Британская львица

- Впечатляющая победа. И то, что было потом, тоже… Знаете, я – совершенно мирный, штатский человек. Все эти штурмы, миномёты, боевые группы – всё это крайне от меня далеко. Так что, если бы кто-то мне сказал…Вы удивитесь, но я, слушая вас, начинаю видеть некоторые параллели между работой генерала, полководца – и моей профессией. - Архитектурой? Действительно неожиданно. - Признаться я и сам не предполагал… Но смотрите. Вот архитектор. Что он? Куда его отнести? Он ближе к точным наукам, или же к искусству? Архитектору, несомненно, нужно видение, как живописцу, или скульптору. Способность воображать. Чувство эстетики. Глазомер, ведь всякое здание существует не где-то вообще, а стоит в конкретном месте, где обязательно есть и нечто другое ещё. В то же время недопустимо строить… да любое сооружение крупнее садового сарая, если у вас нет плана. Просчитанного математически. Но разве не то же самое у военачальника? Сочетание видения и выверенного плана? Обязательно нужно и то, и другое, иначе всё развалится. А ещё своего рода материаловедение – понимание того, сколько сможет выдержать то или иное подразделение, прежде чем треснет, надломится от нагрузки. Ммм…вот, - под конец мистер Фербакс заметно смутился. - Ну и ну, Адам! Да вы – голова! Я сам, отслужив, не сумел бы так разложить всё по полочкам. Получается и вправду есть такое сходство. Гм… Зодчие победы. Именно, чёрт дери! Точно в цель! - Не стоит. Вы меня перехваливаете. Это просто небольшое наблюдение. Когда речь идёт о конкретных ваших операциях, я как был полный профан, так и есть. Мне бы… Нет, вообще интересно и занимательно всё… Но нельзя ли поближе к земле? Вы очень мало рассказываете непосредственно о себе. Наверное, из скромности. Как там «не стоит останавливать на моей персоне». А ведь так хотелось бы… - Побольше о себе? Что ж, сэр, извольте. Тем более, было там, в Эр-Рияде у меня происшествие… весьма памятное. С чего бы начать? - Да прямо сразу! Вы овладели городом, привели всё в относительный порядок, а потом… - Я лёг спать. У нас было всего около 15 часов в городе, до того момента, как пришли долгожданные подкрепления и мы все вместе выступили. Семь из них я проспал – громадный подарок и райское блаженство. А потом… Врага мы разбили и отбросили. Охранение несли те роты, что не принимали участие в штурме. Многим парням давали увольнительные – перевести дух, побродить чуток по городу, где хотя бы иногда встречаются пальмы и даже пара-тройка фонтанов есть, перед новым прыжком в пески. Мда… 8 часов, Адам. Несчастные 8 часов в Эр-Рияде, за которые я многое узнал о нашем противнике, многое понял. И кое-что для себя решил. Эр-Рияд – город не так чтобы крупный по имперским меркам, но всё же и не маленький. По данным статистики, до восстания в нём, не считая нумерованных, жило не меньше полутора тысяч урождённых британцев и восемь с лишним тысяч жалованных. После восстания, когда город вновь попал в наши руки – ни единого британца и почти ни одного жалованного. Но это всё я узнал потом. А тогда… Я решил в тот вечер пройтись, посмотреть на «восточную экзотику». В городе повсюду были следы боя, лежали трупы (их постепенно собирали команды горожан-арабов под руководством наших ребят, выступавших в качестве бригадиров) - естественно я прямо увязывал одно с другим. Однако не сразу, чуть погодя, мне бросилось в глаза, что трупов что-то уж слишком много, а некоторые из них явно убиты не при помощи пуль и снарядов. Я спросил у кого-то из местных, что тут было. Догадываясь, конечно, но... Тот старик как назло очевидно не знал языка - и всё-таки меня понял, взял за руку, отвёл чуть в сторону, в неприметный переулок. Показать. То, что там скрывалось, оказалось красноречивее любых слов. Да, сэр. Оно поразило меня до глубины души – нечто подобное я видел однажды на картине какого-то художника (русского, кажется) на выставке в родном Сиднее, но вживую это было по-настоящему чудовищно. В конце переулка у грязной стены возвышалась пирамида. Пирамида из голов. Вне всяких сомнений махдисты сложили её специально, в назидание. Головы были разные: мужские, женские, европейские и восточные, а прямо сверху, чуть наклонясь вбок и словно подмигивая, на меня смотрела голова мальчугана, лет двенадцати. Изначально края этой... скульптуры, этой фигуры чёртовой были, по-видимому, достаточно ровными. Однако позже некоторые головы, из тех, что лежали ближе к основанию, стали подгнивать, нарушая геометрию. Те, что повыше, были, в массе своей, посвежей. Мальчуган же - словно живой и таращился прямо на меня, причём с таким видом, будто спрашивал: «Ну и как вам всё это нравится, сэр? Достаточно восточной экзотики?». Я не трус, но... Тут есть что-то такое. Инстинктивное. Пожалуй, это даже правильно, что оно было именно так. Мне кажется… Людям положено именно таким образом реагировать на подобные вещи — иначе они превратятся в сухую хлебную корку. В общем, я отшатнулся от взгляда этого ребёнка, сэр. Отпрянул назад, ища спасения. И не заметив, что сбоку, посреди какого-то маленького заплеванного отнорка, лежала ещё одна куча, которая состояла из отрубленных рук. Мертвые пальцы легли на носок моего сапога. Я ахнул, сделал излишне резкое движение, поскользнулся на чём-то и упал. Прямо туда – в объятия сотни мертвецов… Из переулка я выскочил, будто из самой преисподней и бросился… сам не знаю, куда я тогда бросился. Кинулся прочь. Но далеко убежать мне не удалось – почти сразу я с размаху влетел в какую-то старушонку. Она упала. Я машинально стал её поднимать, правда, молча – мысли мои были совсем не там, а потому остановился. - Вы были в том переулке? - Да, я… откуда вы знаете? - У вас это написано на лице. - Кто вы? - Жалованная британка, сэр, экономка мэра этого города, сэра Энтони Тиббета. Бывшая… - Ч-ч-ч-то, з-з-десь п-п-р-р-о… - я вспомнил голову мальчика, и у меня застучали зубы. - Они, сэр. Они! Они пришли в город вскоре после того, как всё это началось, да и здесь хватало тех, кто рад был их встретить. Эр-Рияд пал к ногам последователей лжепророка. Боя почти не было – тут стояло всего около 500 солдат с одними винтовками, да полицейских, у которых не было даже их, а глупцы из нашей молодёжи ещё и мешали обороняющимся, как только могли. А когда схватка окончилась… Солдат они убили первыми. Всех. Добили раненых. Потом пришёл черёд моего несчастного господина. Он отослал меня спрятать его дочь, когда стало понятно, чём всё закончится, но я знаю что с ним сделали… Они отрубили ему ступни, протащили по городу, привязав к лошади, а после… Его голова до сих пор на особом месте – на минарете… - Что было потом? - Потом смерть. Смерть для всех британцев и всех жалованных. Они узнавали, ловили, судили, если это можно назвать судом… Сперва отрубали руки – за воровство, дескать британцы украли нашу землю и богатство. Потом головы – за то, что неверные или продались неверным. Не пощадили никого. Кто-то попытался бежать в пустыню, кто-то прятался по подвалам и щелям и ждал, когда придёте вы. Немногие дождались. Я дождалась. - А дочь мэра? - Нет – сказала старуха одними губами, а потом молча пошла вперёд по дороге, словно и не говорила только что со мной. Я был не один такой тем вечером в том проклятом городе – другие британские солдаты и офицеры находили подобные кучи, видели и следы иных зверств – ещё более гнусных. Врач из полка найтмеров рассказывал, что какая-то местная женщина, заслышав, что он – медик, привела на осмотр свою дочь, которую многократно изнасиловали махдисты. Девочке было всего… впрочем, не стоит вам знать подробностей. - Да. Наверное, и вправду не стоит. Хотя… Вы знаете, сэр, эта часть вашего рассказа… Когда вы только начали описывать ту чудовищную кучу, я едва удержался о того, чтобы воскликнуть нечто вроде «Бог ты мой!», или «Какой кошмар!». Моя Сьюзи, пожалуй, вовсе могла бы упасть в обморок от таких речей. Вот только при всём этом, что я, что она так и не поверили бы в них до конца. Нет-нет, я ни в коем случае не сомневаюсь в вашей правдивости, друг мой. Просто… Это как у организма естественная реакция: если, допустим, отхлебнуть чего-нибудь очень горького, оно тут же, так сказать, попросится наружу. Сразу, само, помимо воли. Вот и сознание тоже не хочет глотать столько горечи разом, выплёвывает, отрицает его. Вы были на войне – она отчасти приготовила вас к такому зрелищу. А вообразите, что нечто подобное вдруг обнаружит какой-нибудь пассажир нашего корабля где-нибудь в конце коридора, ведущего на кормовую палубу. Если он будет один, то почти наверняка решит в итоге, что глаза, нос, пальцы – все органы чувств обманывают его. Что ему всё мерещится. Убедит себя в собственном безумии. Но не поверит… Вы очень объёмно описываете всё, сэр. Точно. Достоверно. Однако эти головы, руки… Я вижу и в то же время не вижу их. Понимаю, о чём идёт речь. Могу с намерением, нажимая на свое воображение, представить отдельные детали. А потом, стоит только самую малость ослабеть концентрации, всё расплывается. Зато я вот уже несколько минут удивительно ярко вижу Преторию. Даже из детства столько образов. И каждый – такой родной, любимый. Будто гладишь котёнка, а он мурлычет у тебя в руке. Иногда, чтобы привести человека в чувство, ему надо отвесить пощёчину позвончее. Если бы ваша книга всё-таки увидела свет… Мы закапываемся в будни, как кроты. Вытряхиваем ради дел-однодневок из памяти подлинные сокровища. Не ценим простых и ставших привычными вещей. Я повторяю давно известные банальности... Пускай! Ну и что с того!? Эти свидетельства из Эр-Рияда – не дешевый вымысел каких-нибудь призванных будоражить застоявшуюся кровь конторских служащих триллеров и остросюжетных детективов. Нет! Они не просто пощекочут чуток нервы без всяких последствий, а может и правда заставят кого-нибудь оглядеться. Вдохнуть с наслаждением воздуха. Я очень рад быть не особенно известным, толстым, начинающим седеть архитектором, лишь три раза за всю жизнь выбиравшимся из родных мест, слушая вас, сэр. Наверное, это эгоистично. Неправильно. Немилосердно думать об этом, когда там, в Аравии, был жестоко убит мальчик и дочь мэра, и ещё много разных людей. И, тем не менее, я сознаюсь. Мне куда больше, чем час назад, нравится каюта, не особенно то и жмёт левый ботинок. …Прошу прощения, сэр, я так заболтался. Продолжайте, прошу вас. - В тот вечер в городе были взрывы. Жертвами стали 30 наших солдат – десятая часть от потерь во время штурма. Эти безумцы, мерзавцы-фанатики подорвали сами себя и обрушили целых два дома. Наших парней погибло 30, а жителей Эр-Рияда больше сотни. Тогда я понял, почему мы должны продолжить наступление, за что мы на самом деле здесь сражаемся. За нефть? Нет, она уже в безопасности, как и наливные терминалы в портах. За территорию? Кому нужна эта вонючая мёртвая пустыня-убийца? За престиж и славу империи? Возможно. Но самое главное – не это. Мы отстаиваем здесь цивилизацию. Это только кажется, что её от дикости и варварства отделяют века. Если бы! Куда чаще цивилизацию от варварства отделяют штыки! Мы воюем здесь в Аравии против древней, восточной, вавилонской тьмы. Против кровавого, безумного бешенства фанатиков. Воюем, потому что так этого оставлять нельзя. И я поклялся тогда, что пойду за принцессой, за нашей Британской Львицей хоть на край света, хоть в пасть сатаны, чтобы люди в Сиднее, услышь они то, что я рассказал сейчас про этот город смерти, спросили бы: «Из какой это сказки, сэр? Очень занимательная легенда, надо будет прочитать на досуге». Не знаю, как я заснул в ту ночь, но вот в чём я был уверен твёрдо – когда завтра мы двинемся на Бурайду, я буду в первых рядах наступления… На практике вышло немного иначе. Когда утром до нас добралось подкрепление, то впереди было решено пустить найтмеры, а мне, напротив, так уж вышло, предстояло с другими ребятами прикрывать тыл. Принцесса на этот раз не выступала с напутствием – было просто отдано несколько приказов. Теперь она не сомневалась в нас, а значит, во вдохновляющих фразах, в общем-то, не было необходимости. Мы сами знали, что должны идти вперёд. А может быть, причина крылась и не в этом, а в банальной усталости – нашему командиру поспать этой ночью не довелось: переговоры с частями на побережье, с авиационным командованием, подготовка утреннего выхода из города, которая, разумеется, должна была проводиться ночью. И ещё принцесса посетила раненых – тех, кто пострадал при штурме и во время взрыва после него. …Что-то случилось, сэр? - А? Нет-нет, я просто… - Вы так резко потемнели. - Да, наверное. Вспомнил одного родственника. Красавчика Бенджи. То есть, конечно, Бенджамина Харта - это мой двоюродный дед по линии матери. Он… Собственно, это нельзя, наверное, назвать ранением. Скорее травмой. Он в юности устроился работать на железную дорогу – а в те годы ещё были в ходу паровозы… Произошла авария. Я, скажу честно, никогда не вдавался в детали – не могу точно описать, что же именно там стряслось. Знаю только – вины за моим двоюродным дедом не было. Так или иначе, взорвался перегретый паровой котёл. Бенджамин Харт был помощником машиниста. То есть находился прямо там, в эпицентре. Он выжил, сэр. Единственный из тех, кто был в кабине локомотива. Но я не назвал бы это везением. Его страшно обожгло… обварило… Короче говоря, изуродовало вырвавшимся паром. Так он, собственно, и сделался Красавчиком Бенджи. Его левый глаз перестал видеть, что-то сделалось с мышцами лица, кожа тоже сильно пострадала... Он был хорошим человеком, сэр. Бенджамина Харта нет в живых… сейчас скажу… девять с лишним лет. Мой двоюродный дед скончался в 77, прожив инвалидом большую часть жизни. И вы знаете, Джеймс – он не озлобился. Да! Умудрился как-то обойтись без ядовитой обиды на весь свет. Даже научился иронизировать над своим прозвищем, хотя поначалу его ненавидел, тем более, что до аварии был достаточно хорош собой. Эх-эх-эээ… Есть, как правило, у людей то, что они считают своим, как это говорится «маленьким грязным секретом». Нечто в своей биографии, кажущееся неприличным. Постыдным. Мой секрет – я ужасно боялся его в детстве. Красавчика Бенджена. Он регулярно заезжал к родителям в гости, благо жил через несколько кварталов от нас – и потом мне снился. Я был маленький и глупый. Однажды… Хм... Однажды мне привиделся такой кошмар, что я плакал ночью – навзрыд, а чтобы меня не услышали, уткнулся носом в подушку. Промочил её всю едва ли не насквозь. В те годы это казалось мне величайшим позором. Стало моей тайной, о существовании которой я не забывал почти до старшей школы – всё боялся, что кто-то из однокашников пронюхает, а потом меня сживут дразнилками и презрением со свету. Но теперь мне совсем другое видится действительно грязным и гадким. Может быть даже непростительным. Я рассказал отцу о своих страхах. Причём, чтобы не выглядеть в его глазах совсем уж трусом, солгал, будто дедушка Бенджен был со мной груб. Мне поверили, сэр. По крайней мере, папа. Какого-то открытого выяснения отношений не произошло – и очень жаль, потому что тогда мой обман, вероятно, раскрылся бы. Просто отец постепенно достаточно прозрачными намёками дал понять Красавчику Бенджену: ему не рады в нашем доме. И тот сам перестал приходить. Мать иногда перезванивалась с ним, но тоже не слишком часто. У моего двоюродного деда не было своей семьи – думаю, понятно почему… Я буквально заставил себя приехать к Бенджамину Харту на 70-летний юбилей. Верите ли, так не хотел, что начало дёргаться веко – со мною подобного отродясь не случалось. Мне хватило пары часов общения, чтобы понять, насколько я был предвзят и неправ... Мы потом ещё не раз виделись, играли вместе в бридж. Красавчик Бенджи был настоящим мастером – я выигрывал в лучшем случае одну партию из десятка. Впрочем, всё равно сам процесс игры доставлял огромное удовольствие. Он давал мне очень умные и тонкие советы, когда я судился с работодателем – одной строительной фирмой, название которой вам вряд ли что-то скажет, тем более она как раз лопнула тогда. Научил меня правильно варить и пить мате – уж не представляю, откуда сам это узнал. А потом его не стало – и я ему так и не признался… Почему сейчас всё это вам рассказываю, сэр? У меня нет ответа. Наверное… Эти ваши истории затронули во мне что-то. Когда тебе так откровенно излагают всё – переживания, движения души, поневоле хочется… отозваться равноценно? …Мда. Вы мне – о сражениях, пехоте, найтмерах, о варварстве – и об отваге. А я вам – про несправедливо обиженных родственников и ещё бог знает что! Извините меня, Джеймс. Просто вы поинтересовались, а мне показалось неуместным лукавить сейчас, даже из вежливости. - Это хорошо. То, что вы облегчили совесть. И ваш двоюродный дед, сэр – это был достойный мужчина. Мир его праху! - Мне хватило одного-единственного уродливого лица, чтобы с перепугу совершить подлость. А вы насмотрелись на них столько! Да и принцесса тоже. Посещение госпиталя… Вот что говорить человеку, который, к примеру, узнал, что ему отрезали ногу до колена? Навсегда. И ведь он там такой не один! Раз, два, три! Ещё койка. Страшно. Не завидую я вашей Львице, Джеймс… Надеюсь вы не сбились окончательно с мысли из-за моих сумбурных излияний? - Нет. Между прочим… В то утро у неё – я имею в виду принцессу - действительно был мрачный вид: впервые с начала нашего похода. Но не из-за раненых. Я только недавно узнал, что немного подточило тогда броню Её Высочества. Той же ночью совместно с жителями города проводилось опознание среди пленных махдистов: вычисляли авторов навсегда запавших мне в память кошмарных монументов - палачей, по итогам работы которых возникли пирамиды. Уже после визита в госпиталь Корнелия Британская председательствовала на военном трибунале. Не знаю, всех ли удалось изобличить, но тех, на кого указали жители Эр-Рияда, как на убийц, расстреляли. Слишком лёгкая смерть для ублюдков, но наше соединение спешило возобновить поход, так что сооружать виселицы времени не было. Да и не хотели мы прибавлять к прочим городским «красотам» подвешенные к фонарям и вывескам тела. Пуля в затылок... Я первый, кто скажет, что стрелять в безоружного - гнусность, но не думаю, что те из ребят, кому выпал жребий, колебались и испытывали угрызения совести. Полноценного суда, конечно, не было. Её Высочество взяла всю ответственность на себя... - Не думаю, что кто-нибудь сильно скорбел о казнённых. - Вы правы. Впрочем, большинство простых солдат, тогда вовсе не знало об этом. Мы бодро и даже с песней двигались на северо-запад, уверенные в своей победе. Никто и вообразить не мог тогда, сколько ещё испытаний нам предстоит. От Эр-Рияда до Бурайды 317 километров – эту дистанцию мы преодолели за пять дней. Нас теперь стало больше – Эр-Рияд покидало уже два полка найтмеров, что суммарно составляло примерно 70 машин, а также свыше 5700 человек в пехотных подразделениях. Это была, пожалуй, самая весёлая часть похода. Никто не сомневался в успехе, все хотели поскорее стряхнуть с себя тяжёлое впечатление, оставленное Эр-Риядом и его «достопримечательностями». К тому же вашего покорного слугу повысили в звании до штаб-сержанта, что, не скрою, тоже несколько подняло мне настроение. Я окончательно утвердился в качестве самостоятельного хозяина во вверенном отделении, ближе сошёлся с парнями, больше о них узнал. Та ещё, конечно, была хулиганская банда! Нет, сэр, не в смысле нарушений дисциплины — посмотрел бы я на того, кто попытался бы распоясаться у Джонатана Монка! Да и у меня, в общем, тоже. Просто… Не знаю уж почему, но как-то так получилось, что в моём отделении собрались сплошь записные балагуры и весельчаки. Только Дерек Трейсман, пулемётчик, был суровый малый — это при том, что у него родной брат профессионально работал в цирке! Не клоуном, правда, гимнастом. Фила Уокера мы прозвали Школьницей, поскольку он чуть что хихикал, будто стесняющаяся всего на свете девчонка. Рыжий Клемнент Колбек поймал и таскал с собой в старой жестянке из под кофе скорпиона – говорил, что хочет непременно подложить его самому Махди. - Хорошая компания. Ну а капрал по имени Джонни, которого все именовали Чижом – видимо за живость характера и вечную любовь что-то насвистывать, этот, пожалуй, был первый из всех. Забавный малый. Он был родом из Карибского бассейна и успел заработать себе там кое-какие проблемы с законом, так что, как сам Джонни говорил, выбор был только между тюрьмой, армией и отшельнической жизнью нового Робинзона на одном из бессчётных островов тех мест. И, хотя последнее, конечно, смотрелось соблазнительно, Чиж остановился на военной службе, так как по его уверению здесь можно было неплохо набить карманы, а затем выти в отставку уважаемым и небедным человеком. Причём, уверяю вас, сэр, наша неунывающая птаха отнюдь не имела в виду воровства. Я готов подтвердить под присягой, что Джонни ни на шиллинг не нагрел армию, а тем более своих товарищей. Где при этом Чиж рассчитывал найти богатство в пустыне, никто из нас не знал, как не ведал этого, похоже, и сам Джонни. Но если кто решался спросить его прямо, то в ответ он делал такое горделивое и уверенное выражение лица и так презрительно смотрел на окружающих, что в этот момент никто не мог усомниться: уж ему непременно, в отличие от прочих остолопов и простаков, удастся стяжать, маршируя по Аравии, никак не меньше ценностей, чем было в пещере Али Бабы! Именно этот неугомонный капрал научил нас варить яйца, закапывая их в песок, который мы с горкой насыпали на металлическую крышку одного из ящиков – останавливаться то нельзя - а ящик выставляли на солнце. Именно он показывал нам потрясающие карточные фокусы, а порой и играл с теми, кто не боялся рискнуть – Джонни не знал поражений. Очевидно, потому, что, выражаясь дипломатично, никогда не доверялся случаю – а если попроще, он всегда мухлевал. Я, признаюсь, смотрел на всё это баловство сквозь пальцы, поскольку оно здорово сбивало градус напряжения, скрашивало предельно однообразные будни в пустыне. Но могли найтись и другие, вышестоящие командиры, с менее лояльными взглядами. Так как карты были строго запрещены, Чиж вынужден был их прятать. Со временем это тоже превратилось в очередное представление. Джонни подбегал к какому-нибудь солдату, порой даже не из нашего отделения, уверял его, что видел у него карты и с видом напускной суровости капрала начинал досмотр. Каково же было удивление ошарашенного бойца, когда искомое непременно находилось у него под каской, в сапоге или ещё где-нибудь. До сих пор ума не приложу, как Чиж это делал… - Ха! Ну конечно при помощи магии, сэр! - Надо думать… А ещё наш Джонни ужасно страдал от отсутствия спиртного: «Дикость! Варварство и кошмар!» – вопил он, когда речь заходила об исламском сухом законе. Но не тот был человек Чиж, чтобы с чем-нибудь так сразу смириться – он разузнал, что из фиников, которые мы порой находили в немногочисленных оазисах пустыни, а часть везли с собой ещё из Эр-Рияда, можно делать спиртную настойку. Я, к слову, собирался на корню пресечь всё это безобразие, несмотря на дружное негодование ребят из отделения — и ещё пары соседних, которым Джонни успел растрезвонить о своём плане. Но в итоге аж капитан Портал проявил, так скажем, весьма живой интерес к идее… Из-за того, что мы продолжали удаляться от баз снабжения, а вода, которой пользовались местные, была зачастую мягко сказать не стерильна, действительно существовала потребность найти способ производить дистилляцию и очистку. В общем, алкогольный эксперимент решено было в итоге провести под этим благовидным предлогом, а мне пришлось уступить. Капрал, всеми правдами и неправдами добыв нужные детали и собрав соответствующий агрегат, тут же начал гнать какую-то мутную бормотуху, которую прозвал «Радость бедуина». Варил и фильтровал он её всё время похода до Бурайды, а потом ещё сколько то после. В день, когда, по его мнению, настойка достигла нужной кондиции, он сиял, словно новенький пенни. Хоть Чиж и делал иногда вид, но на самом деле был отнюдь не жадным – свою порцию «Радости бедуина» получила чуть не вся тыловая колонна. Ха! Да уж, сэр! Помню как сейчас! Получила, попробовала — и немедленно сплюнула! От того ли, что действовать ему приходилось всё-таки полуподпольным образом, или по какой иной причине, но жидкость у Джонни получилась исключительной мерзости, за что немедленно была переименована в «Мочу бедуина». На какое-то время она даже пошатнула популярность весельчака Чижа среди бойцов. Джонни долго оправдывался, сочинил легенду про диверсию махдистов, которые не пожелали делиться рецептом чудо-напитка с неверными и подсыпали туда ночью что-то гадкое, а потом о пойле все забыли. Забыл и я, но после не раз вспоминал с благодарностью – позже эта самая «Моча бедуина» сослужила мне очень хорошую службу… - Какую же? - Не спешите, сэр. Всему своё время. В Бурайду мы вступили ночью. Без боя. Город был тих. Слишком даже, подозрительно. Эх, если бы мы были тогда чуть более сосредоточены! Скольких бы… Но что теперь говорить? Мы вошли в Бурайду и двинулись по улицам, сперва настороженно, но потом всё смелее и вольготнее. Все были уверены в том, что слава принцессы и её отряда – наша слава, просто стала так велика, что махдисты предпочли сбежать без боя! Несколько жителей, встреченных нами, вроде бы даже подтвердили эту версию. Солдаты огласили воздух радостными криками, вроде «Победа!», «Жалкие трусы!» и другими, включая куда менее пристойные. Её Высочество была не столь благодушна, но враг и в правду отсутствовал – несколько отрядов прочесали город и ничего подозрительного не нашли. Солдаты устали от перехода. Был отдан приказ размещаться по квартирам и отдыхать. Все немедленно исполнили его и уснули крепким сном, кроме, разумеется, часовых. Если бы не они, то нас бы ждала катастрофа. В 4 часа ночи прогремели взрывы. А затем в город ворвалась орда. Махдисты начали внезапную ночную атаку на Бурайду! Мне никогда не забыть фантасмагорического зрелища, жуткой картины: я просыпаюсь от криков и грохота, выглядываю в окно и вижу как по улице, отстреливаясь, бегут двое солдат, а за ними несутся шестеро всадников с кривыми саблями, один из которых держит в левой руке за волосы голову какого-то несчастного из числа наших бойцов. Воистину в ту ночь на улицах Бурайды столкнулись не армии – эпохи! Потом окажется, что врагов было не так уж и много (по крайней мере, по сравнению с нашими предыдущими битвами) — всего 10 тысяч, но, по моим ощущениям именно тогда мы были как никогда близки к поражению. В жизни я раньше так молниеносно не одевался. Тут же — кинулся с револьвером в руках вниз, на первый этаж домишки, в котором провёл столь недолгий постой. Мне удалось подстрелить со спины трёх кавалеристов, проносившихся мимо окон. Остальные ускакали. К сожалению тем двоим нашим парням, что я видел из окна, было уже не помочь… Главной проблемой в ту ночь была неразбериха и, следовавшая за ней по пятам паника. Солдаты выскакивали (многие полуодетые) из домов и палаток, линии обороны не было – бой шёл всюду, город был нам не знаком и никто не понимал, куда нужно прорываться. - Но что произошло? Измена… - Хороший вопрос. Кое-кто действительно кричал о предательстве, многие поносили часовых. Как оказалось после – несправедливо. Взрывы прогремели именно около двух наблюдательных постов на главных дорогах из города, а сразу за ними последовала атака. Выжившие честно отстреливались из пулемётов, но довольно быстро все были убиты надвигающейся массой врагов. Лишь одна застава сплоховала… Хотя, с другой стороны, может быть противник на сей раз оказался на высоте. Это были убийцы. Ассасины, сэр! Тихие убийцы в чёрных балахонах и с кинжалами, передвигающиеся как бесшумные тени в своих войлочных башмаках. Они умудрились незаметно прокрасться к самой позиции наших ребят и в одном стремительном броске-приступе перерезать всех. - Я думал, ассасины исчезли ещё в Средневековье. - Я тоже, сэр. Я тоже… Тут и там в городе пылали пожары. Все боялись, что в разных местах врагом заложены ещё мины и бомбы. Я, кое как собрав вокруг себя отделение и ещё с дюжину бойцов, начал постепенно продвигаться в сторону мечети – по рации раздавались призывы о помощи, умоляли скорее привести подкрепление. Черт дери! Я даже и не помышлял о том, что эти ублюдки захватили рацию одного из убитых офицеров и организовали ловушку! Кто бы мог подумать, что некоторые из них способны так чисто говорить по-английски! Когда мы почти добрались до мечети, а продирались мы с боем, только что просившая помощи рация пожелала скорой смерти неверным псам, а следом из-за поворота, за которым мы рассчитывали увидеть дружественные каски, на нас налетела чуть ли не сотня конных и пеших махдистов. Пятерых ребят из тех, что были тогда со мной, подстрелили и зарубили почти сразу, Трейсмана и Херрона ранили. Мы чудом втиснулись в проулок, в котором оказалось зажато ещё с десяток наших солдат с пулемётом. Враг, словно бы замедлил преследование, опасаясь истребительного огня. Но стоило нам обрадоваться, как пулемёт чихнул и замолк – лента кончилась, а больше патронов не было! Кто-то громко выругался. С вражеской стороны послышался дикий смех – мы были обречены: в тупике, со всех сторон обложенные противником, радикально превосходящим нас числом и занявшим выгодную позицию. Вот уже кони махдистов пошли галопом на нас. Усатый капрал слева от меня – у него ещё сильно кровоточило правое плечо, так что весь рукав покраснел - сказал: «Смотри ка! Похоже, если выживу, носить мне алый мундир!». А потом прибавил шепотом: «Помоги нам всевышний». И тут откуда-то сверху, прямо с неба между нами и врагом приземлилось что-то огромное, смотревшееся в свете луны, словно какой-то монстр из далёкого прошлого мира, вроде тех, кости которых я видел в детстве в музее естественной истории. Найтмер! И тут же – шквал огня! Потрясающе стремительный для машины такого размера манёвр! Неостановимый напор! И всё же он рискует – врагов много, тупик узок, в найтмер летят бронебойные гранаты – лишь чудом он уворачивается от них. Но вот противник выкатывает пушку – похоже, трофейную - её силы хватит, чтобы стереть нас с лица земли. Меткий выстрел ложится чуть слева от орудия, и неприятельский расчёт, оглушённый, на пару мгновений теряет ориентацию – этого достаточно, чтобы их разорвали в клочья спаренные пулемёты найтмера. Многотонная машина просто танцует, сея вокруг себя смерть. Враг бежит! Мы спасены! Найтмер вот-вот уедет, и тут я понимаю, что мне нужно предупредить о вражеской хитрости с рацией и о том, что у мечети поджидает не друг, нуждающийся в помощи, а махдисты. Сам я в горячке боя остался без средств связи, и потому знаками показываю пилоту машины, чтобы он выглянул из кабины и выслушал меня. Люк открывается, я объясняю суть дела, а сам поражён и едва могу говорить. Наш спаситель ни кто иной, как сама Корнелия Британская! Прямо сейчас, здесь принцесса империи рисковала жизнью, чтобы выручить кучку простых солдат - и в том числе, чтобы спасти меня. - Но… При всём уважении – разве это не было случайностью? Едва ли Её Высочество намеренно искала ваш маленький отряд. Вы, если я верно понял, никак о своём положении не сигнализировали. Вас никто не посылал в тот проулок, чтобы потом там искать. Везение. Удача. Вот благодаря чему вы уцелели. - К чему вы клоните!? Я не понимаю! Что вы хотите этим сказать!? - Не горячитесь, Джеймс. И прошу прощения, если высказанные мною соображения вас задели. Я просто раздумывал над… вопросами жизни и смерти, если хотите. То, как вы рассказываете об этой ночной атаке. Опять же, извиняюсь, заранее – вдруг до меня просто что-то не дошло – но выходит так, будто в случившемся нет конкретных виновников. Все делали то, что должны были – и, тем не менее… Сперва такой подход показался мне странным. Вызвал даже, если угодно, внутренний протест. Но потом я решил – что если так оно и есть? Слепой рок вершит… Возможно именно это – естественное состояние вещей в мире? В природе? Просто мы, люди, вносим всюду свою упорядоченность. Выстраиваем такую среду, где ничего плохого не может случится, если кто-нибудь не допустил ошибку, или халатность – потому что за каждым предметом, зданием, процессом, в котором участвует человек, стоит работа других. Почему ваша группа спаслась, а, допустим, те несчастные кого преследовали по улице кавалеристы, которых вы видели, когда проснулись, – нет? Конечно, можно набросать некий набор причин – они обязаны существовать. Но ведь вы сами их не сформулируете точно и наверняка! Вот я делал эдак, так и ещё вот то – и потому пережил ночь нападения, а те, кто нет – погибли. - Кхем! …Теперь яснее… Ну, на самом деле можно попытаться. Поговорить про готовность, собранность, тактические навыки. Только ради бога, при чём тут принцесса!? Наверное, она не искала нас… меня – да и кто я, в конце концов, такой? Это и правда рулетка. Могло бы подфартить другим, а у вас бы сейчас был менее болтливый сосед. Ерунда! Суть совсем в другом! Мы, или кто-то ещё… Её Высочество без колебаний, осознано – и вот тут уж никому на свете меня не переубедить – стала щитом между махдистами и нашим братом: обыкновенными Джеймсами, Джонами, Джеками, которых тянут в пехоте лямку многие тысячи! Сменными деталями военной машины. Я уже сказал, сэр, что это по-настоящему поразило меня тогда. До какой-то особенной звонкости и восторженной дрожи. Не то чтобы раньше я сомневался в её храбрости. Но просто отвага - одно. И совсем другое - приоритеты, готовность положить всё на чашу весов ради... Опять же, прежде уязвимость нашей Львицы всегда оставалась абстрактной. Вроде и жаркие бои, и она сама - на переднем краю. Да только всё точно рассчитано, выверено. Эдак знаете, как когда по-настоящему талантливый циркач-канатоходец выступает под куполом - кажется что всё-то ему легко. Мастерство всегда скрадывает для зрителя подлинную меру опасности. Ну и сам статус представительницы императорского семейства, конечно... Мало ли какие на самом деле меры приняты, а мы, люди простые, их не видим и не понимаем? Тут, посреди грязного узкого закутка между этих их восточных глиняных стен, стало понятно, что никакой незримой преграды нет. Что она прямо тут, вместе с нами. Такое открытие. Чувство было, словно ангел небесный к тебе снизошёл. Простите, сэр, да видно вам до конца не понять... И я, наверное, все не теми словами, не точно, не полно объясняю. Просто быть там тогда нужно было, чтобы... У всех в те минуты кровь кипела - ярость, испуг - всё вперемешку. А Её Высочество так спокойно, сдержано поблагодарила меня за информацию и унеслась из переулка на улицу. Дальше, дальше, а за ней уже летят один за другим новые найтмеры… Мы всё же выиграли этот тяжёлый бой. Изолированные группы наших бойцов не забыли о выдержке и воинской науке. Островки сопротивления постепенно сливались воедино, враг стал нести всё большие потери. Принцесса во главе отряда найтмеров один за другим деблокировала загнанные противником в угол группы наших солдат, а потом мы перешли в контрнаступление. Немногие из махдистов сумели выбраться из Бурайды на рассвете. Мы лишились в ту ночь пять сотен бойцов убитыми и почти стольких же ранеными, но неприятель был разгромлен! И всё же ситуация сложилась тяжёлая: неожиданный удар застал нас врасплох, мы понесли большие потери, чем если бы нам самим пришлось брать город штурмом. А главное у нас почти закончились боеприпасы и медикаменты – ночная битва потребовала много и того и другого. Идти вперёд без пауз и остановок, как мы двигались от самого Эль-Хуфуфа, больше было нельзя. Да и нужно ли? После того, как Бурайда всё же осталась за нами, у бывшей приморской группировки махдистов не осталось даже гипотетических путей к отступлению и шансов на спасение. Они потеряли веру. Начали сдаваться! В это же самое время пришла весть ещё более радостная, не оставившая и следа от ночных кошмаров – 10 дивизий, посланных из метрополии, вошли на транспортных судах в Персидский залив. Высадка вот-вот начнётся и тогда уже ничто не спасёт махдистов от полного уничтожения! Всё это мы узнали на следующий вечер после битвы, и многие из нас посчитали, что кампания для нас почти уже окончена. Многие, но не все. Британская Львица думала по-другому. И оказалась права. У Махди ещё был один шанс – вмешательство третьей силы. Махдисты вышли на границу с принадлежащей Континентальному блоку Сирии, что ещё более увеличило поток оружия и помощи, но Иерусалим – тот предлог, который мог запустить международный кризис - оставался за нами. Впрочем, враг уже стоял под его стенами. Высшее командование, понимая всю рискованность обстановки, перебросило в город все силы, какие только были в Иордании и Палестине, на Родосе и даже Мальте, но и этого могло не хватить. Нужно было спасать Иерусалим. Но как? Отвлечь врага. Создать такую угрозу его тылу, от которой он не сможет отмахнуться. Такую, которая заставит его повернуть назад. А для этого нам опять нужно было наступать. Так говорила Британская львица. И мы не могли не пойти за ней. В Бурайде мы провели три дня, встретили подкрепление – два батальона со средствами усиления, всего чуть больше полутора тысяч человек - и вышли на северо-запад к Хаилю… Проблема снабжения продолжала оставаться ключевой. И здесь нас спасла находчивость принцессы и сила нашей авиации. Местность по дороге к Хаилю была ровная как стол, и это навело на мысль о том, что на такую поверхность можно совершить посадку с воздуха. Пусть, к сожалению, это не могли быть самолёты – они уже не сумели бы взлететь, а лишь планеры, и привозили они, соответственно, необходимый минимум. Ничтожный запас, но его должно было хватить до предместий Хаиля. Этот город был чуть ли не единственным местом в этой пустыне, где что-то росло, оазисом. Почва даже позволяла выращивать пшеницу. Зерно возделывалось, собиралось и отправлялась на склады в пригороде, где по этому случаю были большие бетонные полосы, которые могли всё же выдержать вес самолёта. Теоретически. С вероятностью 50% и при условии, что ничего не испортит враг… Не сказать, чтобы те дни, когда мы добирались до Хаиля, были самыми сытыми и приятными в моей жизни. Впрочем, некоторую скудость и однообразие рациона вполне можно перенести. Куда сложнее было с топливом. Планеры, в общем, справлялись неплохо, но порой всё же приземлялись не без некоторых приключений и поломок. В этих условиях грузить горючие материалы можно было только с такими мерами предосторожности, что сам их объём радикально уменьшался. От топлива же зависел наш главный козырь – мобильность. Радовало одно – за всё время пути врага не было. Если только не считать за него безмолвную и величественную пустыню. Всё же и силы махдистов оказались небеспредельны! Они не могут нести такие потери и вновь восстанавливаться теперь, так как раньше. Так мы думали, когда в бинокли стали видны окрестности Хаиля, мирные и пустые. В город вступали настороженно, без той радости и возгласов, которые были в Бурайде – опыт научил нас не доверять видимости. Но в этот раз ничего подобного памятной ночной атаке не произошло – враг здесь уже был на это не способен. Было другое…