Butterfly Reign

Некоторые смены Дриму кажутся менее приятными, чем другие. Переход от чего-то быстрого и ловкого к большому и неуклюжему за считанные секунды приводит к тому, что он дезориентируется и у него болит все тело. Это чувство он никогда не сможет выразить словами. Кости одновременно растут и уменьшаются, тело меняет форму снаружи и внутри, некоторые органы чувств обостряются до предела, а другие почти исчезают. Даже его разум не остается неизменным. Разум животного прост, обнаружил Дрим с годами, когда бремя взрослой жизни навалилось на него в полной мере. Вместо громоздких размышлений в нем живут простые побуждения и инстинкты, и хотя он не полностью избавлен от тревог, они заставляют его сосредоточиться на том, что можно сделать здесь и сейчас. Временами ему кажется, что настоящий он — там, в небе, а Дрим с лицом и проблемами королевства — всего лишь форма, которую он время от времени принимает. И тогда он задумывается о том, что было бы, если бы ему больше не нужно было… Но это опасные мысли. Каллахан не раз предупреждал его о судьбе фейри, которые слишком любят менять свои тела, но только после смерти матери Дрим осознал всю серьезность нависшей над ним опасности. Как луна в небе, она всегда была рядом, даже когда он ее не видел. Оно будет искушать тебя все больше и больше по мере расширения границ твоих возможностей, сказал ему Каллахан, когда Дрим хотел забыть о своих обидах в свободном падении. Каждый раз, когда ты будешь испытывать горе, страх, боль, оно будет рядом, рассказывая, насколько легче было бы, если бы ты все отпустил. Не слушай. Не поддавайся. Если ты это сделаешь, то больше никогда не сможешь вернуться. Дрим чувствует прикосновение к своей лодыжке. Тонкая длинная гадюка с нефритовыми глазами скользит по ноге, тремя медленными кругами охватывает грудь и, наконец, устраивается у основания руки, высунув вильчатый красный язык. Там, где коснулись его прохладные чешуйки, боль растворяется, как от успокаивающего бальзама. «Мы идем или нет?» – Дрим слышит голос Чарли у себя в голове. Он должен был догадаться, что Квакити пошлет с ним своего маленького лакея, чтобы тот проследил за выполнением его условий сделки, хотя уже было установлено, что его собственная натура не позволит ему нарушить соглашение. Слова, светящиеся сквозь кожу на предплечье, невидимые никому, кроме него, заставят его заплатить. Дрим не уверен, как он относится к тому, что кто-то находится так близко к его горлу. Он также не уверен, ядовита ли эта змея, но если Чарли похож на него, то его выбор падет на что-то смертельное и быстродействующее. Это бы точно пригодилось в борьбе с оппозицией Фулиша… Хотя Чарли — фейри, возможно, такой же древний, как Каллахан, он не внушает доверия — тем более что он фейри, служащий мелкому дворянину другого народа вместо своего законного короля. Если кто и вызывал в Дриме больший гнев, чем люди, поддерживающие правление Шлатта, так это те, кто имел возможность помочь, но предпочел ничего не делать. Где был Чарли, когда узурпатор захватил трон и казнил принцессу Ханну на глазах у всего королевства? Где он был, когда его семья сражалась и проливала кровь, чтобы вернуть трон? Дрим не задается этими вопросами. Пока что им нужно работать вместе, а враждебность с его стороны вряд ли вдохновит на сотрудничество. Он собирает свои чувства в комок, отбрасывает их подальше, чтобы разобраться с ними в другое, более удобное время, и твердым шагом направляется к хранилищу. Взяв кольцо, как ключ, он вставляет его в крошечную камеру, где сходятся две трещины, и поворачивает по часовой стрелке до упора. Поначалу ничего не происходит. Дрим мучается от мысли, что он сделал что-то не так, или печать — не единственное, что нужно, чтобы открыть хранилище, пока глубоко под ним не раздается низкий вой, и он отпрыгивает в сторону, сжимая кольцо так сильно, что становится больно, а пол под ногами начинает дрожать. На его глазах цельная каменная плита раскалывается на четыре части, словно кусочки пазла. Каждый из них начинает медленно уходить в полые отверстия в стенах. С замиранием сердца Дрим ждет, не произойдет ли что-нибудь еще, и, когда ничего не происходит, осторожно ступает в проем. Как только он проходит, механизм снова срабатывает и с грохотом закрывает за ним дверь. Это очень впечатляет, когда он преодолевает удивление. Но он здесь не для того, чтобы восхищаться инженерным мастерством того, кого Император нанял для сокрытия своих секретов. Дрим обнаружил, что стоит в коридоре, не более примечательном, чем любой другой в подземельях дворца. Во всяком случае, без света. Как бы ни забавляла его мысль о том, что император спускается в свое личное хранилище, чтобы понежиться в темноте, правда, скорее всего, заключается в том, что он заранее берет с собой факел или фонарь. У Дрима есть кое-что получше. Он закрывает глаза и сосредотачивается. Тепло разливается по телу, как будто он нырнул в нагретое солнцем море, затем закручивается и скапливается в груди. Он посылает его вверх обжигающе-горячим потоком, пока изо рта не вырывается струйка ярко-зеленого пламени и не устремляется вперед, стремительно, как хищник, делающий выпад. Его ладонь, покрытая россыпью белых чешуек, стремительно выхватывает его из воздуха. Огонь шипит и извивается в его пальцах, пытаясь вырваться, вцепиться в незащищенное запястье. Дрим сжимает его в кулаке, и, когда он разжимает руку, пламя один раз ярко вспыхивает и затихает, ворча и рыча, как недовольный зверь. Он удовлетворенно хмыкает и проводит рукой по воздуху вокруг себя. Бледно-зеленый свет освещает темный мраморный пол, узорчатый, как иней на окне, и письменный стол, расположенный под куполообразным потолком, скрывающимся в темноте вне досягаемости пламени Дрима. В остальном комната выглядела пустой. Его шаги отдаются гулким эхом, когда он быстро осматривает обрезки воска в подсвечнике, стопку бумаг, аккуратно сложенных в одном углу, кучу перьев в другом, запечатанную бутылочку с чернилами и другие письменные мелочи вроде ножа для писем и печати, стратегически правильно расставленные по столу. Он уже где-то видел это раньше. Дрима осеняет осознание того, что вещи на столе в кабинете Тесея расставлены точно в таком же порядке, вплоть до последнего дюйма. Змея на его руке шевелится. Быстрее, чем Дрим успевает остановить его, Чарли перепрыгивает с его руки на стол и скользит по его краю. «Куда ты собрался?» – Он бросается вперед и едва не поджигает бумаги. Ругаясь под нос, он бежит следом, едва поспевая за стремительной тенью, проносящейся по полу. Он теряет Чарли из виду и едва не натыкается на мебель. Отступив назад, он поднимает руку с огнивом. Нетерпеливо вспыхивающее пламя освещает сотни шестиугольных выступов, похожих на соты, до краев заполненные свитками. Взяв один наугад, он осторожно разворачивает берестяную бумагу, выветрившуюся со временем. Внутри ровным мелким почерком написано: «114 постельных принадлежностей, 750 бочек питьевой воды, 24 котелка для приготовления пищи, 315 мешков ячменя…» Список продолжается и заканчивается чьей-то искусно выполненной подписью и коротким приказом распределить припасы. Дрим щелкает языком, сворачивает свиток и кладет его на место. На всякий случай он проверяет несколько других и находит еще несколько приказов, донесений о размещении войск и диспозиции противника. Это реликвии какой-то войны, но какой? Антарктическая империя провела столько сражений, сколько песка в пустыне. И здесь Дрим ожидал чего-то стоящего. Плотно сжав челюсти, он обшаривает ближайшие камеры и безнадежно замечает, что на прочтение всего здесь уйдут часы, если не дни. Им повезет, если у них будет час, прежде чем император заметит пропажу кольца. Где-то наверху раздается шорох. Дрим поворачивает голову назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из свитков, расположенных тремя ячейками выше, отделяется от остальных и опрокидывается. Он ловит его в воздухе и с досадой смотрит на змею, обвитую вокруг середины. «Предупреждай в следующий раз, когда планируешь убегать». Открой его, — шипит Чарли. Дрим хмурится. Что может быть в свитке такого, что заслуживает его внимания? Но Чарли настойчиво сжимает сверток, и Дрим решает, что можно проверить, вдруг он найдет что-то стоящее. Он сидит, скрестив ноги, на полу, поддерживая огонь кончиками пальцев одной руки, а другой осторожно разворачивает бересту, такую хрупкую, что, казалось, она рассыплется в пыль, если с ней обращаться слишком грубо. Заляпанные чернилами слова бессистемно перескакивают с гребня на гребень, словно автор торопился выплеснуть свои мысли на бумагу. Держи ниже, — просит Чарли. Почерк и так едва различим, а со змеиным зрением и полем зрения это, должно быть, еще труднее. Дрим кладет свиток на колени и начинает читать. Я не могу забыть тот день. Он приходит ко мне в кошмарах. Знойный летний полдень далеко на юге… Горячий пот, смешанный с кровью, ползет по моим бровям и затуманивает зрение. Агония пронзает крыло, подбитое гарпуном во время последнего рывка… Битва длилась почти целых два дня, и от вчерашних разлагающихся тел исходило зловоние гнили и смерти. Читая, Дрим чувствует, как с каждым словом в его груди появляется все более глубокая дыра. Это не какое-то письмо или старый список покупок, а нечто настолько глубоко личное, что его, скорее всего, хотели бросить в огонь, как только закончили, но пощадили, чтобы оно доживало свой век на дне ящика, никогда больше не просматриваясь и не читаясь. Даже прикоснуться к ней было равносильно нарушению святости чьей-то души. Дрим подумывает вернуть его на место, пусть и ненадолго, но он никогда не мог противостоять жадности своего любопытства, ни как беспечный ребенок, ни как взрослый, знающий, что за знания приходится платить горькую цену. В этом смысле он — азартный игрок. Чутье подсказывает ему, что он на пороге открытия чего-то грандиозного, а обещание главного приза слишком сладко, чтобы отказаться от него, когда он уже почувствовал вкус триумфа. «Я помню это», — вдруг говорит Чарли. «Что ты имеешь в виду? Ты был… там?» Его вопрос эхом отдается в тишине. Глаза Чарли прикованы к свитку, он не шевелится, сидит над письмом неподвижно, словно под действием заклинания. Отблески огненного света заставляют его чешую светиться и переливаться, как морские волны в ночи. «Хочешь посмотреть?» спрашивает Чарли голосом, способным охладить океаны. Дрим чувствует, как по его рукам бегут мурашки, а в голове появляется постороннее присутствие. Словно дверь, которой раньше не было, ждет. Он колеблется лишь мгновение, прежде чем повернуть ручку и войти. Его тело скользко от крови, когда он поднимается на поверхность через углубления мертвой почвы. Несколько часов земля тряслась и содрогалась, но наконец все стихло. Даже крики не смолкают. На вершине его встречают солнце и тепло, а также человек с челюстью, вывернутой под таким углом, что, будь он еще жив, это было бы мучительно. Он скользит по его телу мимо стаи ворон, которые снуют по полусгнившему трупу. Простая змея ничего не стоит, когда есть достаточно туш, чтобы пировать несколько дней. Но он здесь не для того, чтобы питаться. Среди запустения он находит вбитую в землю саблю, древко которой направлено вверх под углом, достаточно устойчивым, чтобы выдержать его вес. Он взбирается на вершину и осматривает поле с более высокой точки зрения. Земля красная и золотая от крови, но мертвые его не интересуют. Флаги и их цвета не имеют для него никакого значения. В том месте, где бой был наиболее ожесточенным, шествует женщина. Одно из ее крыльев, черное, как час ведьм, волочится за ней, как пернатый плащ, а другое выставлено вперед, как щит и оружие в одном. Она вырывает копье из тела павшего солдата и направляет наконечник, с которого капает золото, на единственного живого человека, стоящего на коленях в этой бойне. «Сдавайтесь!» — кричит она. Человек не слышит. Или ему это безразлично. На руках он держит мертвую девушку с мерцающими полупрозрачными крыльями, служащими погребальным одеянием. Она молода, почти ребенок, и что-то шевелится в наблюдателе. Забытое чувство, искра, погасшая раньше, чем успели разгореться дрова. В конце концов, именно этого он и желал. Он наблюдает, становится свидетелем и забывает. Когда острие копья опускается ниже, мужчина поднимает голову. Зеленый — цвет его гнева. Земля просыпается, стонет и грохочет по зову своего хозяина. Дрожь пробегает по щеке. На долгий миг хлопанье птичьих крыльев заглушает все остальные звуки. Женщина с копьем теряет опору, пошатывается. Мертвые корни, вырывающиеся из почвы, обвиваются вокруг ее руки, держащей оружие, и тянут ее вниз. Земля разверзается, образуя ее могилу. Голубые глаза вспыхивают неподдельным страхом — и тогда она одним решительным движением хватает копье другой рукой и вонзает его в грудь мужчины. Наконечник проходит насквозь с воплем ломающегося металла. Из раны выплескивается золото: брызги выжигают неизгладимые следы на незащищенных шлемом частях лица. Корни падают, как развязанная веревка, и земля становится такой же тихой и спокойной, как дыхание, вырывающееся из губ мужчины. Умирая, он хватает ее за руку и со всей тяжестью своего горя шепчет, «Ты получишь свою порцию крови, императрица. Ты принесешь смерть, куда бы ты ни пошла». Незаметно для человеческих глаз в щели между ее крыльями расцветает черная метка. Дрим чувствует, что его оттягивают назад, вырывают из памяти наблюдателя. Но он не готов отпустить его. Ему нужно знать, что было дальше. Он впивается пальцами в дверной проем и упрямо сопротивляется силе, выталкивающей его наружу. Его зрение начинает искажаться и плыть. Бешеный поток чужих воспоминаний обрушивается на него, как приливная волна. Он наблюдает, как в одно мгновение поднимаются и падают города. Он наблюдает, как горят леса, а из пепла вырастают трава, кустарник и деревья за то время, пока олень перепрыгивает через ручей. Он наблюдает, как созвездия кружатся в хороводе, год за годом, десятилетие за десятилетием, столетия отсчитываются в звездном свете. Он кружит маленькую девочку с косичками и очками, слишком большими для ее лица; она смеется, и он с гордостью называет ее дочкой. Дрим смотрит, как топор опускается на шею его дяди. Наблюдает, как падает его голова, оторванная от плеча, окровавленные зубы навсегда застыли в выражении извращенного смеха. А корона, вещь из золота и кровавых жертв, катится через тронный зал и падает к его ногам. Дрим поднимает ее и мягкой подушечкой большого пальца вытирает блестящую жемчужину. Люди начинают заполнять комнату. Они ступают вдоль стен жилища своих предков, благоговейный ропот проходит по их рядам. Даже Фулиш, пробивавшийся сквозь мятежников с трезубцем, все еще зажатым в бледном кулаке, замер при виде открывшегося перед ним зрелища: его мать, стоящая над безголовым трупом, и брат, бережно держащий корону мертвого короля. Дрим не знает страха, его тащит вперед какая-то сила, не имеющая ни формы, ни имени, и он босиком идет по бордовому морю. Он первым прикасается к ней, обращает ее исступленные глаза на себя, когда кладет корону на ее растрепанные локоны. Первым шепчет «Ваше Величество», когда золото ложится на виски его матери. Первым преклонит колено, глядя на подданных своего недавно отвоеванного королевства, окровавленных, но не сломленных, когда она поднимет свой топор, чтобы погреться в лучах восходящего солнца. «Король мертв», — говорит Дрим, достаточно громко, чтобы его голос отразился от стен и пронесся эхом через века. «Да здравствует королева!» Дрим захлопывает дверь. Свиток выпадает из его руки. По его лицу стекают струйки холодного пота. Запахи пыли и старой бумаги проникают в призрачное дыхание дыма. Дриму нужно время, чтобы вспомнить, где он находится и что делает. Все казалось таким реальным… Его собственное тело кажется неповоротливым, податливым, как кусок глины, брошенный в процессе лепки. Чарли обхватывает его руку. В один момент его глаза полны страдания, а в другой — в них вообще ничего нет. Он моргает и смотрит на свиток так, словно видит его впервые. Держи ниже, — говорит Чарли о бумаге, лежащей у его ног. Если бы в этот момент у него было лицо, он бы улыбался. После путешествия в свою голову и обратно Дрим приходит к мрачному выводу: ответов он не получит. Не от того, кто забывает все воспоминания, причиняющие боль. Он продолжает читать свиток, чтобы убедиться, что не пропустил ничего ценного, и обнаруживает, что последние несколько строк скомканы, поскольку у писавшего закончилось место. Фейри сказал мне, что я принесу смерть, куда бы я ни пошла. Я не поверила ему тогда, но не поверила и в сменщиков шкур, пока не увидела обезумевших зверей, набрасывающихся на тех, с кем они делили пищу и кров накануне. Двое моих генералов умерли вскоре после возвращения на родину, а маленькая Кристин, дочь, которую они назвали в мою честь, — спустя год. Совпадение, говорила я себе. Но вчера я присутствовала на похоронах своей фрейлины, а за три месяца до этого — своего оруженосца. Люди начинают переговариваться. Мне страшно держать на руках свою малышку. Кристин — распространенное имя в Антарктической империи, настолько, что каждые три-четыре поколения в ней появлялась императрица, последней из которых была мать Тесея. Но Дрим знает, какой Кристин принадлежал этот почерк. Ее называют императрицей-основательницей, великой завоевательницей большинства земель, входящих сейчас в Антарктическую империю, а когда-то она была главным врагом королевства Эсемпи и предков Дрима. В некоторых местах старейшины до сих пор пугают непослушных детей предвестником смерти, прилетающим на черных крыльях. Возможно, в этой простой страшилке больше правды, чем кто-либо думал. Давным-давно, вскоре после первой встречи с Каллаханом, Дрим спросил Понка, почему он никогда не говорит. «Слова имеют силу, особенно сказанные в гневе и печали, мой принц», — сказал ему королевский врач, когда они стояли на корме корабля, и соленый ветер дул им в лицо. «И ему есть на что гневаться». Каллахан редко вспоминал прошлое, по крайней мере так, как он мог бы передать его другим, хотя Дрим был уверен, что должен был быть достаточно стар, чтобы жить в те времена, когда шли завоевательные войны Антарктической империи. Он искренне сожалел, что его не было рядом с ним. Каллахан мог бы пролить свет на вопрос, действительно ли род Крафтов проклят. Вернувшись в свои покои, он должен немедленно отправить письмо. Смотри, — говорит Чарли, глядя вверх. Дрим следит за его взглядом, и в ореоле света, создаваемом его пламенем, едва заметно появляется парящая птица, перья которой похожи на мерцающую поверхность океана в безлунную ночь, а глаза такие же яркие и голубые, как полуденное небо, и смотрят на Дрима с пристальным вниманием, от которого по спине пробегают мурашки. «Ворон?» — пробормотал он. «Наверное, здесь есть другой вход». Он кладет свитки на место, чтобы не забыть сделать это позже, и обходит комнату, освещая стены в поисках проема, который он мог пропустить. Полки с сотами тянутся вперед, насколько хватает света. Он ищет свежий ветерок в затхлом воздухе подземелья или что-то, что выделяется на фоне остальных. Вот! Между двумя полками зажат металлический рычаг. Дрим дергает его, ожидая, что откроется какая-то дверь, и в испуге гасит огонь, когда над его головой вспыхивает шар желтого света, потом еще один, и еще. Фонари, расположенные по периметру купола, загораются по стремительной дуге. Комната, теперь ярко освещенная, имеет форму восьмиугольника, каждая стена которого находится на расстоянии пятидесяти футов друг от друга, а напротив стола, у дальней стены, не занятой полками… Сначала он не понимает, что видит. Словно в момент невесомости между падением в воду и взмыванием вверх за счет воздуха в легких, мир словно расплывается и замедляется, а мысли ползут со скоростью остывающей лавы. Его взгляд переходит с арки длинных летных перьев, гладких, как нож для снятия шкур, и черных с индиговым оттенком сумерек, на покрывало, сложенное изящным веером. Затем по неглубокому изгибу сустава, покрытому шелковистым рассветным оперением и позолоченному по краям огненным светом. Наконец, он доходит до резкого, ослепительного конца, где кость когда-то была прикреплена к спине, и целиком смотрит на пару крыльев, закрепленных на стене, как охотничий приз или бабочка, приколотая к доске. Слишком большие, чтобы принадлежать кому-то, кроме эвиана, и слишком маленькие, чтобы принадлежать кому-то, кроме ребенка. У Дрима в животе все переворачивается. В горле запершило, и, отступая на слабых ногах, он ищет руками, за что бы ухватиться, чтобы устоять на ногах в жестоком круговороте мира. Я не должен был приходить сюда, — первая ясная мысль, а вторая — мне нужно уходить. Вопль заставил Дрима поднять взгляд. Вороны роятся на верхних полках, сидят на фонарях и потолочных балках, молчаливые и неподвижные, как башенные горгульи с сапфировыми глазами и перьями из черного дерева. Где-то их так много, что их тела создают иллюзию колышущейся, кишащей пустоты. Когда вороны пикируют, они делают это вместе, как сокрушительная черная волна. Сотни хлопающих крыльев и пронзительные боевые клички врываются в уши Дрима. Он успевает вскинуть руки вверх, прежде чем дюжина острых клювов пронзает голую кожу его предплечий. Острые когти рассекают ему лоб, кромсают руки и срывают чешую, всплывающую на поверхность, чтобы защитить его. Словно бешеные акулы, почуявшие кровь в воде, птицы снуют над его головой, превращаясь в ураган, темный и густой, как затмение. Одна ворона садится ему на запястье. Вонзая когти в плоть, она делает выпад в сторону его глаз, крича о кровавом убийстве. Дрим хватает его за крыло и отрывает, нанося кровавую рану на руку. На его место тут же слетается дюжина разъяренных собратьев. Такими темпами они могут убить меня, промелькнуло в голове Дрима, а затем он с холодной ясностью подумал: они хотят убить меня. Закрыв лицо, Дрим отступает к столу, перепрыгивает через него и врезается в сдвинутый стол. Его конечности искривляются и выгибаются в разные стороны. Вырвавшийся из горла крик превращается в писк попугая. Он кувыркается, падает на грудь, поднимается на ноги и, дезориентированный, отчаянно хлопает крыльями. Ранее неосязаемое присутствие на его руке переходит в ощутимый груз вокруг левой ноги. Медленно — слишком медленно! — Дрим поднимается в воздух. Позади него вороны врезаются в стол, создавая хаос из разорванных перьев и трепыхающихся тел, но их цель, внезапно превратившаяся в птицу, не отвлекает их от новых атак. Ворон пикирует на Дрима сверху: Дрим проносится вокруг, сцепляет с ней когти, и они кувыркаются в сальто. Ворон не дает ему оторваться и делает выпад в сторону живота, намереваясь его выпотрошить. Змея, обвившая его левую ногу, бросается на ворона и кусает его за голову. Вскрикнув, она отпускает его. Дрим мысленно благодарит Чарли и, выровнявшись в воздухе, устремляется вверх. Черт возьми, где же выход?! В густых зарослях ворон Дрим улавливает проблеск проема. Он теряет его из виду через мгновение, когда стая сменяет друг друга и перекрывает выход угрожающим хором голосов. Но этого достаточно. Он знает, что их подавляющее число делает невозможным отпор, поэтому единственные его преимущества — это размер, вес и решимость не умереть глупой смертью, будучи разорванным на куски птицами, пусть и очень умными. Дрим взлетает так высоко, что кончики его летных перьев задевают потолок, разворачивает крылья в решительном взмахе и вклинивается в поток кружащихся ворон. С криком некоторые из них разбегаются, а в тех, кто недостаточно быстр, чтобы убраться с его пути, он врезается со всей своей скоростью и мощью. Сквозь летающие перья и барахтающиеся тела невозможно ничего разглядеть. Вокруг царит паника и хаос. Я просчитался, думает он с замиранием в груди и готовится столкнуться со стеной, как вдруг прорывается сквозь рой в зияющий проем. Его когти высекают искру из полированного камня и освещают темный проход, просторный для одного-двух воронов, но настолько узкий для Дрима, что, если он хоть на дюйм отклонится вправо или влево, это приведет к крушению. Без устали работая крыльями, он движется вперед, скорее чувствуя, чем видя крутой угол туннеля. Вороны бросаются за ним в погоню. Эхо отскакивает от стен, поэтому трудно сказать, насколько они отстали, но Дрим все равно ускоряется. Он уже на пределе своих сил, когда чувствует глоток свежего воздуха. Впереди появляется маленькая точка света, быстро увеличивающаяся в яркости и размерах. В порыве сил он бросается вперед и, расправив крылья, гарпуном вылетает из туннеля. Никогда еще холодный разреженный воздух севера не казался таким сладким, а янтарный свет заката — таким прекрасным. Воздух наполняет крылья Дрима, как паруса, и несет его вверх, к облакам. Он смотрит вниз. Из выхода из туннеля, замаскированного под дымоход, вылетают вороны и, разлетаясь по крышам, как пепел из костра, провожают его злобными взглядами. Дрим в небе издает триумфальный клич, и Чарли отвечает ему тихим шипением. Он подхватывает поток ветра, дующий с гор, и опускается в медленное парение вокруг дворцовых башен, чтобы дать отдых своим больным крыльям. Легкий порыв воздуха успокаивает его перья, шепча обещание безопасности. Когда он окажется на земле, у него будет время подумать о зловещих последствиях того, что он увидел сегодня, но пока он просто хочет летать. Если бы Дрим не был таким вялым от усталости и потери крови, он мог бы заметить приближающуюся опасность. А так, когда он слышит какое-то жужжание, словно пчела проносится мимо, уклоняться уже поздно. Боль, настолько сильная, что его зрение превращается в ослепительно-белое сияние, пронзает основание правого крыла. Когда он снова обретает способность видеть, он уже падает головой вниз. Вокруг раны, пробитой стрелой, расцветает бордовый цвет. За ним тянется шлейф растрепанных перьев, дрейфующих, как светлячки. Он взмахивает другим крылом в панической попытке замедлить падение, но лишь закручивается в безумном вихре. Фулиш всегда ужасно переживал, когда Дрим бросался с крыш и обрывов. Он боялся, что в один из таких дней он разобьется насмерть. Дрим находил смехотворной саму мысль об этом. Воздух — его настоящий дом, а небо — его игровая площадка. Он взлетал в самый последний момент, чтобы посмеяться над страхами брата. «Я всегда парил», — говорит он, падая. Земля мстительно стремительно несется ему навстречу. Гравитация жаждала отомстить ему за все те случаи, когда он пренебрегал ее заповедью. Дрим так и не вырос из этого. Самоуверенный до предела, безрассудно высокомерный, с горой амбиций и ни разу не остановившийся, чтобы подумать, чем все это закончится. Когда он будет контролировать все на свете, когда больше не будет границ, которые можно нарушить, чего он захочет? Моря Эсемпи стали красными, пока Дрим охотился на всех, кто плохо обращался с ними или угрожал им, пока не осталось ни одной души, которая бы не боялась его маски. Он уходил в тень, чтобы Фулиш мог сиять ярче, и отказывался от своих собственных целей, чтобы привести других к славе. Пусть они ненавидят меня. Я тот, кто достоин осуждения. Убийца. Чудовище. Создатель королей. Закрыв глаза и загадав свое самое заветное желание, он видит не тронный зал и даже не золотую корону. Он видит небо, которое никогда не кончается, жизнь, свободную от мести, и долгий путь к познанию того, каково это — быть по-настоящему свободным. В своих мечтах он всегда парит. Из меня все равно не получится хорошего короля, думает он и распахивает крылья. Давление стремительного воздуха сгибает их назад с такой силой, что он вскрикивает от напряжения и боли. В поврежденном крыле раздается треск, и оно кажется странным, неправильно свободным. Но это послужило своей цели. Мир, размытый скоростью их падения, становится все четче и четче. Мимо проносятся голые ветви деревьев и кустарников. Когда Дрим видит клочья травы на влажной черной земле, он выставляет свое поврежденное крыло, чтобы подставить под удар. Его кости трещат от силы удара о землю. Дрим убирает ноги вместе со змеей в мягкие перья подбрюшья, когда его подбрасывает в стремительном вращении. Боль вспыхивает, как фейерверк, в частях его тела, принявших на себя самый сильный удар. После мучительно долгого перекатывания он наконец приземляется на бок и остается там. Он чувствует себя куском теста, который много раз били и крошили. Дыша короткими, судорожными хрипами, он поднимает крыло. Свернувшись вокруг его когтей восьмеркой, целый и невредимый Чарли некоторое время смотрит на него, а затем сползает вниз и исчезает в мертвой траве. Крыло Дрима опускается обратно. Даже дышать как-то легче. Кто бы мог подумать, что тот, кто рассматривает людей как инструмент и расправляется с ними так же легко, как с хворостом для костра, подвергнет себя риску ради едва знакомого ему человека. Судьба воистину находит способы посмеяться напоследок. Не в силах пошевелиться, Дрим чувствует вибрацию приближающихся шагов. С большим усилием он поднимает голову. На него направлен пустой ствол охотничьего арбалета, который уверенно держит в руках Техноблейд. Позади него с непостижимым выражением лица стоит Джордж. *** Мрачный, как грозовая туча, Томми смотрит на Хедду с презрением, соперничающим со свирепостью тысячи солнц. Она не вспыхивает и не рассыпается в прах, как он втайне надеялся, а внимательно оглядывает дом. «Можешь начать с посуды», — наконец заявляет она тоном генерала, привыкшего руководить солдатами. «Таз вон там, а мыло и щетку ты найдешь на шкафу». Когда Томми не делает ни малейшей попытки сдвинуться с места, она спрашивает: «Ну и что? Ты что, еще и идиот, вдобавок к тому, что неряха?» Черт бы тебя побрал, Уилбур, — Томми стиснул зубы так сильно, что у него заболела челюсть. «Я не буду этого делать». В его тоне звучит упрямство, по сравнению с которым и бык покажется лаптем. «Неужели?» – спрашивает Хедда. Нахмуренные брови делают ее лицо еще более похожим на медвежье. Томми расправляет плечи от волнения. «Ты не можешь меня заставить», — говорит он. Она может командовать им сколько угодно, но он не опустится до уровня простой посудомойки. Да и что она может сделать? Томми полагает, что если она немного запугает его, то сможет командовать им, как кротким деревенским ребенком, и теперь, когда это не удалось, не знает, что делать дальше. Триумф улавливается в его сузившихся глазах. «Ты просто старая карга, медленно угасающая. Неудивительно, что ты живешь в полном одиночестве». Уверенный в своей победе и потому ослабивший бдительность, Томми успевает только вскрикнуть, когда Хедда железной хваткой вцепляется ему в ухо. Его тащат по тесному жилищу и бросают перед тазиком. Он приземляется, больно ударившись копчиком, и смотрит на Хедду широкими, недоумевающими глазами. «Слушай сюда, дерзкий мальчишка», — говорит она, угрожающе поднимая палец. «Ты можешь сколько угодно изображать больного и немощного со своим братом или попутчиками, но со мной это не пройдет. Если я что и ненавижу больше всего в этой жизни, так это нахлебников и бездельников. Ты можешь либо отработать положенное, либо спать на улице со своей шавкой. Понял?» Томми зажимает пульсирующее ухо, слишком ошеломленный, чтобы говорить. Никто никогда не говорил с ним так. Никто не может с ним так разговаривать! Он — принц Тесей Антарктической империи, наследник трона, второй по значимости человек в государстве после императора Филзы. Если бы она только знала, с кем говорит, она бы так быстро взяла свои слова обратно…. Но она не знает, и как бы Томми ни хотелось увидеть выражение ее лица, когда она поймет, кого оскорбила, он не может открыть правду. Черт бы тебя побрал, Уилбур, снова думает он, закусывает губу так сильно, что чувствует вкус крови, и бормочет едва слышное: «Понял». Но когда Хедда отворачивается, он высовывает язык и называет ее всеми ругательствами в книге — мысленно, потому что совершенно уверен, что произнесение их вслух приведет к чему-то гораздо худшему, чем быть оттасканным за уши. Все еще злясь, Томми поворачивается к раковине. Рядом с ним сложены миски и столовые приборы с завтрака, некоторые все еще покрыты кусочками липкой жижи. При одном только взгляде на это у него начинается рвотный рефлекс. Он сметает со шкафа кусок мыла и щетку и впадает в ступор от мысли, что ему нужно делать дальше. Он по пальцам одной руки пересчитал, сколько раз бывал на дворцовых кухнях — чаще всего для того, чтобы урвать у Ники горячую выпечку с подноса. Он интересовался процессом, благодаря которому чистая и отполированная посуда каждый день появляется на его столе, не больше, чем рыба интересуется логистикой наполнения пруда. Платежные чеки, которые он подписывает ежемесячно, избавляют его от необходимости беспокоиться о таких мелочах и обеспечивают работой сотни слуг. Тот факт, что он оказался в такой ситуации, сам по себе противоречит естественному порядку вещей. «Хватит возиться, берись за работу!» – Хедда лает над его головой. Томми поджимает губы. Как будто нужно много ума, чтобы двигать кистью вверх-вниз. А вот собрать воедино мертвый язык по осыпающимся свиткам — вот это уже настоящий вызов. Хедда хочет, чтобы он помыл посуду? Отлично! Он быстро покончит с этим, чтобы у нее не было повода придираться к нему впредь. И, воодушевленный этой мыслью, он начинает ополаскивать миски — ненадолго окунает их в воду, а затем складывает на край тазика. «Я закончил», — объявляет он через несколько минут. Хедда, рывшаяся в старинном сундуке, хмуро смотрит на него. Скрестив руки на груди, Томми с самодовольной улыбкой наблюдает, как она идет через комнату и берет в руки миску для проверки. Его ликование падает, как сорванный со столба занавес, когда она берет целую кучу и вываливает их обратно в таз. «Эй!» — восклицает он, но Хедда возвращается к сортировке тряпок в сундуке, как будто его и не было. Должно быть, таким образом она хочет сказать, что работа Томми недостаточно хороша, чтобы он удостоился ее внимания. Значит, теперь это игра в упрямство, да? Сжав губы в тонкую гневную линию, Томми снова ополаскивает миски, стараясь как можно сильнее стукнуть ими, проливая воду на край тазика. На этот раз он не говорит, что закончил, а просто кашляет в кулак, пока она не соизволит встать с места и проверить его работу. И снова она бросает посуду обратно, не удостоив его и взглядом. Томми считает, что она не может заниматься этим целый день. Рано или поздно она сдастся и отправит его в веселый путь. Однако, когда они в пятый раз возвращаются обратно, Томми уже не так уверен. Вода остыла, рукава промокли, а от одного взгляда на проклятую посуду его тошнит. Он думает об убийстве, когда вцепляется в особо упрямый комок каши. Уилбуру лучше бежать прямо сейчас, потому что, когда Томми доберется до него, он пожалеет, что не прыгнул в глубокое озеро. Впервые с тех пор, как его заставили участвовать в этой бессмысленной трате времени, Томми берется за щеточку хотя бы для того, чтобы было на чем выместить свою злость. Вообразив на месте мисок и ложек лица всех, кто когда-либо выводил его из себя в этой жизни, он начинает энергично оттирать их. Уилбура — за то, что он затеял всю эту нелепую идею с маскировкой, себя — за то, что согласился с ним, и Императора — за то, что вообще отправил их в это путешествие. Особенно мрачное удовольствие он получает, представляя себе глупое лицо Ранбу в мыле. Трудно удержаться, ведь все, что пошло не так в жизни Томми, началось с него. Если бы не Ранбу, Томми никогда бы не подвергся такому унижению, не рассорился бы с Туббо, не пришлось бы делить и без того скудные привязанности Техно, не открыл бы глаза на лицемерие и недостатки Императора как отца, не дал бы Уилбуру еще один шанс все исправить, не обрел бы еще одного брата в лице Дрима… «Ну, что я говорила? Ты можешь сделать все, что угодно, если не изображаешь из себя жертву». Голос Хедды, раздавшийся у него над головой, возвращает зрение Томми в фокус. С немалой долей изумления он осознает, что вытирает полотенцем чистые миски, а рядом с ним сушится огромный чугунный котел, сияющий чистотой. Томми даже не помнит, как прикасался к нему, но тупая боль в обломанных ногтях говорит сама за себя. Он с трудом выпрямляет спину, затекшую от неудобной позы, и вытирает пот со лба передней частью рубашки. Не успевает он насладиться моментом передышки, как Хедда распахивает дверь. От потока холодного воздуха, ворвавшегося внутрь, у него слезятся глаза. «Помоги мне донести его», — говорит Хедда, кивая на таз. Томми с неохотой берется за один край, пока она тащит другой, и едва не вывихивает оба плеча, пытаясь совладать с ее силой. «Осторожно, держи его ровно! А теперь повернись. Ровно, я говорю!» Задыхаясь и пыхтя, Томми пробирается назад через дверной проем, в снегопад и, наконец, к задней части дома, где Хедда дает команду опрокинуть таз. Вместе они выливают воду вниз по крутому склону. Дрожащий Томми держится до тех пор, пока они не возвращаются в дом, чтобы облокотиться на первый попавшийся под руку предмет мебели. «Кто сказал, что ты можешь отдыхать?» – спрашивает Хедда, стряхивая снег с сапог и закрывая дверь. У Томми даже не хватает дыхания, чтобы рассердиться. «Но я только что сел!» Без слов ему суют в лицо чашку с водой. Он берет ее без протеста, но как только он делает глоток, Хедда забирает ее и многозначительно подталкивает его к двери. «Могла бы хотя бы сказать спасибо», — бормочет он себе под нос. Ему действительно нужно перестать недооценивать слух Хедды. «Кем ты себя возомнил, звездой, посланной на Землю и ожидающей благодарности за выполнение минимума?» «Нет, но…» «Мальчики твоего возраста сражались в войнах, а ты ноешь, как младенец, что тебе приходится выполнять небольшую работу». Томми подавляет желание ругаться и спорить, чтобы она не поняла, что это тоже нытье, и мрачно выходит за дверь. Хедда заставляет его принести дрова из сарая на улице, выбросить мусор в помойную яму (это просто растяжимое название ямы в земле) и проветрить одеяла. По мнению Томми, зимовка на ферме должна заключаться в том, чтобы большую часть дня прятаться внутри и развлекаться с блохами. Он догадывается, что Хедда придумывает все эти дополнительные обязанности в отместку за его прежнюю дерзость. «Должно быть, это какая-то шутка», — бормочет Томми, пробираясь через деревню и таща за собой два ржавых ведра. Небо не светлое и не темное, а одно сплошное море, царящее в мире без теней. В такую погоду любой, у кого есть хоть капля ума, кутался бы в меха перед пылающим камином, держа в руках кружки с паром, поэтому его удивил хруст шагов. Деревня, казавшаяся призрачной и безжизненной во мраке ночи, наполнена суетой: крыльца чистят, белье проветривают, мерный стук топора по дереву похож на пульсацию далекого сердца. Мимо проносится маленький мальчик, тянущий за собой санки с грузом сена. За ним спешит процессия голодных коз. Хотя они не настолько заняты, чтобы не смотреть. Глаза следят за Томми, куда бы он ни повернулся, — одни пугливые, другие не очень. Он может понять некоторую настороженность к своей персоне как к чужаку и постороннему человеку, но их бдительность заставляет его чувствовать себя затравленным, как кролик, проходящий через логово волков. Он даже представляет себе тусклый блеск в их глазах, похожий на хищников, преследующих в ночи. Повернув за угол, Томми облегченно вздыхает. «Ты все еще злишься на меня?» Дрожь — это инстинкт. Несколько приемов и время благодати не могут искоренить страх, который сжимает его сердце и покрывает кости. Часть Томми сомневается, что голос брата когда-нибудь заставит его не напрягаться. Впрочем, он много от чего вздрагивает, поэтому легко выдать прыжок плеч за испуг. «Как ты думаешь?» Уилбур, опираясь на лопату, как на трость, изучает его плотно сжатую челюсть и сузившиеся глаза. «Значит, злишься». «Вовсе нет, Уилбур». Сарказма в голосе Томми достаточно, чтобы поставить под угрозу положение Техно как самого язвительного брата в семье. «Мне нравится, когда меня публично позорят, а мою репутацию втаптывают в грязь». Он попадает в яблочко. Уилбур на мгновение теряет все углы самодовольства и насмешек, и остается только брат, который подбирает слова и отшатывается от звука бьющегося стекла. «Ты же знаешь, я должен был это сделать, — говорит он, выпрямляясь, — иначе Хедда могла бы что-то заподозрить. Кроме того, она проявляет великодушие, пуская нас под свою крышу. Мы все должны приложить усилия, чтобы отплатить ей тем же». «Доброта делается без расчета на возмещение». Жалобы не изменят того, что уже сделано, поэтому Томми ставит ведра на землю и начинает обеими руками зачерпывать снег. «Что ты делаешь?» Томми вздыхает в стиле 'разве это не очевидно'. «Снег». Он показывает пальцем. «Ведро. Нашей щедрой благодетельнице недостаточно того, что снег лежит снаружи, она хочет, чтобы он лежал и внутри». «Вообще-то, в этом есть смысл. С наступлением холодов все реки и ручьи поблизости замерзают. Где же им еще брать воду, как не из снега?» «Я видел глыбы льда в сарае. Они могли бы просто растопить их». «Для питья и приготовления пищи они так и делают. Но я не могу представить, что этот лед легко добыть. Они быстро опустошат свои запасы, если будут тратить его на мелкие хозяйственные нужды. Я нахожу восхитительным то, как они используют ограниченные ресурсы». Это объясняет, почему от людей здесь пахнет так, будто они не мылись с самого рождения, думает Томми. Как бы ни было ему неприятно, в словах Уилбура есть большой смысл. Возможно, он даже признал бы это, будь у него настроение получше, но усталый, как лошадь на пашне, с гневом, близким к точке кипения, даже мудрые слова воспринимает как попытку уколоть его за недостатки. «Ты много знаешь о таком образе жизни, не так ли?» – спрашивает Томми, стремясь задеть. Но Уилбур ловит из воздуха стрелу с ядом и изучает ее, словно она говорит скорее о горечи Томми, чем о его собственном позоре. «Я не осмелюсь сказать, что полностью понимаю, через какие испытания им приходится проходить, ибо это подорвало бы стойкость и силу, которые требуются, чтобы процветать, несмотря на столь суровые условия. Я знаю одно: на севере или на юге, людей следует судить не по картам, которые им выпали при рождении, а по тому, что они решили с ними сделать». Уилбур говорит, но его глаза говорят громче. Он умеет смотреть на людей так, что, кажется, пробивает любую защиту, распутывает волокна души, как клубок пряжи, и заглядывает в самую суть. Даже ласковые слова, сказанные таким образом, вызывают горе в виде небольших похорон. Сердце Томми изрешечено отметками о визитах Уилбура, и он отворачивается, прежде чем начертить еще один шарик. Напряжение момента нарушает звук стекающей жидкости. Им выпало сомнительное удовольствие наблюдать, как лопоухий деревенский пес примостился у подножия дома, а потом радостно рысил прочь от желтого пятна на свежевыпавшем снегу. Томми с подозрением смотрит на свое ведро и решительно переворачивает его. «Я пойду дальше». «Давай помогу», — предлагает Уилбур, похоже, в качестве извинения, удвоенного как предложение перемирия. Томми неопределенно пожимает плечами и протягивает ему одно из ведер. «Как хочешь». Не желая мыть руки и лицо собачьей мочой или еще какой-нибудь гадостью, которую можно найти в окрестностях деревни, Томми решает набраться терпения и отправиться дальше, даже если для этого придется пробираться через два с лишним фута снега. Ветер становится быстрым и сильным, когда на его пути не встречаются здания. Снег, тающий на ресницах, затуманивает мир в соответствии с чувствами, бродившими в его груди. Никогда еще лик летних островов из воспоминаний Дрима не вызывал такой тоски. Томми бросает на Уилбура недоверчивый взгляд. Он тоже вряд ли радуется погоде, но его лицо таит в себе больше загадок, чем поверхностная гримаса. Томми сравнивает образы Уилбура, какими он их знает: младшего, неистового, постоянно борющегося с самим собой, и старшего, сострадательного, уравновешенного и временами мудрого, с которым Томми не знает, что делать. В Уилбуре многое осталось прежним, но еще больше изменилось. Три года… Томми думает, как сильно он сам изменился за это время, и ужасается тому, как мало он знает об Уилбуре. Молчание вдруг кажется ему неуютным, слишком враждебным. Его одолевает желание поговорить. «Каково это было — жить как простолюдин?» — неожиданно для себя спрашивает он. По выражению удивления на лице Уилбура он понимает, что это первый раз, когда он интересуется его жизнью до их встречи. Ни разу за три года Томми не пожелал узнать, каким человеком стал его брат в его отсутствие. И неудивительно, учитывая состояние их отношений в то время. Томми мчался вперед под предлогом того, что надо жить дальше, а Уилбур все тянул и тянул их в прошлое. Он отказывался оглянуться через плечо, боясь пострадать от того, что может узнать. Но ничто из того, что он построил с того дня, не пробило огромную дыру в его жизни. Возможно, пришло время попытаться заполнить недостающие фрагменты. «Сложно», — говорит Уилбур, оправившись от удивления. «В моем возрасте большинство людей должны были освоить какое-нибудь ремесло, которое могло бы приносить им доход. Уход за животными, например, или работа с деревом. Большая часть моих знаний оказалась невостребованной, и все, что у меня осталось, — это умение читать и писать, а также неважные навыки владения мечом. Салли следила за тем, чтобы я понимал, насколько бесполезен в хозяйстве. В общем-то, как и ты сейчас». «Я не буду делать предложение Хедде», — тут же заявляет Томми. Уилбур разражается хохотом. «Что, тебе уже нравится кто-то другой?» «Фрэн», — отвечает Томми, чтобы поддержать юмористический поворот разговора, хотя для него вопрос любви — такой, как между его родителями или Уилбуром и его женой — остается скорее арканной силой из песен и сказок, чем реальным миром. «У меня ушло много времени на то, чтобы привыкнуть к такой жизни, — продолжает Уилбур, когда они оба вдоволь нахохотались над его ответом, — утром мне приходилось просыпаться до рассвета, чтобы успеть дойти до рынка, пока он не стал слишком переполнен. Наш дом находился на окраине города, поэтому дорога могла занимать больше часа в обе стороны. Затем наступало время утренних забот. Приносить воду из колодца, кормить животных, чистить загоны. После этого я отправлялся в город и находил любую работу. Мало того, что я не делал за монету: ухаживал за лошадьми, подметал дворы, таскал строительные материалы. Хуже всего было убирать рынок после завершения дневного торга. Здесь продавали все — от еды до скота, так что можете представить, каким грязным он становился к концу дня. Бывало, я возвращался домой далеко за полночь и был настолько измотан, что от одной мысли о том, что завтра мне придется делать все это снова, хотелось плакать». Пока Уилбур говорит, впереди сквозь каскад проступает лес. Еловые гиганты, одетые в тяжелые белые халаты, раскачивают свои многочисленные ветви-руки, словно пытаясь схватить их. У их ног лежит покрывало нетронутого ни человеком, ни зверем снега. В этом есть что-то зловещее, от чего у Томми на затылке встают дыбом волоски. Он бросает взгляд на Уилбура, который начинает наполнять свое ведро, и отмахивается от него, считая это собственной паранойей. «Поиски тебя велись по всей стране. В любой момент ты мог дать о себе знать и вернуться к прежней жизни». Ко мне, это то, чего Томми не говорит. «И все же ты этого не сделал». В его голосе звучит обвинение. «Не сделал», — соглашается Уилбур. «Почему?» Его старший брат из прошлого никогда не был трудолюбивым или прилежным. Он бегал от уроков, как от чумы, и его никогда нельзя было заставить что-то делать против его воли. Мысль о том, чтобы он подвергал себя таким физическим нагрузкам, казалась странной, словно птица, всю жизнь прожившая в неволе, пытается летать. «Были маленькие вещи, которые давали мне силы продолжать жить», — говорит Уилбур, нажимая на снег в ведре, чтобы освободить место для большего. «Кусок теплого хлеба, завернутый в полотенце, который ждет на обеденном столе. Глоток свежего утреннего воздуха, наполненного запахом свежей травы. Одна тупая овца, которая не переставала грызть мою одежду. Совсем другое дело — смутно осознавать, что твои действия могут повлиять на тысячи и сотни людей, а с другой, наблюдать, как мгновенная радость озаряет лицо голодной семьи, получившей в подарок корзину с провизией. До этого момента мне казалось, что я застрял в долгом дневном сне, а моя настоящая жизнь только началась. В один прекрасный день меня осенило, что это и есть моя жизнь, и нет в мире другого места, где бы я хотел быть». «Если ты был так счастлив, почему ты начал бунтовать?» – спрашивает Томми. «Не ради себя. Жизнь среди простых людей открыла мне глаза на суровые реалии рождения самых уязвимых. Как может один человек, никогда не испытывавший радостей и бед народа, обладать всей полнотой власти, чтобы управлять его жизнью? Ни один правитель не может согреть все королевство, не подставляя свой народ под факел и не сжигая себя на топливо, пока не останется ничего». Такие слова разжигают в Томми гнев, как в обиженной собаке, которая рычит на любую руку, подошедшую слишком близко. Он борется с этим инстинктом, прислушивается, дает ему место для размышлений. Дело не в нем. Речь идет о недостатках, присущих всему мировому порядку вещей. На это способны лишь избранные, хочет сказать Томми. Но потом он спрашивает себя, сколько королей и императоров он знает, чья жизнь не была трагедией. Историю интересует только то, были ли правители великими, а не счастливыми. «Возможно, когда-нибудь люди придумают лучшие принципы управления», — говорит Томми. «До тех пор мы не освобождены от обязанностей». Он чувствует, как в затылке у него защемило, — так бывает, когда за тобой следят. Он поворачивает голову в сторону леса и вглядывается в линию деревьев. Падающий крупными хлопьями снег мешает видеть на расстоянии вытянутой руки. «В чем дело?» – спрашивает Уилбур. «Я не уверен», — негромко бормочет Томми. Он подается вперед, напрягая все свои чувства до предела. Бисеринки пота смешиваются с тающими снежинками и стекают по его бровям. Хотя он все еще не видит источника своей тревоги, он знает, что в тот момент, когда их глаза встретились, все его тело онемело от холода, а голос Уилбура доносится до него приглушенно, как будто его уши забиты воском. Тишину нарушает медленное биение сердца. Томми думает, что это его собственное, но это не может быть правдой — его собственное сердце бьется в груди три раза в секунду. Его разум устремляется вперед… Внезапно земля кажется намного ближе, испещренная глубокими бороздами… Негромкий вздох вскипает и бурлит в воздухе… Тусклый золотистый свет пробивается сквозь сплетение костей и тканей. Нахмурившись, Томми тянется к нему, словно пытаясь поднять книгу с высокой полки. Он уже почти дотянулся до него, когда рука на его плече отбрасывает его назад в собственное тело. «Чт-» «Что не так?» Томми смотрит на лицо Уилбура, искаженное беспокойством, а затем окидывает взглядом лес, безмолвный, темный и пустой. «Ты это видел?» — спрашивает он. «Видел что?» Томми открывает рот и закрывает его. На лице Уилбура такое выражение, будто он едва сдерживается, чтобы не проверить его лоб на наличие температуры. Он наверняка сочтет его нездоровым, если Томми расскажет, что в лесу притаилось чудовище. По правде говоря, он и сам был наполовину уверен, что это какой-то дневной сон, но от этого ему не хотелось уходить. «Неважно», — с преувеличенной беззаботностью произнес он, поворачиваясь спиной к лесу. «Пойдем, не стоит заставлять даму ждать». По всей видимости, они заставили леди ждать, о чем Хедда дает ему понять, отправляя его в еще несколько прогулок. На этот раз Томми не стал добираться до леса и набрал снега в ближайшем месте, которое выглядит достаточно чистым, отчасти потому, что ему надоело ходить, а отчасти потому, что то, что произошло — или не произошло — оставило у него неприятное ощущение. Уилбур был совершенно прав, когда говорил о назначении снега. Только вот, дав ему растаять на камине, она заставляет Томми нести ведра обратно на улицу. Пока он размышляет, как скоро человек может получить обморожение в такую погоду, она ведет их от дома к большому амбару, вырисовывающемуся вдали. Груды валунов разбросаны по голому полю, образованному деревянным забором высотой почти с Томми. Хедда открывает и закрывает за ними ворота и отставляет ведра в сторону, чтобы опустошить огромное корыто. Именно тогда Томми приходится пересмотреть свои первые впечатления о безлюдности поля. Ближайший к нему валун вздыхает, трясется, с ворчанием поднимается… Сквозь облако сгустившегося пара проступает массивная голова с рогами, похожими на турнирные пики. Одна за другой оживают горы и начинают пробираться через поле. С каждого шага на них падает толстый слой снега, и постепенно они раскрывают свои истинные цвета: угольно-черный, вересковый, черногривый и золотой, как осенний урожай. У Томми сводит желудок, когда один из зверей отделяется от стада и поворачивает голову в его сторону. Застыв на месте, он не моргает, не дышит, когда сквозь водопад рыжих локонов на него смотрит черный глаз-слезинка. Его глаза зажмуриваются от ужаса. Порыв воздуха проносится над ним и резвится в его локонах. «Оставь его», — говорит Хедда гораздо ближе, чем Томми ожидает. Открыв глаза, он видит, как женщина-медведица кладет руку на голову коровы и толкает ее, как это делают со слишком ретивой собакой. И чудом это чудовище, которое при желании могло бы легко перебросить ее через забор, поворачивается с горловым ворчанием. Томми отходит в сторону, уступая дорогу грозным рогам, проносящимся мимо. «Чего ты так озираешься?» – спрашивает Хедда, забавляясь. «Никогда раньше не видел коров?» «Не таких больших», — говорит Томми, немного ошарашенный. «Они гораздо мягче, чем кажутся». Хедда ласково похлопывает корову по плечу. «Вылей воду сюда». Томми делает все, что ему велено, и коровы собираются вместе, чтобы попить. Среди взрослых гигантов он замечает несколько телят — веселых малышей, скачущих по следам своих матерей. С головы до ног они покрыты пухом, носы у них в форме сердечек, а уши постоянно двигаются. Тогда он решает, что никогда в жизни не видел ничего более очаровательного. Ты должен устоять, говорит себе Томми, хотя желание погладить детей почти пересилило риск быть избитым. Это будет того стоить. А на его могиле напишут, что этот дурак умер, убегая от защищающей его коровы-матери. Хедда пересчитывает стадо, шевеля губами, а затем снова хмурится. Когда подсчеты заканчиваются в третий раз, она направляется к задней части загона, закрывая рот руками, и кричит: «Бетти! Бетти!». Томми едва поспевает за ней, хотя она в три раза старше его. Наконец она останавливается, и он выглядывает из-за ее спины. Часть забора была повалена и наполовину засыпана снегом. Вероятно, столб расшатался и не выдержал силы, с которой корова ударилась о него головой. Там, где она, должно быть, задержалась на некоторое время, снег еще утоптан, но за его пределами ветер быстро скрыл следы. Темные очертания леса впереди намекают, куда именно направилась беглянка. Хедда разворачивается и идет в ту сторону, откуда они пришли. «Мы не собираемся искать Бетти?» — спрашивает Томми, который ожидал чего угодно, но только не этого. «Нет», — отвечает Хедда с жестким выражением лица. «Если она вернется, значит, вернется. Если нет… будет очень жаль, ведь она вот-вот должна была отелиться, но что поделаешь?» «Мы можем попытаться найти ее. Она не могла уйти слишком далеко. Я уверен, что если мы поищем, то сможем вернуть ее до наступления ночи…» Хедда останавливается и твердо смотрит на него. «Мы не ходим в лес, парень. Это правило. Там водятся дикие звери, коварные тропинки и другие… препятствия». При этих словах ее лицо меняется. «Держись подальше, если не хочешь стать кормом для волков». Там, где живет Томми, волки-людоеды — всего лишь нелепая сказка. Трудно представить, что нечто, имеющее половину крови Фрэн, может охотиться за человеческой плотью, но Хедда кажется такой серьезной, когда говорит об этом, что он решает не спорить. «А как же забор?» — спрашивает он. «Еще больше людей может забрести сюда». «Я сейчас же позову кого-нибудь починить его. А пока возьми вот это». Она протягивает ему холщовый мешок, который каким-то непостижимым для него образом поместился под ее плащом. Томми ослабляет кусок тонкой веревки наверху и видит, что он полон зерна. «А это для чего?» – спрашивает Томми, когда она протягивает ему небольшое ведерко, полное зерна. «Сейчас увидишь», — говорит она и ведет их к деревянной пристройке, примыкающей к дому, как его младший брат-калека. Доски потемнели и прогнили от возраста, и Томми поначалу принял ее за часть здания, хотя теперь видит, что попасть в нее можно только снаружи. Хедда откидывает ржавую металлическую задвижку и открывает дверь. Первым появляется щеголеватая пернатая голова с ярко-красной косой, которая посрамила бы некоторых придворных. Затем на ходульных ногах, покачивая пышным хвостом, как лошадь на выездке, выходит целый петух и издает пронзительный крик. Похоже, Томми только что обнаружил нарушителя своего сна и уже хочет приготовить из него пирог. Следом выглядывают куры, распушив перья и втянув головы от холода. Их недовольство длится до тех пор, пока они не замечают Томми с ведром. Переваливаясь с ноги на ногу, они мчатся за ним и наматывают круги вокруг его ног. Похоже, теперь он знает, зачем ему зерно. Получив подтверждающий кивок от Хедды, он зачерпывает несколько зерен и бросает их к своим ногам. Радостно кудахча, куры начинают их клевать. Даже петух, высоко подняв голову, подходит ближе и ощипывает снег с таким видом, будто делает Томми одолжение. «Я скоро вернусь, а потом мы проверим курятник на наличие яиц», — говорит ему Хедда. Томми хмыкает, рассыпая очередную порцию зерна. Только когда его рука нащупывает дно мешка, он задумывается, куда она ушла. Ему ничего не остается, как ждать, наблюдая за тем, как куры снуют туда-сюда в поисках еды. Одна особенно смелая курица клюет его в ногу. Томми слегка смеется и приседает, чтобы погладить ее по шее костяшками пальцев. К его удивлению, вместо того чтобы убежать от него, незнакомца, она пробирается в уголок между его коленями и пальцами ног. «Привет», — мягко говорит он, наклоняясь вперед. «Ты греешься, да?» Он проводит пальцами по ее спине, и она щурит глаза от радостного трепета, как это делали вороны на коленях у его отца и брата. Просунув одну руку под курицу, а другую положив на ее крылья, он бережно поднимает ее, как будто берет тонкий кусочек льда. Она ерзает, пытаясь обхватить его пальцы когтями, но не протестует. Томми чувствует, как края его губ непроизвольно расходятся. Едва сдерживая желание подпрыгнуть на месте, он оглядывается по сторонам в поисках того, кто разделит его восторг, и замечает силуэт, скребущий землю лопатой. «Пёрплд! Пёрплд, смотри!» — кричит он, выставляя вперед курицу. «У меня есть курица!» Пёрплд, с красным от холода лицом, сопли текут из его носа быстрее, чем он успевает их вдыхать, смотрит на него, как на сумасшедшего. Выражение его лица меняется на такое, будто он размышляет об убийстве, а затем на такое, будто он находится в тупике между двумя одинаково трудными решениями. Наконец его плечи опускаются, и жесткий гнев на лице сменяется смирением. «Да, я вижу это». Удовлетворенный, Томми осторожно кладет курицу на землю, и она уносится прочь, чтобы присоединиться к своей стае. Он думал, что Хедда уже вернется, но она никогда не уточняла, куда пойдет и сколько времени это займет. Он оглядывается по сторонам, размышляя, как скоротать время, и тут его взгляд падает на курятник. Разве Хедда не говорила, что им нужно проверить наличие яиц? Если Томми все равно придется ждать, то почему бы не покончить с одним делом, пока есть возможность? Кроме того… Слова Хедды задели его гордость больше, чем он готов был признать. Он может проявить великодушие и оказать ей небольшую помощь, чтобы показать, что она была не права, называя его никчемным болваном. Приняв решение, Томми ныряет в дверной проем, и солома хрустит под его ногами. Земляные запахи сухой травы и гниющего дерева, несущиеся ему навстречу, составляют гнетущий контраст с бездымной свежестью открытого воздуха. Он ощупывает стену справа от себя, пока его глаза привыкают к полумраку, и удивляется тому, как тепло здесь по сравнению с улицей. Глина и грязь, замазанные в трещинах, отгораживают от стихии уютный уголок, в котором укрываются куры. Примитивно, но эффективно. В поле его зрения не сразу попадают яйца, и Томми приседает, чтобы рассмотреть их поближе. Там, наполовину утопая в соломе, мерцает гладкая поверхность чего-то белого и округлого. Он поднимает яйцо с торжествующей полуулыбкой и только тут понимает, что ему некуда его положить. Можно, конечно, вернуться и принести ведро, но это кажется лишней тратой сил. Тогда он складывает переднюю часть своей туники, высунувшись из-под верхней одежды, чтобы получилось что-то вроде мешочка, в который можно опустить яйцо. Проведя пальцами по комкам сена, он находит еще дюжину, прежде чем решает, что это должно быть большинство из них. Но когда он поднимается, чтобы уйти, громкий гудок сообщает ему, что он больше не один. Пока Томми отвлекся, в курятник влетел большой пухлый гусь. Нелепая крошечная голова, сидящая на извилистой змееподобной шее, фиксирует его пристальный взгляд единственного подбитого глаза. На месте второго — зияющая дыра, вокруг которой не растут перья. Вместе с исцарапанным клювом это придает ему постоянную угрюмость опытного воина. «Ну, здрасьте. Могу я, э-э, пройти?» Гусь шипит, когда Томми подходит ближе, нахохлившись и расправив крылья, он занимает весь дверной проем. Томми — не птичий шепот, но у него складывается впечатление, что ответ отрицательный. Гусь обладает примерно таким же умом, как и выглядит, то есть никаким, если он хочет, чтобы он ушел, но не понимает, что единственный способ уйти — это пройти через него самого. Однако он не может просто стоять на месте, пока не придет Хедда или кто-то другой. Представьте себе: кронпринцу нужна помощь, чтобы пройти мимо глупого гуся! Если об этом станет известно, он превратится в посмешище. Да и вообще, что может сделать птица, кроме как выдумывать угрозы? У нее нет ни когтей, ни зубов, чтобы защищаться. С таким нескладным и непропорциональным телом удивительно, что она вообще может двигаться. Пока Томми сохраняет спокойствие и уверенность, гусь поймет, что его не боятся, и будет вынужден отступить. Успокоившись, Томми подходит прямо к морде гуся. Гусь не убегает, а набрасывается. Томми, ожидавший прямо противоположной реакции, вскрикивает и получает болезненный укус в середину лба. Низко пригнув голову, он вслепую выходит во двор, забыв о всяком спокойствии — о каком спокойствии может идти речь, когда безумная птица размером с тыкву пытается откусить кусок от его лица! — и бросается на него. К его ужасу, гусь пускается в погоню. Взмахи крыльев и угрожающие крики преследуют его по всему двору. Томми проносится мимо разбегающихся в стороны кур, сворачивает за угол, перепрыгивает через забор и несется по свежевырытой дорожке в снегу. В тот момент, когда Томми смеет надеяться, что она отстала, он чувствует острый укус в шею. «Оставь меня в покое!» — кричит он, когда клюв смыкается на его ухе и едва не отрывает кусок. «Я просто пытался проскочить мимо тебя, ты, тупой урод… ААА! С дороги! ПРОЧЬ!» Его охранники, спешащие на звук его панического голоса, вовремя освобождают ему дорогу, чтобы избежать столкновения, но не убирают Томми из поля зрения. Девушка, несущая два тяжелых ведра, визжит, когда он уклоняется в сторону и вместо этого задевает плечом старика, ковыляющего на трости. Под его ногой что-то хрустнуло. Оглянувшись, он видит, как мужчина едва не теряет равновесие, когда гусь проскакивает у него между ног, но тут же на него налетает Фрэн, несущаяся на полном скаку. Томми не успевает проверить, все ли в порядке, потому что крик тревоги заставляет его мотнуть головой вперед и понять, что он бежит сломя голову к человеку, рубящему дрова у дома. Он пригибается — над головой проносится острое лезвие — и топор, отмахнувшийся в последний момент, вместо позвоночника попадает в дверь. Но проклятый гусь не сдается. Издавая гудки, он появляется перед Томми и надвигается на него, хлопая крыльями. Томми хватает одно из яиц, чудом уцелевших на всей полосе препятствий, и бросает его в гуся. «Получи, ублюдок!» И тут он понимает, что ошибался, думая, что размер и комплекция птицы мешают ее ловкости, потому что она уворачивается от первого яйца и всех последующих и идет дальше, еще более разъяренная, чем прежде, когда Томми понимает, что у него остался один-единственный бросок. Он попадает в гуся, когда тот подходит слишком близко, затем разворачивается и бежит к ближайшему зданию — сараю, в котором хранится лед, приседая почти до крыши в снегу. С разбегу он прыгает, выбивая из легких весь воздух, приземляется грудью на край крыши и нащупывает опору. Нащупав под толстым слоем снега щель, он упирается пальцами в стену и бьет по ней, пока не находит нужный угол, чтобы подтянуть ноги. Он ползет, как жук, до самой крыши и переворачивается, искренне полагая, что здесь его преследователю не достать. И тут он осознает серьезную оплошность в своем плане: гуси умеют летать. Томми борется с гусем, ругается и кричит, чтобы тот оставил его в покое, и тут слышит под собой тихий звук — скрип, словно тис согнулся для создания лука, а затем стон срубленного дерева. Испугавшись, гусь улетает. Томми пытается выбраться наружу, когда дерево застонало и сарай начал накреняться. Он вскакивает с места, падает в снег и переворачивается, чтобы успеть увидеть, как стены складываются сами собой, словно они сделаны из бумаги. Сарай рушится, превращаясь в груду обломков дерева, соломы и глины. Сердце все еще колотится в груди, Томми вздыхает и падает спиной на снег. Ну и денек… Холод — благословение для его разгоряченной кожи. Поднимаясь, он дышит, словно тающие танцовщицы. Все спокойно, тихо. По крайней мере до тех пор, пока мужская рука не берет Томми за капюшон пальто и не тянет его вверх, как кролика за уши. Его голова кружится от резкой смены оси, и только потому, что его все еще держат, он не падает. Невероятная сила, похоже, является общей чертой деревни. «Что ты наделал, глупец?!» Томми фокусирует взгляд сквозь черноту в своем зрении, смотрит из толпы недружелюбных лиц на бородатого мужчину, который держит его в заложниках, а затем на остатки сарая. Жалкое зрелище, обломки не подлежат никакому спасению. Томми сомневается даже в том, что его можно использовать в качестве дров. «Это все из-за гуся…» – пытается сказать Томми, но все, чего он добивается, — это разъяренных взглядов и интуиции, подсказывающей ему, что его ударят, если он не закроет рот. Он решает послушаться. «Освободите моего брата», — говорит жесткий голос Уилбура. Он проталкивается сквозь толпу, за ним следует трио стражников во главе со своим капитаном, готовых вступить в схватку. Так и будет, понимает Томми. И они проиграют. Пусть имперские гвардейцы и обучены, но на каждого из них приходится семь жителей деревни. И если Уисп пустит в ход кинжал, который он суетливо прячет под одеждой, все может очень быстро пойти наперекосяк. Томми слышит крик, и вдруг он снова оказывается на твердой земле. Фрэн подкралась к нему и укусила за руку, которая его держала. Подняв голову, она пробирается между Томми и кричащим мужчиной и кривит губы, демонстрируя пару окровавленных клыков. Обезумев от ее волчьего рыка, собаки лают, тявкают и мечутся у ног хозяина. «Он натравил на меня своего зверя!» — кричит мужчина сквозь шум, пока Томми пытается оттащить Фрэн, одновременно жестикулируя, чтобы Уисп не натворил глупостей. И тут все замирает. Лай превращается в хныканье. Томми не понимает, что кто-то призвал его к тишине, пока не застывает на месте, вцепившись пальцами в негнущийся загривок Фрэн, и, как идиот, смотрит на Хедду, пробирающуюся сквозь людей так же легко, как медведь сквозь ручей. Когда взгляд Хедды падает на Томми, он втягивает голову в плечи и готовится к худшему. Но она лишь провожает его взглядом, прежде чем перейти к беспорядку, который он устроил, и, наконец, к разбушевавшемуся народу. «Этот — полудурок», — объявляет Хедда. «Он и дня не протянет без присмотра. Разве можно требовать наказания от того, кто не имеет ни малейшего представления о том, что он делает?» Томми, чье лицо словно горит, опускает взгляд на свои ноги. Такого унижения он не испытывал с тех пор, как его выставили за двери собственного пира — и в каком-то смысле это еще хуже, потому что он опозорен и перед своими подчиненными, и перед крестьянами. Похлопывание по плечу говорит Томми о том, что Хедда хочет, чтобы он заговорил. «Я… прошу прощения», — чудом ему удается не прозвучать так, будто он собирается взорваться. Судорожно сжав руки, он говорит: «Я не хотел причинить вреда». «Но ты причинил», — говорит женщина, помогая старику встать. Томми узнает в обломанных остатках трости ту самую палку, на которую он наступил раньше, и его уши становятся горячими. «Он испортил многомесячный запас», — говорит кто-то другой. Раздается шум согласия, а затем и другие начинают высказывать свои претензии — от льда, под которым погребены, до того, что мужчину укусила Фрэн. Чувство вины и стыда грызет Томми до тех пор, пока он не может больше молчать. «Я все исправлю», — прорывается у него в голове. Шум стихает. Даже Хедда выглядит удивленной. Но никто не удивлен больше, чем сам Томми. «Я… разгребу завалы и сделаю все, что нужно». Есть еще несколько человек, которые выглядят недовольными, но большинство, похоже, успокоились и начали расходиться. Или же они перестали добиваться ответственности от того, кого считают недостаточно умным. Это заставляет кровь Томми кипеть, но в то же время укрепляет его решимость выполнить свое обещание. Правда, он немного раскисает, когда Пёрплд подходит к нему и торжественно вручает лопату. Томми сопротивляется желанию поставить ему подножку только потому, что Хедда все еще нависает над ним, как тюремщик. Очень вовремя он вспоминает, что яйца, которые он хотел ей преподнести, теперь разбросаны по всей деревне. «Ты легко отделался», — бросает она на него недобрый взгляд. «Лучше займись этим сейчас, пока не выпал снег». *** Сначала Томми кажется, что он быстро справится с этой задачей, но по мере того, как груда сломанного дерева растет, обломки, кажется, уменьшаются не так быстро. Хедда тоже не зря предупреждала его. Снег образует наст, а на насте — корку льда, которую Томми приходится разбивать лопатой, пока продолжается метель. Уилбур несколько раз спрашивает его, не нужна ли ему помощь, и Уисп тоже, и каждый раз Томми отказывает им. Ему надоело, что люди считают его слабым или некомпетентным, и гордость оказалась выше холода или нарастающей боли в теле. В конце концов большая часть деревни отправляется в дом на обед. Фанди приносит ему миску мутного супа и немного сыра. Томми зажимает нос, запивает суп, чтобы заглушить голод, предлагает остальное Фрэн и снова принимается за работу. Время движется со странными интервалами, и за ним невозможно уследить. Даже Фрэн ложится вздремнуть в норе, которую она вырыла в снегу. Проходят дни, когда Томми разгребает то, что раньше было запасом дров. Недолгая надежда на то, что их можно спасти, быстро заканчивается, когда Хедда приходит проверить его работу. Отсыревшие от снега дрова будут больше дымить, чем нагреваться, — объясняет она на том же дыхании, на котором сообщает Томми, что ему придется перенести их в помещение, чтобы просушить. А это значит, что придется еще больше таскать, перемещать и вообще страдать. Однако он и не думает жаловаться, радуясь, что лед не пострадал и он не лишил деревню единственного источника питьевой воды. Далее Томми поручают помочь починить забор. Ему повезло, что из всех людей Фрэн укусил единственного в деревне плотника. Грубый и неспособный работать руками, он подвергает Томми если не буквальным пыткам, то близким по определению. Того, кто ни разу в жизни не держал в руках молоток, он называет неуклюжим никчемным глупцом в таком количестве различных способов, что в итоге тот бьет по собственным пальцам исключительно из желания доказать ему обратное. Он выбрасывает перчатки, когда они впитывают столько воды, что в них становится холоднее, чем без них, и забивает гвозди красными жесткими пальцами. Даже ноги у него немеют. Женщина, к которой Томми попал в помощники, сжалилась над ним и пустила в дом. Но и в доме много работы: подметать пол, чистить камин, мыть горшки и укачивать в кроватке суетливого младенца. В отличие от прошлых раз, он действительно старается. По тому, как хозяйка дома расспрашивает его о его умениях, становится ясно, что его стараний недостаточно. Томми, который никогда не рубил дрова, не стирал и даже не готовил еду, каждый раз расправляет плечи, когда она вздыхает по поводу его стараний. Он не чувствовал себя таким некомпетентным с тех пор, как в месяцы после восшествия на престол мудрецы при дворе его отца быстро обнаружили недостатки в его знаниях и поведении. Желание никогда больше не испытывать подобного в значительной степени подпитывало его стремление учиться. Впоследствии он получил обширное образование в области наук, литературы, языков, философии… но не в том, что можно было бы применить в грубой рутине простого рабочего. В ее глазах он должен быть равноценен благородному, который не умеет ни читать, ни ездить на лошади, ни правильно обращаться к своему сеньору. Как Ранбу, в прошлом, которое сейчас кажется таким далеким и чужим. При проведении параллели между собой и Ранбу в груди Томми зашевелилось что-то неприятное, и он прогнал эту мысль из головы. Наконец он упоминает о шитье. В аристократическом мире господствует мнение, что рукоделие — это женское ремесло, но подобные предубеждения, похоже, не распространяются на всю социальную лестницу. Первоначальный скептицизм дамы основан на сомнении в способности Томми вообще что-либо делать, а не в уместности его досуга, что ставит его в странное положение, когда он ценит и обижается. «Ты сможешь это исправить?» спрашивает она голосом, который говорит о том, что она ожидает, что он в лучшем случае сдастся на полпути. Томми осматривает брошенный ему рулон смятой ткани. Это фартук, истертый от возраста и многократных стирок, с карманом, который Томми может назвать самым милосердным образом — порезанным. Был ли он использован для ножей или бешеного бурундука, остается загадкой. Он принимает швейные принадлежности с внешней уверенностью и внутренней тревогой. В конце концов, вязание он выучил наизусть, а шитье — лишь результат бродяжничества много лет назад во дворе его матери, где рождались сплетни, распространялись и множились в вышивальных петлях. Но волновался он напрасно. Когда он привык к игле, сделанной из кости, а не из металла, требуется лишь немного больше силы, чтобы заставить жесткий лен подчиниться его воле. Он переставляет свечу на столе поближе, чтобы было лучше видно, и делает несколько первых стежков, уверенность растет по мере того, как пробуждается давно забытый навык. Закончив ряд, он начинает работать над чистовой отделкой, несколько раз ускоряясь и замедляясь, пока не найдет удобный темп. Томми не останавливается на достигнутом. Под его руководством игла кружится в пируэтах и взмывает в свободный полет, как паук, сплетающий волокна в шелковистую паутину. Разноцветные нити сплетаются и переплетаются в погоне за мимолетной мыслью, и когда все закончено, Томми показывает на поле, усеянное полевыми цветами. «Готово». Это не самая лучшая его работа — в лучшем случае она подходит для рабочего костюма прачки, — но раз леди бросает белье, значит, он еще не все потерял. Она уходит, не сказав ни слова, а когда возвращается, приводит с собой компанию. Внезапно он видит две полные корзины одежды и пятерых детей, пришедших учиться его ремеслу, и Фанди среди них. Как только Томми преодолевает удивление от того, что на него навалились ученики, он приступает к кропотливому труду по изготовлению ниток и не менее кропотливому труду по обучению. Он усаживает их в круг и демонстрирует разные стежки — более простые для юных и непоседливых и более сложные для тех, кто действительно хочет научиться. И пока каждый корпит над своей салфеткой, он работает над одеждой, нуждающейся в починке. Большинство из них растянуты и порваны по швам, словно их носил кто-то гораздо больший, чем тот, для кого они предназначались. Томми думает спросить, но потом решает отказаться: это кажется нетактичным, когда причина может заключаться в том, что в то время у них просто не было альтернативы. Дыры, которые нельзя заделать несколькими быстрыми штрихами, он заделывает вышитыми картинками. Он почти не задумывается над тем, что выткать, — мотивы приходят сами собой: распустившиеся цветы, бегущие волки, танцующие медведи и ворчливый седой бобер, грызущий ветку. Маленькая девочка с рубиновыми глазами и черными волосами, вьющимися вокруг лица, которая поначалу сторонилась Томми, набирается смелости и подходит ближе. Он улыбается и показывает ей лисьего детеныша, над которым работал. Вскоре она уже карабкается по нему с удивительным для ребенка ее возраста проворством. Томми не ожидал, что найдет радость в этом месте, но это так. За этот короткий промежуток времени он улыбается больше, чем за целый месяц во дворце. Ему всегда нравилось наблюдать за игрой детей: как восхищенно светятся их лица, когда они делают какие-то открытия, к которым взрослые давно утратили интерес. Он думает о том, как сильно отличалось его детство от того, что было у детей до него. В возрасте девочки с рубиновыми глазами за ним бегали сотни людей в течение дня, у него были целые комнаты, отведенные под игрушки, и славная жизнь, распланированная надолго вперед. Стал ли он от этого счастливее? Он смотрит, как один ребенок весело грызет деревяшку, а другой развлекается тенями, отбрасываемыми на стену их собственными руками, и думает, что ответ — нет. Люди истекают одинаковой кровью, независимо от их происхождения. И умирают они тоже одинаково. Но именно встреча с детьми, среди которых Фанди один и тот же, ставит под сомнение убежденность Томми в том, что он всю жизнь был выше других по праву рождения. Он не может думать о них как о меньших, так же, как и об их родителях. Но дети вырастают и становятся взрослыми. Неужели Уилбур все это время знал правду? Действительно ли он отличается от всех остальных из-за роли, в которой родился, или ему просто повезло? Невольно Томми представляет себе, каково это — родиться в семье простолюдинов. Прожить всю жизнь на одном месте, вкалывая на ферме от рассвета до заката, чтобы хватило еды до зимы. Мир, где нет амбиций в тесном кругу семьи и общины. Мир, где каждое его действие приносит значимые, ощутимые результаты. А потом его короткая отсрочка заканчивается, как и эти бессмысленные размышления. Томми прощается с детьми и отправляется доделывать работу на свежем воздухе. Хедда вручает ему пару граблей в дополнение к уже знакомой лопате и отправляет выгребать навоз из коровника. Лицо, которое он делает при этом объявлении, должно быть, представляет собой зрелище: неверие переходит в ужас, когда он понимает, что она не шутит. Но он ничего не может с собой поделать, кроме как собрать волю в кулак и сгорбиться от тысячи воображаемых лиц, ухмыляющихся над его позором. Впрочем, вскоре стыд становится последней заботой Томми. После нескольких часов работы его руки горят, словно он держал их слишком близко к огню. Мышцы, о которых он и не подозревал, болят, как швабра, отжатая от лишней воды. Даже вонь, которая заставляла его наморщить нос, когда он проходил мимо конюшни, перестала его беспокоить, как только у него начала болеть спина. Томми с радостью отдал бы все свои сокровища за один час сна. Держать голову становится так трудно, что он упирается подбородком в грабли. В его голове он дрейфует, тает — и корова, столкнувшаяся с ним, воспринимается как своевременная поддержка, а не как опасность. Томми роняет грабли, опускается в пространство между ее рогами и обхватывает руками ее большую теплую голову. «Ты хорошая», — бормочет он в ее мягкую шерсть, а его руки бездумно чешут ее уши. Проходит неопределенное количество времени, когда голос Уилбура доносится до него как эхо, а жестокие руки вырывают его из тепла и уюта в лютый холод. Он борется, нанося несколько ударов своему обидчику, но затем его руки прижимают к груди так, что он чувствует себя растерянным и преданным. «Ну же, ты не можешь спать в сарае», — бормочет Уилбур. Томми, который был счастлив, обнимаясь со своим новым другом-коровой на ночь, выражает свое несогласие мычанием и бормотанием. «Отпусти меня, дикий изверг… грязная свинья… столб-, долбаный…» – на этом Томми заикается и морщит лоб. «Столб какой?» В тоне Уилбура явственно слышится веселье. Томми очень, очень сильно задумывается. А потом вгрызается в руку Уилбура. Не настолько глубоко, чтобы прорвать кожу, но достаточно глубоко, чтобы его нельзя было просто стряхнуть. «Ты отвратителен», — говорит ему Уилбур, когда понимает, что Томми не намерен его отпускать. Томми от злости еще сильнее сжимает зубы. За ужином они застают охранников за оживленной беседой. Томми и Уилбур присоединяются к ним на свободном месте вокруг стола, заваленного блюдами. Здесь и дымящиеся рыбные рулетики в чесночном соусе, и лепешки с сыром рядом с жареными грецкими орехами, и объемистый горшок с тушеным мясом, пахнущим птицей и травами. Томми, который почти не ел весь день, вдруг обнаруживает, что его уже не так клонит в сон. «А она говорила, что у нее нет для нас лишней еды», — ворчит он, когда Хедда уже уверена, что не слышит его за звоном мисок и столовых приборов. «Это со всей деревни», — говорит Уилбур. «Они принесли все это в знак благодарности за нашу помощь. И еще кое-что». Он взмахивает руками, указывая на разложенные по комнате спальники и стопку шерстяных одеял. Неудивительно, что его охранники выглядят такими бодрыми. В груди Томми разливается неуверенное, чужое тепло. Он не ожидал ничего подобного от тех же людей, которые, казалось, готовы были разорвать его на части еще сегодня утром. Правда, благодарность, видимо, была адресована другим, а не ему… «О, чуть не забыл. Меня просили передать тебе это». Уилбур протягивает ему кусок ткани. Развернув его, он обнаруживает маленького вышитого паучка. Этот умелец не умел хорошо считать: у зверька на три лапки больше, чем положено, и это вызывает улыбку на лице Томми. Вскоре его желудок переполняется, и он снова начинает дремать. Он поднимает тарелку, намереваясь убрать ее, но Хедда забирает ее первой. «Давай, иди». Она подталкивает его к одной из постелей, разложенных по комнате. В ее голосе звучит забота и тепло, от которых сердце Томми замирает в тоске. Он вздыхает, когда его уговаривают лечь, и натягивает одеяло на плечи. Очаг, потрескивая убаюкивающей мелодией, обдает его спину мягким теплом. Он бодрствует достаточно долго, чтобы беседа завязалась заново. Уисп рассказывает историю из своего детства о том, как он, осмелев, залез в колодец, а потом не смог выбраться. Он и его друзья так боялись, что взрослые рассердятся, что просто смирились с тем, что Уисп с этого момента будет жить на дне колодца. Они принесли еду и одеяла, а Уисп тренировался издавать страшные звуки, чтобы полностью посвятить себя привидению колодца. Разумеется, это не продлилось долго, и Уиспа подняли, чтобы подвергнуть самому страшному наказанию в его жизни. Есть и другие истории, некоторые из них изменены, чтобы исключить все, что могло бы выдать истинную профессию стражников, пока Хедда слушает. Глупые трюки, которые они вытворяли, будучи мальчишками на тренировках, традиция менять доспехи новичков не по размеру, рассказы о ночном дозоре, сдобренные внутренними шутками, которые укоренились слишком глубоко в их общине, чтобы Томми мог их понять. Издалека до него доносятся звуки голосов, обрывки разговоров и редкий смех, а его собственное одиночество поражает его, как копье из темноты. Еще минуту назад он не заботился ни о чем на свете, кроме как о полноценном ночном отдыхе, а теперь оно давит его, словно он крошечное зернышко, оказавшееся между двумя камнями. К собственному удивлению, он понимает, что завидует. Он хочет испытать то чувство товарищества: знать, что кто-то встанет на его сторону, когда жизнь обрушится на него самым страшным образом. Не из чувства долга, не из чувства вины или стремления к собственным амбициям, а потому что они знают, что Томми сделает то же самое для них: абсолютное, самое чистое доверие. Как иронично, что он жаждет того самого, что пугает его больше всего. *** Когда вдалеке начинают выть волки, Томми открывает глаза. Он стягивает с себя одеяла и влезает в сапоги. Длинная и темная тень ползет по комнате, когда он крадется среди спящих, как хищник на охоте. Вдруг его нога задевает скрипучую половицу, о которой он не помнил с вечера. Он замирает и задерживает дыхание, когда Хедда шевелится на своей кровати за занавеской и переворачивается на бок. Когда она снова начинает храпеть, он пробирается через последний проем, отделяющий его от входа, и кутается в меха. Бросив последний взгляд на брата, он скрывается за дверью. Ночь встречает его порывом ветра, достаточно холодного, чтобы смыть с него последние капли тепла. Он плотнее застегивает переднюю часть пальто и осматривает ту часть деревни, которая не скрыта от его взора. Когда снегопад усилился, Хедда смирилась и разрешила Фрэн остаться в сарае, чтобы он не беспокоился, что она может последовать за ним. Никто другой не настолько глуп, чтобы бодрствовать и выходить на улицу в такой час, и не настолько склонен подвергать себя опасности. Томми зажигает фонарь и выходит в метель. Кошмар, от которого он проснулся, уже улетучился, но страх остался и в мире сновидений. Он не может вспомнить, что напугало его настолько, что лишило покоя, когда он попытался снова заснуть. А тут еще это чувство: тень воспоминания о том, что ему нужно спешить. Куда и зачем — Томми не знает, поэтому идет вперед. Путь вперед пролегает через деревья. Вспомнив предупреждение Хедды, он замешкался и оглянулся через плечо. След его шагов пересекает поле и исчезает в дымке падающего снега. Он зашел так далеко, и теперь не может повернуть назад. Его фонарь отбрасывает тусклый желтый свет на снег впереди. В метель существуют только тени, рожденные ее светом. Меняя углы по мере движения, они создают впечатление, что под каждым деревом и голым кустом прячутся чудовища. Они затаиваются, когда Томми подходит близко, и преследуют его еще долго после того, как он уйдет. Когда размытый силуэт блуждает среди призрачных очертаний сосен, он задается вопросом, не спит ли он еще. Он щурится, затаив дыхание, когда крылья распускаются, как два темных паруса, и с могучим взмахом разгоняют падающие снежинки, кружась в воздухе. Имя, сорвавшееся с его губ, наполнено страхом и удивлением. «Клара». Томми переходит на бег, когда фантик отрывается от земли и начинает набирать высоту. «Подождите!» — кричит он сквозь голые ветки, хлещущие его по лицу. Если это и сон, то более яркий, чем большинство других. Каждый вдох скребет горло и вгоняет кол в бок. Снежный пласт проламывается под ним, он проседает до бедра, падает и ударяется лицом о корень дерева. Кровь хлещет из носа и окрашивает снег вокруг в красный цвет. Кашляя, Томми зажимает его одной рукой, другой дотягивается до лодыжки и тянет. Нога освобождается, но ботинок остается. Томми спотыкается и бежит за призрачной птицей, проносящейся мимо его зрения, даже когда она исчезает в белой мгле, а фонарь раскачивается из стороны в сторону. В конце концов его останавливает то, что колени под ним подгибаются. Куда она делась? Он приподнимается на локтях и оглядывается. Позади него только деревья и кровавый след из носа. А впереди… Томми вздрагивает и отшатывается назад. Справа и слева зигзагами расходится обрывистый склон скалы. Фонарь, который он уронил при падении, скользит по краю пропасти и опрокидывается. Падая, он освещает изрезанный скалами склон горы, прежде чем исчезнуть в белой бездне внизу. Если бы у Томми не подкосились колени, он бы перебежал прямо через край. Интересно, насколько длинным будет падение? Томми наклоняется вперед, разрываясь между страхом и любопытством. Отсюда кажется, что падение длится вечно, хотя рациональная часть его сознания понимает, что это неправда. И все же осознание того, что где-то там, внизу, есть дно, приносит уверенность и задумчивое блаженство. Если он упадет, то не заметит этого. Возможно, в последние мгновения жизни ему даже захочется летать. Не в первый и даже не в сотый раз Томми посещают подобные яркие образы — он широко раскинул руки, приветствуя свободное падение, — но впервые он смакует их, позволяет яду перекатываться на языке, зная, что каждая секунда этой поблажки вызывает у него зависимость от вкуса. Так мало осталось между ним и пустотой. Он стоит на трясущихся ногах, онемев от холода, в одном неверном шаге от сладкой гибели. Снежинки сыплются в таком количестве, что не успевают растаять. Сквозь заледеневшие ресницы Томми наконец набирается смелости и смотрит в будущее. Он выполнит свой долг в Сноучестере и вернется в дом, где его присутствие только портит чужое счастье, вынужденный принять участие в семейном празднике, чтобы найти кого-то лучшего для любви. В день, когда Ранбу объявят принцем, в его окна не постучат. Он знает, что жалок для этого, но, если бы рядом был Дрим, чтобы утешить его, птица или человек, он не стал бы сопротивляться. Год за годом Томми будет наблюдать, как Ранбу получает все то, чего он, несмотря на все свои старания, не заслужил, пока эта горечь не перерастет в императорскую мантию, и тогда… Что же произойдет? Как далеко он сможет зайти в своем стремлении отомстить, когда у него будет вся власть в мире для этого? Далеко, — отвечает Тесей, в голове у него проносятся воспоминания о крови на железе. Очень далеко. Сотни оправданий, которые мешали ему дойти до точки прыжка, потеряли смысл. Томми не то чтобы совсем не заботится о себе — он заботится ровно настолько, чтобы не желать себе будущего, в котором он будет жить только для того, чтобы искать возмездия. Скоро они доберутся до Сноучестера, а там Томми завалят стражниками и слугами, и кто знает, сможет ли он когда-нибудь быть таким же свободным, как сейчас. Времени на оправдания больше нет. Затаив дыхание, он шагает вперед. Снег, потревоженный его движением, откалывается от берега и обрушивается вниз, как водопад. Головокружение приводит в беспорядок холодный расчет его разума. Если бы ветер изменил направление и подтолкнул его, это избавило бы Томми от борьбы с желанием собственного тела выжить. В тот момент, когда ему кажется, что он победил, сквозь метель доносится крик. Томми оборачивается и вглядывается в лесную чащу. Было ли это на самом деле или плод его воображения? Звук был слишком отчетливым, чтобы быть воем ветра. Больше всего он напоминал чей-то болезненный крик. Томми снова смотрит на обрыв, но его сердце тянется куда-то в другую сторону. Его сознание снова и снова перематывает крик, словно говоря, что он зовет его. Он поставлен перед выбором: обернуться сейчас и помочь, или упасть и провести последние минуты, размышляя, не унесло ли его бездействие с собой еще одну жизнь. Судьба не могла послать более четкого сигнала: его время умирать еще не пришло. Томми разворачивается и уходит меж деревьев. Без света он слеп, как новорожденный мышонок. Он протягивает руку, чтобы прикрыть лицо от шквала снега, кусающего, как рой мошек, и веток, которые он замечает слишком поздно, чтобы уклониться. Неизвестно, правильно ли он идет или просто несется сломя голову от одной гибели к другой. Сомнения начинают зарождаться и разрастаться. Томми уже почти развернулся, когда совсем близко раздается еще один крик. Он поворачивается, чтобы встретить его, но теряет опору, когда земля обрывается в овраг. Приземлившись на спину, он скатывается по склону к старой сосне, толстой, как колонна из черного мрамора. Столкновение могло бы закончиться переломами, если бы он вовремя не шарахнулся в сторону и не замедлил падение. Отплевываясь и хрипя, он выполз из ямы под сосной, но остановился, зарывшись по пояс в снег. Стены оврага образуют домик, защищенный от самых сильных потоков ветра. На его тонком конце, разрывая тушу, сидит волк. Это настоящий гигант, почти вдвое выше Фрэн в холке, с шерстью чистого белого цвета. Он чувствует, с каким грохотом он разрывает плоть, как булькает в его горле. Количество крови и относительно целое состояние добычи говорят Томми о том, что это свежее убийство. Стеклянные глаза коровы — чьи крики о помощи он уже слышал. Она сопротивлялась. На снегу остались следы борьбы, из раны на бедре волка течет кровь, но он все равно ее достал. Томми задается вопросом, почему она просто не убежала. Может быть, она пыталась, но не смогла уйти далеко. Томми ничего не смог бы сделать, чтобы спасти ее, даже если бы пришел чуть раньше. Он мог бы оказаться на ее месте, если бы волк встретил его первым. Сглотнув комок в горле, он отступает назад и замирает, когда волк внезапно смотрит в его сторону. Но насторожился он не из-за Томми. Мгновение спустя до его ушей доносятся треск и хруст чего-то большого, пробирающегося сквозь колючки. Томми еще глубже зарывается в свое укрытие, когда молодой бурый медведь продирается сквозь заросли и скатывается вниз по склону оврага. Вероятно, болезненные крики привели его к шансу получить легкую добычу. Для Томми это шанс выбраться, пока два хищника решают между собой вопрос. Склон слишком крут, чтобы его преодолеть, поэтому он пробирается по отпечаткам копыт на снегу вверх по тропинке, выползающей из оврага, а затем мимо поваленного дерева, где он замирает, чтобы перевести дух. Когда он поднимает руку, между пальцами просачиваются струйки тающего снега. Красный, а не белый. Пригнувшись к земле, Томми идет по следам алых пятен. Почему-то он знает, что волки нанесли свой удар не здесь. Он пробирается под веткой остролиста, которая держится лишь на обрывках коры, и входит в круг обрубленных вечнозеленых деревьев. На мягком снежном покрывале лежит маленький теленок. Ему не больше нескольких минут — еще мокрый, весь в иле, со стройными ножками, подтянутыми к груди, и нежно-розовой кожей вокруг закрытых глаз. Он не шевелится. Возможно, теленок был мертворожденным, и мать бросила его в надежде спастись. Так или иначе, он умер, не успев ни пострадать, ни выжить. Томми знает, что это расстроит его еще больше, но все равно подходит ближе. Берет голову, такую маленькую, что она помещается в его ладони, и наклоняется, чтобы нежно поцеловать между глаз. От несправедливости у него защемило в груди. Почему он живет, а такие невинные существа умирают? Он чувствует это, когда опускает тельце на землю. Крошечный толчок, легкое давление на кончики пальцев, жуткое тепло, запертое в скованном и холодном теле. Томми с трудом затаскивает теленка к себе на колени, прижимает ухо к его грудной клетке и слушает с затаенным дыханием. Редкое слабое сердцебиение едва не заставляет его рухнуть на землю от облегчения. Вместо этого он вылезает из пальто и судорожно вытирает тельце насухо. Он не знает, что делает, но понимает, что должен что-то сделать. Положив голову теленка на сердце, он сжимает его шею, грудь, живот, трет за ушами и вокруг носа, а в голове крутится одна упрямая мысль. Я не позволю тебе угаснуть. И словно его решимость превращается в приказ и требует вырвать жизнь из лап смерти, теленок дергается, вырывается и вдыхает. Томми смеется, слезы обжигают его щеки, когда он заглядывает в глаза теленка, красивого, глубокого коричневого оттенка. Бедняжка выглядит безнадежно растерянной, её большие висячие уши дрожат. Томми закутывает её в свое пальто и прижимает к себе, чтобы поделиться теплом. Теленок кладет голову ему на плечо и тихонько мычит. Сквозь метель доносится вой. Томми напряженно смотрит в ту сторону, откуда он доносится, вскакивает на ноги и продирается сквозь вечнозеленые кусты. Если волка прогнал медведь и теперь он рыщет в поисках другой добычи, он не станет задерживаться, чтобы дать знать о своем присутствии. Но у Томми есть более насущная проблема. Без пальто, в одном лишь хлипком свитере, он в полной мере ощущает безжалостность стихии. Не лучшим образом сказывается и то, что нога, на которой нет обуви, онемела, болит и покалывает по всему телу. Томми думает о Сэме, обшаривая сосны в поисках хоть какой-нибудь подсказки, куда ему нужно идти. Если метель еще не смыла его следы, то он их не видит. Скоро герцог будет не единственным, кто ходит на приспособлении из кожи и металла. Если бы только Томми взял с собой Фрэн… От очередного воя у него под одеждой пробегают мурашки. Он мчится в противоположном направлении, пока теленок мычит и корчится. Хоть он и маленький, но весит примерно столько же, сколько Фанди, и его руки устают с каждой секундой. Томми успокаивает его, как может, а сам в это время размышляет, как долго он сможет поддерживать такой темп. Время от времени он оглядывается назад. Однажды он видит тень, движущуюся сквозь туман, настолько быструю, что ее можно легко принять за искру паранойи. Однако Томми знает, что лучше. Это то же самое ощущение, что и тогда, когда он вглядывался в лес, а лес смотрел на него в ответ. Он снова считает себя рыбой: плавает в темных открытых водах, а хищники преследуют его, всегда находясь чуть дальше его поля зрения. Томми взвешивает свои возможности, пока песок в воображаемых песочных часах утекает. Он не может забраться на дерево с полными руками, да и волки мало куда могут забраться. Заметив скопление валунов, он направляется к нему и укладывает детеныша в углубление прямо над землей. «С тобой все будет в порядке», — обещает он, прижимая его к себе. Когда инстинкты подсказывают ему об опасности, он поворачивается и готовится встретить атаку лицом к лицу. Волк крадется слева, низко пригнув к земле окровавленную морду, но именно медведь, ковыляющий, с другой стороны, парализует Томми страхом. Его не обманывает ни неуклюжий вид, ни медлительность: один удар этих массивных лап может запросто размозжить ему череп. Неужели он настолько желанная цель, что они вдвоем объединились против него? Уже не в первый раз Томми жалеет, что у него нет с собой кинжала. Присев на корточки в поисках чего-нибудь, чем можно было бы защититься, он находит дубовую ветку толщиной в два пальца, отламывает ногой верхушку и направляет острый конец на животных. «Не приближайтесь!» — кричит он с такой яростью, какую только может вложить в свой голос. Волк прижимает уши. Медведь приостанавливается и топчется на месте. В Томми затеплилась надежда, что он сможет запугать их и оставить в покое. Он рвется вперед, рассекая воздух перед собой, когда над его головой пролетает стремительная золотистая тень и почти без звука приземляется перед ним. До этого момента Томми видел такой полосатый красно-черный узор только на шкуре шестидесяти-семидесятилетней давности, подаренной его дедом. Охотничий трофей не отражал размеров настоящего животного. Заслоненный с двух сторон волком и медведем, тигр несется по поляне со смертоносной грацией. Томми отступает к валуну, каждый мускул его тела подрагивает от страха. Его рука дрожит так сильно, что он едва не роняет оружие. Морда с тихим «му» утыкается ему в колено. Светящиеся янтарные глаза тигра устремляются на колено. Что-то овладевает Томми — прилив защитных чувств, более сильных, чем глоток виски. Он крепче сжимает оружие и бросается вперед. Тигр отпрыгивает в сторону, едва избегая удара колом в глаз, а в глубине его открытой пасти нарастает рев. «Я не хочу тебя убивать, но если придется, я это сделаю», — говорит Томми, готовясь к отпору. Рычание стихает. Морда тигра искажается, чужая тень приводит в смятение его убийственную решимость. Томми неуверенно вцепился в него, яростно тряся головой, словно пытаясь избавиться от назойливой мухи. Он чувствует, что ему чего-то не хватает: слова на кончике языка, забытые слова песни. Многие скажут, что встречали животное, чьи глаза казались человеческими. Томми встречал нескольких, но это совсем другое. Как будто кто-то смотрит на него сквозь болотную воду, мутную от гнили, и он знает, что видит искаженную, уродливую версию мира. Если только он сможет дотянуться до них… Томми отбрасывает кол. Он наклоняется вперед, вытянув перед собой пустую руку. Тигр оскаливает зубы, но он не останавливается, исполненный спокойной уверенности. Рычание переходит в хрип, а затем и вовсе стихает, пока он не приближается настолько, что видит, как рябит и смещается вода в его глазах, а под ней — кристально чистая и незамутненная правда. Когда между ними остаются считанные сантиметры, тигрица разворачивается — Томми отпрыгивает в сторону — и набрасывается на ничего не подозревающего медведя. Они сцепляются и катаются по земле, обмениваясь ударами быстрее, чем он успевает за ними следить, их рев сотрясает окрестность. Трудно сказать, кто одержит верх, пока медведь не вырывается на свободу и не пускается в бегство. Тигрица, кажется, даже не запыхалась. Когда она настигает волка, тот убегает, свернувшись калачиком. Они смотрят им вслед, пока те не исчезают из виду. «Надеюсь, они тебя простят», — бормочет Томми. Тигрица смотрит на него и пожимает плечами, как бы говоря, что у них будет достаточно времени, чтобы разобраться во всем самим. Он добавляет: «Мне жаль, что я не могу сделать больше». Он не видит, что она думает по этому поводу, потому что теленок, пока он не смотрел, умудрился вывернуться из укромного уголка, провалился и теперь жалобно мычит, прося о помощи. Томми поднимает его и накидывает на них обоих свое пальто. Когда он поворачивается, чтобы попрощаться с тигрицей, то обнаруживает лишь цепочку отпечатков лап, ведущих прочь. *** Хедда нашла его первой. Вернее, Томми нашел ее по крикам своего имени и отблескам фонарей среди деревьев. С окровавленным лицом, белыми от снега волосами и ресницами, синими, как васильки, губами, ковыляющий из зарослей в одном сапоге, он, должно быть, выглядел как ходячий труп. Она закричала не так сильно, как обычный человек, а потом завернула его в два слоя меха со своего плеча и повела в сторону деревни. Вскоре Томми обнаружил, что сидит в кресле, закутанный в одеяла, которых хватило бы, чтобы сварить его заживо, а его лодыжки погружены в таз с теплой водой. Вовремя, поскольку от ковыляния по лесу в одних шерстяных носках его нога приобрела нежелательный оттенок серого. Как бы ни был крут протез ноги Сэма, Томми был рад, что у него снова появилось ощущение пальцев. Теленок тоже не получил никаких серьезных повреждений. Томми рассказал Хедде о судьбе сбежавшей коровы, но ее, похоже, больше волновало то, что он привел теленка в безопасное место, — точнее, она была ошеломлена этим, потом недоумевала и немного сердилась, пока наконец ее лицо не смягчилось, когда она увидела, как малыш прижался к его колену. Сухой и пушистый мех превратился из грязно-коричневого в красивое золото. Он все еще привыкал к собственному весу и падал в трех случаях из четырех, когда пытался встать. «Ты должен дать ей имя», — сказала она. Раздумывать не пришлось. «Генри», — сказал Томми. «Это самка», — заметила Хедда. «Ну и что? Это такое же хорошее имя для девочки, как и для мальчика». «Генри, значит, Генри», — сказала Хедда со вздохом. «Я поищу корову-мать, чтобы взять ее на воспитание, но она очень маленькая для своей породы. Вполне возможно, что она не выживет». «Она выживет», — сказал Томми, зная это. Позже Уисп расскажет ему, что это Уилбур проснулся, обнаружил пропажу и поднял тревогу. Томми растерялся, узнав, что вся деревня вышла на его поиски — не более чем незнакомца, да еще и опасного. Сколько Томми ни пытался разобраться в происходящем, он не мог понять этих людей… но, может, это и к лучшему, ведь он и сам с трудом понимал себя. Там, где он должен был бы испытывать потрясение и растерянность после того, как едва не переступил за грань, Томми чувствовал себя спокойным, умиротворенным и почти возрожденным. Одно дело — отдаленно знать, что его решения повлияют на тысячи людей где-то в абстрактной части мира, и совсем другое — самому спасать осязаемую жизнь и держать ее в своих объятиях. Для Генри он изменил все на свете. До этого момента Томми держался на плаву только благодаря знанию, что в конце его ждет императорская корона. Теперь же все его взгляды на жизнь перевернулись. Теперь он думал о своей будущей власти как о средстве защиты и перемен. Когда Уилбур вернулся с поисков, бледный как смерть, Томми понял, что оба они думают об одном и том же воспоминании: Уилбур, ожидающий встречи с ним на вершине дворцовой лестницы после трех лет разлуки, волнующийся от беспокойства, предвкушения и чувства вины. На этот раз Уилбур не решился спешить, и Томми первым бросился к нему в объятия. Брат зашатался, когда он обнял его. И тогда уже ничто не имело значения, кроме как крепко прижаться друг к другу в молчаливом обещании никогда не отпускать. «Я думал, ты пропал», — прошептал Уилбур слова, которые Томми вынашивал все эти годы. «Почти», — ответил он, и на этом все закончилось. На следующий день метель утихла. За один час небо из белого превратилось в голубое, и путешественники приготовились к отъезду. Томми категорически отказался брать у жителей деревни припасы в дорогу, но согласился, чтобы кто-нибудь показал им кратчайший путь, ведущий в Сноучестер. Он все еще чувствовал себя виноватым за то, что заставил их волноваться, но в то же время был благодарен за все, что мог выразить, и пришел попрощаться со всеми, с кем успел познакомиться за день до этого. Дети с грустью провожали его, но больше всего удивила реакция Хедды. Она крепко обняла его. Через мгновение Томми уткнулся головой в ее плечо и закрыл глаза. Он думал о тигрице, волке и медведе и гадал, не напоминает ли он ей ребенка, которого она потеряла. Он уже не помнил объятий матери, но представлял, что ощущения были близки к этим. «Иди, приставай к кому-нибудь другому», — сказала она на прощание. На следующий день, рано утром, раньше, чем положено, Томми выводит из дремоты взволнованный голос Фанди. Зевнув, он поднимает голову с плеча Уилбура и прищуривается, чтобы понять, что так взволновало его племянника. Впереди Фанди на цыпочках опирается на край повозки. Когда дорога начинает идти под уклон и колеса со скрипом входят в поворот, Томми тоже открывает для себя вид. Среди горных хребтов, многочисленных, как трещины в коре дерева, возвышенности образуют долину, как две пальмы, собравшие дождь. Мозаика улиц и зданий, выложенных вдоль поля, наполовину залита альпийским светом, а наполовину купается в прохладных голубых и пурпурных лучах уходящей ночи. Над всем этим, словно угрюмый страж, возвышается грозный Вороний замок. От одного взгляда на его потускневшие башни у Томми сводит живот. «Смотри, дядя Томми! Птицы!» – кричит Фанди, указывая на что-то. Томми прослеживает пальцем очертания пестрых крыльев, рисующих ленивые круги над крышами, вокруг колокольных башен, отбрасывающих стремительные тени на медленную струйку людей, начинающих свой день. Но ни одна птица не может быть такой большой и такой грациозной. «Посмотри еще раз», — говорит он с придыханием и забавно наблюдает, как увеличиваются глаза Фанди. Сноучестер не зря прозвали «Петухом» среди гостей и путешественников. Здесь обитает самая большая популяция пернатых в Империи, и небо никогда не бывает пустым и тихим, представляя собой завораживающее зрелище даже тогда, когда летуны просто перелетают с места на место. «Наконец-то. Я уже начал думать, что мы никогда не доберемся», — говорит Пёрплд, но Томми замечает, что его поразил недуг, который у одних вызывает мимолетную боль, а у других полностью разбивает сердце. Глубокая печаль от осознания того, что такие чудеса навсегда останутся недоступными для них. Томми грустно улыбается и поворачивается, чтобы проверить, не проснулся ли Уилбур. Должно быть, он крепко спит, потому что ни один из шумов не заставил его пошевелиться. Пусть спит, думает он. Пройдет еще несколько часов, пока они доберутся до ворот. Томми протягивает руку, чтобы натянуть одеяло повыше на грудь Уилбура, и задевает край бумаги, выглядывающей из внутреннего кармана его пальто. Он не обращает на это внимания, когда легкое любопытство заставляет его вытащить бумагу наружу. Скомканный конверт легко скользит в его руку. Сердце сначала замирает, а затем подпрыгивает к горлу, когда на него накатывает волна тошноты. Он знает это письмо. Неделю назад он держал его в руках, истекая кровью из ран, нанесенных им самим. Только на этот раз печать уже вскрыта. На мгновение он задумывается о том, чтобы выбрать путь намеренного неведения. Каково бы ни было содержание личной переписки Уилбура и императора, он не вправе вмешиваться. Но как только мысль об этом приходит, он уже достает письмо с осторожностью розы из колючих шипов. Помятые поля хранят следы долгого и сильного сжимания, впитавшего пот. Должно быть, Уилбур перечитывал его много раз, если решил держать его так близко к сердцу. Нет сомнений, что письмо было написано пером самого императора. Томми столько раз видел документы, выведенные именно таким почерком, что выучил каждый наклон и соединительный штрих. Он также может сказать, что на его написание ушло много времени. Кое-где скоропись бежит по странице, а кое-где размазана, словно он держал перо достаточно долго, чтобы чернила успели капнуть. С легкой дрожью в руках Томми начинает читать. Мой дорогой сын, прежде чем ты решишь уничтожить это письмо, я прошу тебя прочитать его до конца. Сначала император сообщает Уилбуру о своем намерении короновать Ранбу четвертым принцем. Он восхваляет сострадание мальчика и ссылается на то, что обязан ему — именно моя благосклонность к нему подвергла его жестоким сплетням и придворным махинациям, и самое меньшее, что я могу сделать, это распространить на него покровительство императорской семьи, чтобы любое преступление, совершенное против его персоны, преследовалось по всей строгости закона. Уилбур шевелится во сне. Томми сжимает письмо и смотрит на него, затаив дыхание, пока тот что-то бормочет, а потом замолкает. Он немного ждет, чтобы убедиться, что Уилбур крепко спит, и возвращается к чтению. Он не готов к тому, насколько откровенной будет следующая часть. От таких слов, как «прости меня» и «я подвел тебя не в одном смысле», у него сильно болит сердце. Отец просит прощения за то, что не принимал такого участия в жизни Уилбура, как следовало бы. Слова, полные сожаления, тонут, как камни, брошенные в пруд. Это не предназначено для его глаз. Отец ищет не его прощения. Томми едва не отбрасывает письмо. Но тут его внимание привлекает упоминание собственного имени. Разрываясь между надеждой и ужасом, он поглощает строчку за строчкой. Тесей обладает упорством и холодной рассудительностью, необходимыми правителю, говорит отец, но в своих попытках сформировать стойкого и стоического наследника я пренебрег своевременным пресечением недостатков его характера, которые теперь выходят из-под моего контроля. Последние действия Тесея показали его мелочным, мстительным и равнодушным к бедам людей, которые не могут принести ему выгоду. Контраст между достоинствами Ранбу и отсутствием таковых у Тесея заставил меня осознать масштабы угрозы, нависшей над будущим Антарктической империи. Я боюсь, что если он станет наследником короны, то погубит королевство. Сын мой, твоя братская привязанность к Тесею не должна омрачать твои суждения. Как тот, кто проникся глубоким состраданием и пониманием к простым людям, ты должен лучше других понимать, что может означать для их судьбы появление Тесея на троне. Я по-прежнему в здравом уме и здравии и, если судьба будет милостива, буду таковым еще некоторое время. Пока есть возможность, стоит помнить, что есть еще один шанс воспитать лучшего правителя с учетом прошлых ошибок. Мне хорошо известны ваши непосредственные чувства по этому вопросу, и поэтому я поднимаю его в письме, а не при личной встрече в надежде, что время и расстояние позволят вам тщательно обдумать мое решение: С твоего позволения, я отрекусь от Тесея как от своего преемника и назначу вместо него своего внука. В случае, если я погибну раньше, чем Фанди достигнет совершеннолетия, ты будешь править вместо него как принц-регент, пока не сочтешь его достойным. Хотя любовь Тесея к племяннику может предотвратить прямое восстание, если он станет угрозой, я позабочусь о том, чтобы он прожил остаток своих дней в комфортных условиях, где он не сможет никому навредить.