглядеть начало очереди, но безуспешно. «Здесь всегда так много народу?» — спрашивает Пёрплд, когда они останавливаются в конце колонны. Томми, не имея представления об объемах посетителей Сноучестера, смотрит на Уиспа в поисках ответа. «Не в это время года», — отвечает капитан, нахмурив брови. «Те, кто планирует здесь зимовать, должны были прибыть за несколько недель до первого снегопада». Если только они не планировали путешествовать до того, как что-то заставило их это сделать, — не без тревоги заключает Томми. «Я поспрашиваю», — предлагает одна из его стражниц, прежде чем сойти с места и отправиться на прогулку вдоль линии. Вскоре она возвращается с лицом, говорящим о мрачных новостях. «В этом году урожай был скудным. Многие семьи опасаются, что у них не хватит запасов, чтобы пережить зиму, и ищут убежища в городских стенах», — говорит она. «Некоторые бегут из близлежащих деревень из-за слухов о белой чуме». Вспомнив о группе путешественников, разбивших с ними лагерь в тот раз, Томми ожидает услышать это, хотя до последнего надеялся, что найдется и другая, менее тревожная причина массового бегства деревенских жителей из своих домов. «И еще…», — говорит охранник, колеблясь. «Будет лучше, если вы увидите это своими глазами». Для такой длинной линии она движется быстро, но Томми каждую секунду проводит в нарастающем чувстве тревоги. Как выясняется, не зря. Под стенами, сгрудившись вокруг небольших костров, он обнаруживает лагерь, хотя в нем почти нет палаток. Некоторые люди оттащили свои телеги и повозки с дороги, чтобы использовать их в качестве укрытия; менее удачливые устроили свои постели на земле, набив их собственными сумками и одеждой. Усталые, голодные глаза и измазанные отчаянием лица следят за их командой. «Почему их не пропустили?» — спрашивает Пёрплд, в голосе его звучит злость. «Сейчас узнаем», — говорит Томми, когда путники, стоящие перед ними в очереди, разворачиваются и направляются прочь от сторожки, бормоча проклятия. Он подталкивает свою лошадь вперед, пока они не достигают дверей, где привратник преграждает им путь пикой. Его товарищи, стоящие сзади, подъезжают достаточно близко, чтобы были видны их ножны. «Проблемы, добрый сэр?» — вежливо спрашивает Томми. «Каждый, кто хочет пройти, должен сначала заплатить пошлину за проход», — говорит он. «Мы не знали, что въезд в город платный». Томми бросает взгляд на Уиспа, чтобы проверить, не забыл ли он упомянуть об этом, но капитан, кажется, так же озадачен этим сообщением. «Теперь да», — говорит привратник. «В наши дни сюда хлынуло множество отбросов, распространяющих болезни и пользующихся чужим трудом. Это не приют для нищих. Либо платишь, либо уходишь». Это объясняет толпу за стенами. Многие из этих людей, должно быть, шли несколько дней или даже недель, чтобы попасть сюда. Не имея денег, чтобы купить вход, они должны были выбрать одно из двух: повернуть назад и надеяться, что у них будет достаточно припасов, чтобы пережить путешествие, или остаться и поставить на карту ничтожные шансы, что кто-то сжалится и пропустит их. «Мне и моим спутникам этого должно хватить», — говорит Томми, достает из кошелька несколько монет и бросает их в протянутую руку привратника. Прежде чем мужчина успевает ответить, Томми забирает еще несколько монет и бесстрастно добавляет их к остальным, улыбаясь. «В знак признательности за то, что вы обеспечиваете безопасность города». Вид денег сразу же меняет их отношение к делу. Привратники расчищают им путь и открывают тяжелые двери, чтобы они могли пройти. Томми смотрит на длинную очередь за ними, пока они не закрылись, и гадает, сколько человек попадет в город сегодня, если вообще попадет. «Если тебе так нравится размахивать кошельком, мог бы и за других заплатить», — говорит Пёрплд. Томми и не заметил, как их отношения стали менее скалистыми за прошедшие недели, пока не услышал, как презрение снова выплеснулось на него сполна. Это беспокоит его больше, чем он готов признать. «Если я помогу одному человеку, то буду обязан помочь всем, а это просто невозможно. Иногда нужно учитывать свои приоритеты». «Это плохое оправдание для того, чтобы быть мудаком», — говорит Пёрплд и пускает свою лошадь вперед. Томми следит за его губами, подавляя чувство вины в груди. Он никому не должен объяснять, и уж тем более Пёрплду. «Каков план?» — спрашивает Уисп, подходя к ним сзади. «Мне нужно отправить несколько писем и посетить рынок», — отвечает Томми. «Но сначала мы навестим моего кузена». Директор школы «Купол», мадам Оспри, легко узнает его. Ведь Томми лично доверил Майкла ее заботам всего три года назад, и он до сих пор остается одним из крупнейших покровителей школы. «Это неофициальный визит, поэтому я хотел бы, чтобы он пока оставался между нами», — говорит он ей, натягивая на голову капюшон. «Конечно», — говорит она, наклоняя подбородок. «Давайте присядем в моем кабинете. Я пошлю кого-нибудь за вашим подопечным». Купол — крупнейшая школа-интернат и приют для пернатых детей во всей Империи, названный так из-за формы крытого двора площадью в несколько акров, в котором сохраняется тепло на протяжении всех суровых зимних месяцев. По пути им встречаются пернатые всех возрастов и видов: с такими огромными крыльями, что они подметают землю, или настолько маленькими, что их можно спрятать под одеждой, цвета от пятнисто-коричневого до насыщенного алого или чистейшего, нежнейшего белого. В галерее они находят ребенка, раскачивающегося на люстре с крыльями сороки и длинными изогнутыми когтями. Она дразнит собравшуюся внизу толпу малышей, болтая, треля, свистя и даже время от времени лая, совсем как собака. По взгляду директрисы Томми догадывается, что это опытная нарушительница спокойствия. Девочка спускается вниз и озорно стоит, наблюдая, как люстра раскачивается взад-вперед над головой. Окна кабинета выходят во внутренний двор. Далекие фигуры парят под сводчатой крышей, когда Томми приглашают присесть и выпить чаю. Они гоняются друг за другом, совершая головокружительные взлеты и кувырки, иногда проносясь по воздуху так стремительно, что у него кружится голова. «Нельзя долго держать их на земле», — ласково говорит директриса, протягивая ему чашку с паром. «Бывает ли трудно вернуть их на уроки?» «Естественно», — говорит она. «Всегда найдется один или два, которым удается улизнуть, но мы обнаружили, что разделение их на группы значительно помогает. Они живут вместе, учатся вместе и каждый день на переменах общаются с одними и теми же четырьмя-девятью другими детьми. Обычно они легко привязываются друг к другу, но с Майклом нам пришлось попробовать три разные пары, чтобы он как следует интегрировался». «В детстве у него было не так много шансов пообщаться со сверстниками, поэтому меня это не удивляет», — признается Томми. «Как он?» «Майкл — блестящий ученик и очень добрый ребенок. Иногда ему трудно общаться, но он добился исключительного прогресса по сравнению с тем, каким он был, когда только поступил сюда. Я хочу спросить…» Она делает паузу, как бы тщательно подбирая слова, с таким видом, какой делают люди, когда боятся его расстроить. «Пожалуйста, говорите свободно», — говорит он, опуская чашку. «Некоторые дети, и даже несколько учителей, заметили его шрамы и выразили беспокойство по поводу их происхождения. Я воздерживалась от прямых вопросов, опасаясь, что это может причинить ему страдания, но…» «Это не самостоятельное нанесение увечий», — успокаивает он ее, зная, что этот вопрос стоит у нее на первом плане. Майкл пережил много ужасных вещей, но Томми рад, что его избавили от той же тьмы, что и его мысли. «Боюсь, это все, что я могу рассказать от своего имени. Майкл расскажет остальное, когда будет готов». Директриса кивает в знак согласия, словно с ее плеч свалился груз. «Тем не менее…» Томми продолжает, отламывая кусочек бисквита, чтобы макнуть его в чай. «Возможно, мне придется забрать Майкла из Купола раньше, чем ожидалось, чтобы подготовить его к будущим обязанностям герцога. Говорят, что отсутствие надлежащего покровителя привело к серьезным последствиям в Сноучестере и в регионе в целом». «Значит, вы слышали об исчезновениях». Похоже, ее эта мысль в равной степени успокоила и встревожила. «Некоторые из них были из школы, не так ли?» — Томми нажимает, внимательно следя за ее реакцией. В конце концов, в случае с исчезновением учеников первыми подозреваемыми должны быть работники. Но директриса лишь мрачно кивает, достает из стола стопку бумаг и кладет ее перед ним. «Мы ведем подробную документацию по каждому ребенку, который проходит через Купол», — объясняет она. «Здесь все пропавшие дети — их имена, точная дата и место, где их видели в последний раз, и все остальное, что, по нашему мнению, может быть полезным». «Похоже, что самые ранние исчезновения начались около двух лет назад», — говорит Томми, перелистывая страницы. «И все это время никому не приходило в голову сообщить об этом?» «Сначала мы пытались заручиться помощью городской стражи. Командир обещал, что они приложат все усилия, чтобы найти детей, но когда я обратилась к нему после нескольких месяцев молчания, он сказал, что у городской стражи есть дела поважнее, чем гоняться за беглецами». Ее лицо становится кислым. «Это моя вина, что я не приложила больше усилий. Если бы я раньше связалась с императорской семьей…» Томми не стал дослушивать до конца ее покаяние. Просматривая бумаги, он замечает одну, от которой кровь отливает от его лица. Каковы шансы? успокаивает он себя, но спотыкается об эту мысль, когда выхватывает ее из остальной кучи. «Эрен», — вздыхает директриса, увидев это имя. «Один из наших самых проблемных детей. Он был своенравным и независимым, пытался сбежать с того момента, как его сюда привезли. Ничто из того, что мы говорили или делали, не приносило результатов. Он сбежал чуть больше пяти лет назад, и с тех пор о нем не было ни слова». Пять лет. Если бы Томми привез Майкла сюда чуть раньше, они бы снова увидели Эрена. «Вы уверены, что он сбежал?» — спросил он, наклоняясь вперед на своем сиденье. «Его могли похитить, или заставить бежать, или…» «Настолько, насколько мы можем быть уверены, учитывая, что это случилось очень давно», — не без гордости отвечает она. «Он был вам дорог?» Томми опускает взгляд на собственное отражение в чае. Он не может вспомнить, как выглядело лицо Эрена, только то, что дружба с ним была быстрой и легкой, и никто другой не смог бы ее повторить. «Может быть», — говорит он. Скрипнули петли, и Томми быстро накинул капюшон. В дверь просовывается мальчик, находящийся на пороге подросткового возраста. «Вот ты где. Мы тебя ждали», — говорит директриса. «Майкл?» Они встречаются взглядами, и Томми видит, что это действительно он: робкий, болезненный мальчик, который раньше прятался в тени Томми, теперь улыбается самой искренней улыбкой, а на полных, круглых щеках играет живой румянец. Но самую большую перемену претерпели его крылья. В прошлом почти голые от постоянной линьки и ковыряния, они приобрели мягкий кремовый пух, на котором пробиваются зачатки летных перьев. Майкл слегка взмахивает ими, проносясь по комнате, и теряет равновесие, когда останавливается слишком быстро. «Осторожно!» Томми помогает ему удержаться. Майкл озорно шаркает крыльями, а потом начинает озираться по сторонам, нетерпеливо подпрыгивая на ногах. Туббо, где? Говорит он жестами. Улыбка сходит с лица Томми. «Он… Он не смог поехать со мной в этот раз. Мне очень жаль». «Оу». Крылья Майкла увядают, кончики перьев касаются земли. «Почему бы тебе не показать принцу Тесею, чему ты научился?» — предлагает директриса, слегка подталкивая его. Когда соседи Майкла по комнате все еще играют во дворе, их общая комната оказывается свободной, но не пустой. Пять кроватей занимают пространство вдоль самой дальней стены, полки и шкафы расставлены по сторонам, чтобы в центре оставалось большое открытое пространство для уютного уголка, заваленного подушками и шерстяными ковриками. Томми замечает несколько перьев, приколотых между одеялами, что наводит на мысль о том, что дети могут часто на них дремать. Майкл бросается к кровати с импровизированным пологом, образующим укромную рощицу, и достает стопку журналов. Садитесь, — приглашает он, похлопывая по месту рядом с собой, и, когда Томми устраивается, начинает показывать их один за другим. Журналы оказываются его учебными записями: расчеты, письмо, история, география и другие. Директриса не преувеличила, назвав его блестящим учеником, — Майкл преуспел по всем предметам, кроме языков, которые он намеренно скрывает от посторонних глаз. У него хорошая база для того, чтобы в будущем возглавить герцогство, но Томми волнует не его образование. Когда Майкл уже собирается достать очередной журнал, Томми легонько постукивает его по запястью. «Три года назад, когда я привез тебя сюда, я сделал это, потому что хотел обеспечить твою безопасность», — говорит он как словами, так и жестами. «Я думал, что время, проведенное со сверстниками, пойдет тебе на пользу. Но теперь ты старше и можешь принимать решения самостоятельно. Если ты захочешь вернуться домой, я возьму тебя с собой». Майкл колеблется, и Томми наконец видит это: мелькнул знакомый ему страх, таящийся в тени маминых юбок, слишком испуганный, чтобы даже дышать не по правилам. Мне здесь нравится, — осторожно начинает он. Иногда бывает холодно. Но все ко мне хорошо относятся. Они учат меня летать и заботиться о своих крыльях. «Ты не скучаешь по дому?» Томми не отрицает, это видно по его взгляду, который мечется, ища, куда бы посмотреть, кроме него. По крайней мере, он скучает по Туббо. Раньше были боль и страх. Я был один. А потом у меня появились ты и Туббо. Вы спасли меня. Теперь у меня много друзей. Они учат жесты, чтобы легче было со мной разговаривать. Майкл оглядывает комнату, наполненную воспоминаниями о его исцелении. Это дом. Ожидание ответа Майкла не облегчает его восприятия. Неужели Томми стал ужасным человеком из-за того, что надеялся на другой ответ? То, что Майкл станет герцогом, управляющим землями императорской семьи, решит хотя бы часть его проблем. Политическое преимущество в гонке за власть — да, но важнее то, что должность, занимаемая его персоной, — это должность, которую нельзя занимать. Ни Уилбуром, если он передумает, ни кем-либо другим, кого император может выбрать вместо него. А с Майклом под его ладонью, возможно, Туббо захочет поговорить с ним еще раз. Раздражение в нем клокочет, и Томми приходится прикусить язык, чтобы не сказать: После всего, что я для тебя сделал, ты так отплатил мне? На его месте любой порядочный человек обязан был бы вмешаться. Требовать возмещения за помощь ребенку было бы слишком низко даже для него — но, с другой стороны, что Томми заработал, стремясь к святому? Пока он борется с этой внутренней борьбой, его взгляд падает на пару несовпадающих глаз-пуговиц, которые смотрят на него из-под подушки. «Это…?» — Майкл кивает, притягивая мягкую игрушку к себе на колени. Томми протягивает руку, его сердце колотится, и осторожно гладит уши Генри, такие же мягкие на ощупь, как он помнит. «Я не думал, что он все еще у тебя». Майкл наблюдает за ним с таким видом, будто знает что-то, чего не знает Томми, и внезапно толкает Генри в него. «Что… Что ты делаешь?» — он пытается вернуть игрушку, но Майкл только повторяет это, на этот раз еще и указывая ему в грудь. Его указательный палец складывается в форме крючка, а затем Майкл дважды опускает руку вниз. «Ты подарил мне Генри, когда он был мне нужен», — хрипло шепчет Майкл, так тихо, что Томми почти не слышит его. «Теперь я делаю то же самое».